МАЛЫЙ ДВОР

МАЛЫЙ ДВОР

В последние годы жизни Ахматову окружал королевский двор, пусть маленький, бедный, но зато с настоящей королевой. Свой двор был и у Льва Николаевича. Он мог бы соперничать и с ахматовским. Вот именно – мог бы. А на самом деле попал в тень ахматовского. Это не случайно. Анну Андреевну окружали почти исключительно профессиональные литераторы и литературные редакторы, а при дворе «дофина» их, в общем-то, не было. В его окружении не нашлось новой Лидии Чуковской. Разрозненные воспоминания Дмитрия Балашова, Ольги Новиковой, Людмилы Стеклянниковой, Айдера Куркчи не могут заменить труд профессионального литературоведа и редактора. И все-таки они дают некоторое представление о «застольных беседах» престарелого ученого, его образе жизни, вкусах, быте, о его друзьях, его приближенных.

Савва Ямщиков, уникальный художник-реставратор, был, конечно, не учеником, а приятелем, даже другом Льва Гумилева. Они познакомились летом 1968 года, когда Лев Николаевич приехал в Псков к Всеволоду Смирнову.[44] Смирнов как раз работал над памятником Ахматовой – большим чугунным крестом. Ямщиков почти каждый вечер заходил к Смирнову в гости, там он и повстречался с Гумилевым и его женой.

Застолье у Смирнова было устроено на древнерусский манер: вместо фарфора и хрусталя советских сервизов – старинные чаши и братины. Меню было под стать посуде. Ели мясо, купленное на псковском рынке и поджаренное на кузнечном горне, подавали кузнечный суп: «В ведро бросали всякую всячину: сосиски, рыбу, капусту, томатную пасту, ветчину, лук… Варился суп на кузнечном горне, подавался в изобилии, съедался с наслаждением». Гумилев с ностальгией будет вспоминать эту трапезу. «Такой еды, как в Пскове у Всеволода Петровича, ни в одном ресторане не подадут», — передает его слова Ямщиков.

Ямщиков и Гумилев расстались друзьями. Очевидно, они не виделись несколько лет; по крайней мере на Московском проспекте Ямщиков не бывал, а новую квартиру Гумилева, напротив, знал очень хорошо: «…одним из самых притягательных мест (в Ленинграде. – С.Б.) была коммунальная квартира на Большой Московской, рядом с Владимирским собором и Свечным переулком Достоевского».

Благодаря жене Ямщикова, балерине Кировского театра Валентине Ганибаловой, Лев Николаевич с Натальей Викторовной иногда выбирались на балет, хотя вообще-то Гумилев театралом не был, а музыку не любил.

С шестидесятых годов Гумилев был знаком и с Айдером Курк чи, сыном преуспевающего советского архитектора, старшим научным сотрудником Института истории архитектуры. Не уверен, что их отношения можно назвать дружбой, скорее это было деловое сотрудничество, от которого Айдер Измаилович со временем извлек много пользы. Со своей стороны Куркчи устроил Гумилеву несколько публикаций в журнале «Декоративное искусство».

Наконец, в окружение Гумилева входил и его непосредственный начальник Сергей Борисович Лавров, получивший кафедру после смерти профессора Семевского. Это был элегантный и очень представительный мужчина в твидовом пиджаке. Лавров занимался экономической географией Западной Германии, бывал за границей, читал лекции в Гамбурге и Западном Берлине, дружил с гроссмейстером Корчным. Студентки влюблялись в умного, элегантного и еще довольно молодого профессора.

На рубеже шестидесятых и семидесятых Лавров был секретарем парткома Ленинградского университета. Даже оставив эту должность, он сохранил и связи, и умение ориентироваться в «политической» обстановке на факультете, в институте, университете. По крайней мере даже эмиграция его друга Виктора Корчного в 1976 году не так уж сильно повредила его карьере.

В отличие от других покровителей Гумилева – академика Трешникова, директора Арктического института и президента Географического общества, и профессора Красильникова, проректора ЛГУ по науке, — Лавров бывал у Гумилева в гостях и даже принимал гумилевские идеи (правда, выборочно). Неслучайно именно Лавров станет одним из первых биографов Льва Гумилева.

