III «Жажда власти» или «реставрация капитализма»?

III

«Жажда власти» или «реставрация капитализма»?

На процессе «Московского центра» (январь 1935 года) Зиновьев и Каменев признали лишь свою «моральную и политическую ответственность» за террористические настроения своих бывших сторонников. В сопровождавших судебный отчёт газетных комментариях побудительным мотивом этих террористических и вообще оппозиционных настроений объявлялось стремление к реставрации капиталистического строя в СССР.

Понадобились десятилетия дискредитации социалистической идеи сталинистским и постсталинистским режимами, чтобы стремление к восстановлению капитализма было объявлено в СССР, а затем — в его распавшихся республиках достойным и похвальным. Современному читателю, дезориентированному массированной антикоммунистической пропагандой, трудно представить себе, что означало обвинение в желании реставрировать капиталистические отношения для носителей большевистского типа социального сознания. Во всяком случае оно представлялось не менее оскорбительным и позорным, чем обвинения в измене, шпионаже, вредительстве или подготовке поражения СССР в грядущей войне.

Можно предположить, что Зиновьев и Каменев на встрече со Сталиным, согласившись признать обвинение в террористической деятельности, просили в обмен снять с них обвинение в готовности после своего прихода к власти восстановить в стране капиталистические отношения. Эта просьба в известном смысле отвечала и устремлениям самого Сталина, желавшего устами своих противников объявить, что никакой модели социализма, кроме сталинской, они себе не представляли.

Эта версия с казуистической изощрённостью была впервые представлена в закрытом письме ЦК от 29 июля 1936 года. Здесь со ссылкой на многочисленные показания подследственных утверждалось, что у троцкистов и зиновьевцев не осталось никаких политических мотивов для «борьбы с партией» и они в 30-е годы даже не занимались разработкой «какой-либо и сколько-нибудь цельной и связной политической программы», поскольку были не в состоянии противопоставить никакой положительной программы «политике ВКП(б)». Поэтому после своего прихода к власти они предполагали продолжать проведение сталинской политики.

В письме указывалось, что троцкисты и зиновьевцы после убийства «основных руководителей партии и правительства» рассчитывали прийти к власти потому, что «в глазах партии и широких масс трудящихся они будут выглядеть вполне раскаявшимися и осознавшими свои ошибки и преступления — сторонниками ленинско-сталинской политики». Более конкретное описание этих намерений содержалось в показаниях Каменева о том, что «центр» намечал два варианта захвата власти. Первый сводился к тому, что «после совершения террористического акта над Сталиным в руководстве партии и правительства произойдет замешательство» и оставшиеся «вожди» вступят в переговоры с лидерами троцкистско-зиновьевского блока, в первую очередь с Зиновьевым, Каменевым и Троцким. Этот вариант, несомненно, вложенный в уста Каменева Сталиным — Ежовым, имел целью создать впечатление в «ненадёжности» членов Политбюро, которые, оставшись без Сталина, не найдут ничего лучшего, как передать своим политическим противникам «главенствующее положение» в партии и стране.

Не менее нелепо выглядел и второй вариант, согласно которому после террористического акта над Сталиным в партийном руководстве возникнет «неуверенность и дезорганизованность», чем не замедлят воспользоваться оппозиционеры, чтобы «принудить оставшихся руководителей партии допустить нас к власти или же заставить их уступить нам своё место». И эта версия неявно внушала мысль об исключительности Сталина и жалкой роли его соратников, которые, оставшись без него, позволят лидерам оппозиции отнять у них власть.

Выгодность обоих этих вариантов для Сталина заключалась в том, что в них утверждалось: «перед лицом совершенно неоспоримых успехов социалистического строительства» оппозиционеры утратили какую-либо политическую альтернативу и испытывали лишь озлобление и жажду мести за «полное своё политическое банкротство» [95].

Сталинская версия была закреплена в обвинительном заключении, где указывалось: «с несомненностью установлено, что единственным мотивом организации троцкистско-зиновьевского блока явилось стремление во что бы то ни стало захватить власть» [96]. Следуя этой версии, Вышинский в обвинительной речи заявлял: «Без масс, против масс, но за власть, власть во что бы то ни стало, жажда личной власти — вот вся идеология этой компании, сидящей на скамье подсудимых» [97].

