ВСЕ, У КОГО БЫЛИ СИЛЫ

— Вот, жена, это — студенты, члены югославского «Сокола», — взволнованно сказал мне муж, придя с вокзала Вильсона.

— В самом деле? — с недоверием спросила я.

— Мне сказала это пани Шрамкова, и еще она просила передать тебе привет. Этим ребятам негде жить. У них нет отметки о прописке.

Я присела на диван, и мы начали обсуждать, где нам разместить их.

— Жаль, что мама сейчас у нас, — вздохнул муж. Дело в том, что зимой, с ноября до мая, у нас жила моя старенькая мама.

— А если спросить у других ваших сестер? — Он имел в виду сестер милосердия из добровольного общества Красного Креста; я была председателем его жижковского отделения с 1935 года, а пани Моравцова — его секретарем.

— Можно попытаться. Если пани Шрамкова просит…

Сестра Шрамкова была председателем общества сестер милосердия всей Праги. Жила она на Смихове. Муж ее преподавал в политехническом институте. Мы, женщины из всех пражских районов, собирались у них раз в месяц, делились новостями, решали, чем необходимо заняться. Мы доставали, например, продовольственные карточки для тех, кто жил без прописки. У нас дома телефона на было, а у Моравцовой он был. Поэтому сестра Шрамкова всегда звонила ей и давала указания, а Моравцова сообщала их мне. Дел хватало. Например, осенью 1938 года для беженцев из Судет мы устроили рождественские праздники, организовали сбор одежды и денег.

О наших встречах у Шрамковой мало кто знал. Однажды я взяла туда с собой и Моравцову. Как-никак она была наш секретарь и должна быть в курсе всего. Собралось нас четырнадцать или пятнадцать женщин, а Шрамкова пригласила еще женщину-медиума. Она была нам незнакома. Моравцова спросила ее о своем сыне. Дело в том, что старший сын Моравцовой находился за границей; когда пришли гитлеровцы, он работал в Маковицах, оттуда и исчез. О нем ничего не было известно. Был у нее еще и младший сын Атя. Он иногда заходил к нам. Когда старший сын бежал за границу, Моравцова долго плакала.

Моравцова сказала гадалке:

— У меня есть сын, но я не знаю, где он.

А гадалка ответила:

— Он в испачканном комбинезоне. Служит в авиации…

Честное слово, буквально так и сказала. А потом еще добавила:

— Будет совершено покушение, и много людей погибнет.

Мы все прямо остолбенели.

Когда мы расходились, Моравцова уже в дверях сказала:

— Если могу быть чем-нибудь полезна, я в вашем распоряжении.

И вот зимой 1942 года — кажется, в феврале, точно не помню — приходит на собрание к Шрамковой сестра с Высочан (звали ее, кажется, Пискачкова) и говорит нам, что нужна подпольная квартира для каких-то молодых людей.

— А что они за люди? — спросила Шрамкова.

Пискачкова покраснела и не ответила; наверное, потом отговорилась тем, что выяснит подробности, или сказала об этом Шрамковой один на один после того, как все мы ушли. Через несколько дней Шрамкова позвонила Моравцовой, чтобы та передала мне, что я должна прийти в такой-то день на вокзал Вильсона в десять утра — она мне хочет что-то сказать. Только я как раз в это время была занята в школе — зубной врач вместе со мной проводил осмотр, и я не могла пойти. Поэтому послали туда мужа. Когда он вернулся домой, то сообщил мне, что мы должны найти жилье для студентов-югославов из общества «Сокол». Я ему и говорю, что квартира-то у нас мала, да и мама тут. В это время пришла Моравцова и сразу к мужу:

— Чего хотела Шрамкова?

Муж ей все рассказал.

Моравцова с готовностью обещала все устроить, сказала, чтобы мы не беспокоились. Все заботы по этому делу она взяла на себя, Моравцова сказала еще, что у нее есть знакомые, которые ей помогут. Она воспрянула духом, а глаза прямо засветились. Я знала ее несколько лет, она всегда была добра и неутомима, хотя несла непосильную ношу.

Многие из нас делали, что могли, — все, у кого были силы.