В восьмидесятые годы Гумилев подружился с Александром Михайловичем Панченко, известным филологом, будущим академиком, сотрудником славного Пушкинского Дома. Панченко учился в Ленинграде и Праге (в Карловом университете). Его научным руководителем был академик Лихачев. К восьмидесятым годам Александр Михайлович имел репутацию выдающегося специалиста по истории культуры Древней Руси. Общение с ним повлияло на поздние работы Гумилева, посвященные как раз древнерусской истории.

Панченко не разделял многих воззрений Льва Николаевича на историю. Они сходились в редких случаях: историческое значение Александра Невского, опричнина Ивана Грозного, признаки фазы надлома в России XIX века и т. п. Но татаро-монгольское иго Панченко упорно называл не «союзом» и не «симбиозом», а именно игом.

Как ни удивительно на первый взгляд, Панченко и Гумилев даже написали книгу – «Чтобы свеча не погасла». Это вообще единственная книга Гумилева, написанная в официальном соавторстве. Правда, книга на самом деле была не написана, а, очевидно, составлена из фрагментов их научных статей и монографий. Диалога двух ученых не получилось, не вышло и спора: Панченко уходил от столкновения со своим другом, а Гумилев не настаивал.

Гораздо лучше получилась беседа Гумилева, Иванова и Панченко, опубликованная в шестой книжке журнала «Литературная учеба» за 1990 год.

В 1992 году Александр Михайлович напишет предисловие к последней книге Гумилева, а в 1994-м подготовит публикацию его переписки с Ахматовой. Тогда Эмма Герштейн обвинит Панченко в необъективности: «К сожалению, в комментарии и вступительной статье академика теплое чувство дружбы взяло верх над требовательностью ученого». Эмма Григорьевна не знала, что Панченко был, пожалуй, самым объективным человеком в окружении Гумилева.

За формирование нового окружения Льва Николаевича отвечала, разумеется, Наталья Викторовна. Гумилев был совершенно доволен «кадровой политикой» своей жены, как доволен был и образом жизни, который окончательно установился именно в квартире на Большой Московской. Савва Ямщиков заметил, что Наталья Викторовна «была поистине вторым "я" своего мужа, понимала малейшее его движение, не то что слово».

Атмосфера на Большой Московской напоминала, пожалуй, атмосферу квартиры Ардовых на Ордынке или последней ленинградской квартиры Ахматовой. Лев Николаевич в старости походил на свою мать не только внешне.

Анна Андреевна была приветлива, дружелюбна и гостеприимна с теми, кто ее почитал, ценил, превозносил. Людей, не почитавших ее талант, Ахматова не принимала и не поощряла, она их опасалась. В день ее похорон Наталья Варбанец записала в дневнике: «Она всё боялась, что я напишу про нее мемуары, и порой позировала мне для них. Вообще она меня словно опасалась. <…> М<ожет> б<ыть>, во мне было недостаточно рабского восхищения…» Ахматова, старательно создававшая собственный миф, не терпела даже доброжелательных, но неуклюжих людей, которые касались того, чего касаться не следовало.

Искусствовед и литературовед Эрих Голлербах в одной статье осмелился указать, что девичья фамилия Ахматовой – Горенко. «И как он смел! Кто ему позволил! <…> Дурак какой», — негодовала Ахматова.

В окружении Гумилева тоже оставались только люди, признающие гениальность Льва Николаевича. Из воспоминаний Саввы Ямщикова: «Приезжая в 80-е годы в Ленинград, сначала один, а потом с подраставшей дочкой, я первым делом спешил к Льву Николаевичу – духовно окормиться. Огромной радостью был и каждый его приход на выставки, которые я проводил в петербургском Манеже».

Людмила Стеклянникова назвала своего сына в честь Льва Гумилева. Дмитрий Балашов простодушно пересказывал знакомый нам анекдот, как «в пограничном конфликте с Китаем на Амуре, когда китайская сторона запросила часть нашей территории, кто-то умный выложил на стол переговоров книги Л.Н.Гумилева, доказав историческую необоснованность китайских претензий. И те, неволею, сняли свои требования».