Касаясь смены версии о стремлении к реставрации капитализма версией о голой жажде власти, Троцкий писал: «Обвинение отказывается от одной версии в пользу другой, как если бы дело шло о разных решениях шахматной задачи». Однако и вторая версия (лидеры оппозиции утратили какие-либо политические принципы, отказались от собственной программы и желали только своего возвращения к власти) выглядела не менее фантастичной, чем первая. «Каким образом убийство „вождей“,— ставил в этой связи вопрос Троцкий,— могло доставить власть людям, которые в ряде покаяний успели подорвать к себе доверие, унизить себя, втоптать себя в грязь и тем самым навсегда лишить себя возможности играть в будущем руководящую политическую роль?»

Судебный подлог, доказывал Троцкий, просматривается в утверждениях как о целях, которые ставили перед собой подсудимые, так и о методах, какие они собирались использовать для достижения этих целей. Версия о терроре, избранном в качестве средства беспринципной борьбы за власть, полезна Сталину для уничтожения оппозиции, но совершенно непригодна для объяснения того, каким образом «центр» мог привлечь на свою сторону исполнителей. Если даже допустить на минуту, что прятавшиеся за кулисами вожди действительно готовы были прибегнуть к террору, то какие мотивы могли двигать людьми, которые «неминуемо должны были за чужую голову заплатить своей собственной? Без идеала и глубокой веры в своё знамя мыслим наёмный убийца, которому заранее обеспечена безнаказанность, но не мыслим приносящий себя в жертву террорист» [98].

Нелепость объяснения целей и средств политической борьбы, якобы избранных заговорщиками, настолько била в глаза, что уже спустя три недели после процесса в статье «Правды» неожиданно было объявлено, что подсудимые «пытались скрыть истинную цель своей борьбы» и потому утверждали, что „никакой новой политической программы у троцкистско-зиновьевского объединённого блока не было“. На самом деле они руководствовались программой «возвращения СССР на буржуазные рельсы» [99].

Комментируя эту новую внезапную смену версии о целях подсудимых, Троцкий писал: «Ни у рабочих, ни у крестьян не могло быть особого основания негодовать на мнимых „троцкистов“, желающих захватить власть: хуже правящей клики они во всяком случае не будут. Для устрашения народа пришлось прибавить, что „троцкисты“ хотят землю отдать помещикам, а заводы — капиталистам» [100].

Троцкий считал, что схему этого обвинения невольно подсказал Сталину Радек, стремившийся вырыть как можно более глубокий ров между собой и подсудимыми процесса 16-ти. В этих целях Радек расширил круг преступлений по сравнению с теми, обвинение в которых официально предъявлялось сталинским жертвам. В статье, появившейся в дни процесса, Радек писал: подсудимые знали, что «убийство гениального вождя советских народов товарища Сталина есть прямая работа на фашизм»; они стремились «облегчить победу фашизма, чтобы из его рук получить хотя бы призрак власти» [101]. Таким образом, если обвинительный акт ограничивался версией о сотрудничестве подсудимых с гестапо ради осуществления террористических актов, то Радек приписывал своим бывшим товарищам и единомышленникам стремление к поражению СССР в войне с фашизмом, которое неминуемо привело бы к реставрации капитализма и национальному унижению СССР. Эту схему Радек «доработал» на втором показательном процессе, где он выступал в роли подсудимого (см. гл. XV).

После второго московского процесса, «подтвердившего» версию о стремлении к реставрации капитализма и задним числом приписавшего это стремление казнённым полгода назад старым большевикам, Сталин счёл целесообразным лично удостоверить «маскировочный» характер версии о голой жажде власти. В его докладе на февральско-мартовском пленуме говорилось: «На судебном процессе 1936 года, если вспомните, Каменев и Зиновьев решительно отрицали наличие у них какой-либо политической платформы… Не может быть сомнения, что оба они лгали… они боялись продемонстрировать свою действительную платформу реставрации капитализма в СССР, опасаясь, что такая платформа вызовет в рабочем классе отвращение» [102].

Второй московский процесс расширил рамки преступлений «объединённого троцкистско-зиновьевского центра» ещё в одном существенном отношении — дополнив круг лиц, на которых этот центр замышлял покушения.