Гумилев даже сердился на Балашова, упрекал его: «Вы, однако, мне, как я ни прошу, критических замечаний не делаете!

— Я учусь у вас, Лев Николаевич! Я читаю ваши работы как учебник и критическим оком взглянуть на них попросту не могу, не тот у меня уровень», — отвечал писатель.

Между тем Дмитрий Балашов был знаком с Валентином Яниным, знаменитым историкомрусистом и археологом, даже консультировался у него. Да и сам Дмитрий Михайлович зря прибедняется. Он добросовестно изучил историю Новгородской и Московской Руси. Но Гумилев его как будто заворожил.

Гумилев и на старости лет очаровывал девушек и дам. Людмила Стеклянникова, в 1981 году редактор литературно-драматической студии Ленинградского радио, еще до знакомства с Гумилевым получила задание подготовить трансляцию гумилевского курса лекций. Работа показалась ей скучной и тягостной, поэтому она засунула лекции подальше в стол, затянув дело. Шло время, торопил главный редактор, и вот однажды зазвонил телефон. Незнакомый сильно грассирующий мужской голос спросил Людмилу Дмитриевну, а затем, не представившись, начал читать Блока:

Я звал тебя, но ты не оглянулась,

Я слезы лил, но ты не снизошла.

Ты в синий плащ печально завернулась,

В сырую ночь ты из дому ушла…

Так Гумилев сразу же и устыдил, и заинтересовал, и не обидел легкомысленную журналистку, и даже привлек на свою сторону.

Впрочем, галантность его была и вполне бескорыстной. Наталья Казакевич вспоминает, как зимой 1984-го Гумилев, еле стоявший на больных ногах, в метро уступил ей свободное место: «Я знаю, сколько мне лет, но не могу допустить, чтобы моя дама стояла».

Но не только и не столько женщин покорял Гумилев. Мужчины, умные, талантливые, самолюбивые мужчины безоговорочно признавали его первенство: «И конечно, это был стол, за которым надо было слушать только Льва Николаевича, — вспоминал Савва Ямщиков. — Негромко, неторопливо, с характерным петербургско-университетским грассированием он рассказывал о теории этногенеза, о книгах, которые пишет, и о своей жизни».

Как и Ахматова, Гумилев был гостеприимен. Гостей первым делом сажали за стол и кормили. Старшеклассник из Новосибирска Андрей Рогачевский впервые в жизни попробовал миндальное печенье именно у Гумилева; в другой раз Лев Николаевич пригласил этого, в сущности малознакомого человека, на обед: «…пили какоето чудесное марочное грузинское вино». Точно так же усаживали за стол и филолога Михаила Кралина (кормили гречневой кашей с печенкой), и, лет восемь-девять спустя, Александра Невзорова, в то время телевизионную суперзвезду.

Впервые я увидел Гумилева как раз в программе «600 секунд»: репортер ел в гостях у Льва Николаевича какой-то супчик. Комментарий Невзорова был, кажется, такой: в этом доме первым делом сажают за стол.

Из интервью Александра Невзорова Дмитрию Гордону 8 июля 2011 года: «…он жил через 3 дома от меня. И я начал по вечерам, поскольку у меня была абсолютно холостяцкая жизнь, к нему просто заходить ужинать. Просто столоваться. Они это все безобразие терпели и даже любили».

Припозднившиеся ученики оставались у Гумилева на ночь. Вячеслав Ермолаев жил тогда на другом конце города, поэтому иногда ночевал в квартире Гумилева. Дмитрий Балашов, случалось, гостил в квартире Гумилевых целыми неделями. У Балашова не было своего жилья в Ленинграде, но ему приходилось работать в Публичной библиотеке, собирать материалы для новых романов о Московской Руси – вот Гумилев и выручал друга. А ведь Лев Николаевич до 1988-го жил в коммунальной квартире. Но он готов был терпеть и некоторые неудобства. Ради чего?

Из беседы Гелиана Прохорова с Еленой Масловой: «…у Льва Николаевича были две главные потребности в жизни. Это, во-первых, стремление к истине. А во-вторых, он очень нуждался в дружеской и родственной любви. Ему всегда этого не хватало…»

Но у друзей и учеников Гумилева были и свои «обязанности», принятые ими, разумеется, добровольно. Марина Козыре ва переводила Гумилеву английские и американские монографии и печатала латиничную часть библиографии – на пишущей машинке Гумилева не было латиницы. Константин Иванов составлял графики и пытался перевести пассионарную теорию этногенеза на язык математических формул. Ольга Новикова каждый год приносила новогоднюю елку. Лев Николаевич радовался с ней, еще молоденькой девушкой, как ребенок, чуть не прыгал у елки. Как будто возвращался тот Левушка-Гумилевушка, что исчез в лагерной пыли, переродился, перековался в бойца, храмовника, гладиатора. Вероятно, сравнительное благополучие последних двадцати пяти лет жизни (если позабыть о нападках оппонентов, бойкоте издательств и научных журналов) помогло оттаять его детской душе.

Из воспоминаний Натальи Викторовны Гумилевой: «Иногда, если он ложился спать раньше, я его благословляла и целовала в лоб. А он всегда говорил: "Спасибо". В нем было столько детского!»

Ученики за глаза называли Гумилева «дедушкой», но он иногда казался гораздо моложе серьезного и солидного Константина Иванова. Андрею Рогачевскому Гумилев показался «невысоким, смешным, острым на язык, картавящим человечком».

Дмитрий Балашов был совершенно покорен своим учителем: «Постепенно он всё более раскрывался в своем обычном, домашнем облике, с этим своим соленым лагерным юмором, который в его устах приобретал странно аристократический оттенок, со вспышками гнева и яростного веселья, с блеском глаз и потиранием рук, и тогда въяве виделось, что в этой стареющей плоти заключен вечно молодой и потому вечно творческий дух».

Гумилев вносил в дружеское общение некоторый порядок. Поскольку квартира была невелика, а Лев Николаевич должен был всё больше отдыхать, собирать каждый вечер компанию учеников он не мог. Поэтому за каждым из учеников был закреплен определенный день недели: в понедельник приходил Иванов, во вторник – Ермолаев, в среду – Новикова и т. д.

В быту Гумилев был большим оригиналом. Его чудачества превосходят чудачества Ахматовой, хотя и не дотягивают до чудачеств Суворова. Гумилев, например, не любил картошку и считал, что она серьезно осложнила жизнь русского крестьянина. «Раньше зерно посеял и ждешь сбора урожая. А с картошкой? И посадка ее тяжелая, а потом полоть, окапывать дважды вручную и копать – тяжелый труд». Во всем следуя вкусам мужа, Наталья Викторовна вместо супа с картошкой варила суп с репой.

На вокзал Гумилев приходил не позднее чем за час до поезда: «Вдруг его раньше времени отправят?»

Свой день рождения Гумилев не праздновал, но по-своему отмечал. Обычно 1 октября он отправлялся за город, в Пушкин, который по привычке называл Царским Селом, в Павловск или в Гатчину; гулял и обдумывал планы на будущий год. Праздник был не в октябре, а в марте, когда Лев Николаевич отмечал именины.

В первых числах марта Церковь празднует память двух святых по имени Лев. 5 марта – день Льва Катанского, сицилийского епископа, современника Карла Великого. Он прославился тем, что как-то обезвредил чародея Илиодора, смущавшего народ ложными чудесами: обвязал его шею омофором, повел к разведенному на площади костру и вступил в огонь. Чародей сгорел, а епископ остался жив. Но этого святого Гумилев не считал своим, к тому же 5 марта умерла Ахматова.

Именины свои Гумилев отмечал 3 марта, в день святителя Льва, папы Римского, который жил в V веке, во времена глубокого упадка Римской империи, когда варвары – готы, гунны, вандалы – опустошали уже не только провинции, но и вторгались в Лациум. В 452 году Лев остановил нашествие гуннов: встретился с их вождем Аттилой и убедил того повернуть назад. Как ему это удалось – неизвестно, но Гумилев полагал: раз Лев I сумел договориться с гуннами, значит, не смотрел на кочевников, как на звероподобных варваров, а находил с ними общий язык. Кроме того, Лев I был неутомимым борцом с ересями, в частности, воевал с манихейством. А Гумилев, посвятивший свою главную книгу «охране природной среды от антисистем», считал манихейство учением жизнеотрицающим, то есть антисистемным. Так что святой Лев был для Льва Гумилева не только небесным покровителем, но и своего рода предшественником.

Лев Гумилев не любил радио: «…радио не могу слушать – оно орет, скрипит, прибавляет шума и мешает думать. У меня мечта: квартира на бестрамвайной улице, с ванной и без радио», — писал он Наталье Варбанец еще в мае 1955 года.

Неприязнь к радио он сохранил и после лагеря. В 1962 году Льва Николаевича пригласили в Казань на конференцию, устро или в многоместный гостиничный номер. Историк и археолог Петр Старостин запомнил сцену, которая произошла однажды утром: «…кто-то из нас громко включил радио, и раздался его ворчливый голос: "Да выключите вы эту шарманку!" "Что же? — спрашиваем мы, — вы радио совсем не слушаете?" "Нет", — отвечает гость. "И газет не читаете?" "Коечто почитываю, — говорит Гумилев, — иногда"».

Сотрудников радиостанций Гумилев называл «радиотами». Он несколько смягчился к ним лишь после того, как подписал договор на курс лекций с Ленинградским радио, а радиожурналистка Людмила Стеклянникова стала едва ли не ежедневной его гостьей.

«Вот телевизор я завел бы – он интереснее», — признавался Гумилев всё в том же майском письме к Птице. Возможно, на любовь к телевидению повлияло его увлечение массовым кино, ведь в лагере киносеансы были одним из немногих развлечений. Точно не известно, в каком году у Гумилева появился собственный телевизор. Но в квартире на Большой Московской он безусловно был – стоял на кухне, чтобы и соседи могли смотреть. Вероятно, это было не только проявлением широты души, потому что и в отдельной квартире Гумилев оставил телевизор на кухне. Последний его телевизор – большая и современная для начала девяностых Toshiba – и сейчас стоит на кухне музея квартиры.

Ахматова, как известно, много лет не готовила и даже, кажется, сама не кипятила воду. Так сложилось, что самые обычные домашние, бытовые заботы охотно принимали на себя ее почитатели: зажигали газ, включали проигрыватель, ставили пластинки. Мария Белкина, наблюдавшая быт Ахматовой в Ташкенте, с удивлением замечала: «Я ни разу не видела, чтобы Анна Андреевна принесла себе воду или сама вынесла помои, это всегда за нее делали какие-то нарядные женщины – актрисы или чьито жены, которые поодиночке или табунками приходили в ее келью…» Однажды Ахматова пожаловалась Раневской: «Я сама мыла голову!» В Ленинграде и Москве эта сторона ахматовского образа жизни не изменилась.

Лев Николаевич в последние годы вполне перенял ахматов ский образ жизни. Наталья Викторовна была прекрасной хозяйкой, но с возрастом ей все труднее было справляться с домаш ними обязанностями. «Мы оба еле обслуживаем друг друга», — жаловался Гумилев Оресту Высотскому в декабре 1984-го. Да и походы с авоськами по магазинам совсем не сочетались со статусом профессорской жены.

На помощь пришли ученики и друзья.

Начиная со второй половины восьмидесятых прекрасное ленинградское снабжение стало светлым воспоминанием о безоблачном прошлом. Опустели прилавки магазинов, появились длинные очереди.

Как-то Гумилеву за лекцию в МИД СССР в качестве гонорара помимо денег (73 рубля) дали большую пачку чая: «…чай был хорошим, поэтому я считаю, что не прогадал», — говорил он. В 1990 году даже папиросы стали дефицитом, а Гумилев не мог жить без своего любимого «Беломора». Других папирос не признавал. Ученики собирали для него папиросы в авоську, когда она наполнялась – передавали Льву Николаевичу.

Елена Маслова доставала продукты в магазинах. Константину Иванову, как многодетному отцу, полагались продуктовые заказы, и он непременно делился ими с учителем. Ольга Новикова получала у себя на работе молоко и несла Льву Николаевичу.

Помощь учеников и друзей не только сохраняла силы, нервы, здоровье Льва Николаевича и Натальи Викторовны, но и продлевала им жизнь.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.