2. Социальные слои и группы населения

Абсолютное большинство населения и основную производительную силу Королевства Польского составляли крестьяне. В 1810 г. их численность в границах будущего Королевства была без малого 1 900 тыс. чел. К концу 1820-х гг. она равнялась примерно 2 800 тыс. чел. Это составляло в 1810 г. 68% сельского населения и 56% общей численности населения (в границах Королевства Польского). К концу 1820-х гг. доля крестьянства в населении деревни и всей страны еще более возросла и равнялась соответственно 88% и 69%. Эти данные свидетельствуют, что, даже принимая во внимание систематическую погрешность статистического учета в Княжестве Варшавском и Королевстве Польском, а также погрешности при их сопоставлении, нужно признать, что роль крестьянства в народном хозяйстве Королевства Польского не только не уменьшилась, но даже возросла.

Со времени введения в Княжестве Варшавском Кодекса Наполеона польские крестьяне формально получили личную свободу. Однако вся земля оставалась в собственности шляхты. Определенная таким образом форма отношений помещиков и крестьянства была сохранена в неизменном виде и в Королевстве Польском. Поэтому воспроизводство крестьянского хозяйства было неразрывно связано с отработками и кабальной арендой, то есть по существу с феодальными формами эксплуатации. Одновременно такие отношения в деревне способствовали обезземеливанию крестьянства. Однако пауперизация крестьян в Королевстве Польском не привела к их массовому исходу в города, хотя такая тенденция, несомненно, присутствовала, о чем свидетельствует опережающий рост городского населения.

О сохранении феодальных отношений в польской деревне свидетельствуют и зафиксированные статистическими описаниями категории крестьянства. Первые опыты статистического учета населения Польши с фискальными и административными целями относятся к 70-м гг. XVIII в., а первую перепись крестьянского населения правительство короля Станислава Августа попыталось провести в 1789-1790 гг., в период Четырехлетнего сейма 1788-1792 гг., под руководством Ю. Выбицкого и Ф. Мошиньского. В составленной тогда Мошиньским переписной (статистической) карте были отмечены следующие категории крестьян: 1) хозяева-рольники – крестьяне на барщине, держатели надела; 2) чиншовники-халупники – крестьяне на оброке, держатели надела; 3) коморники – крестьяне, не имевшие своего надела и работавшие на господской земле, близкие по статусу к русским дворовым на месячине. Далее Мошиньским были выделены: 4) «фабриканты» (владельцы мастерских и мануфактур), 5) ремесленники, 6) содержатели корчем и шинков. Очевидно, что три последние группы были выделены преимущественно по фискальным соображениям. Однако их появление отражает развитие крестьянских промыслов и даже появление крестьянской мануфактуры. Вслед за ними идут: 7) челядь и слуги, 8) «люди, получающие вознаграждение за работу». В заключение помещены 9) жебраки (нищие, живущие подаянием)¹⁰. В основу классификации категорий крестьянства, примененной деятелями «скарбового» ведомства (учреждения по сбору государственных доходов) конца XVIII в., было положено отношение крестьянина к помещичьему хозяйству, в первую очередь, характер крестьянских повинностей, обусловленных крепостной зависимостью. При этом обладает ли крестьянин земельным наделом и каким именно, статистиков того времени интересовало мало. Крестьянин рассматривался как непосредственная принадлежность земельной собственности, а предоставление ему надела – как традиционная норма и условие функционирования шляхетского хозяйства. В переписной карте Мошиньского упомянута и категория наемных работников («люди, получающие вознаграждение за работу»). Однако в то время явление найма было достаточно редким в шляхетском хозяйстве, где все работы выполнялись крепостными, и, видимо, достаточно новым, поскольку для обозначения работавших по найму не было еще даже специального термина. Нельзя ничего сказать и о характере такого найма, который был, вероятно, все-таки ближе к средневековым формам личной зависимости, чем к купле-продаже рабочей силы Нового времени.

Статистика времени Княжества Варшавского и Королевства Польского (см. в Приложении таблицы III—V) оперирует теми же категориями крестьянства, что и в эпоху Четырехлетнего сейма. Как и в конце XVIII в., категории крестьянства определялись в зависимости от места крестьянина в помещичьем хозяйстве. Однако в статистических описаниях XIX в. они расположены в порядке, определенном отношением крестьянина не к помещику, от которого они были формально свободны, а к земле, в зависимости от обладания наделом. В соответствующей последовательности они приведены и в исследовании 3. Киркор-Кедронёвой ¹¹.

В Княжестве Варшавском в первую группу были включены крестьяне, обладавшие наделом земли. Однако состав этой категории, очевидно, неоднороден. В нее входили как крестьяне, выкупившие свой надел или получившие его на льготных условиях (чиншовники, окупники, колонисты), так и крестьяне, продолжавшие работать на барщине, платить оброки и нести другие повинности в не меньшем объеме, чем при крепостном праве (рольники, полурольники и загродники). Вторую группу составляли крестьяне (халупники и огродники), имевшие минимальные наделы. Однако и здесь экономическая природа этой группы и ее социальный статус представляются весьма неопределенными. Высокопроизводительное и доходное пригородное товарное садоводство и огородничество в хозяйствах огродников мало сопоставимо с аналогичным по размеру надела, но совершенно иным по своей экономической природе хозяйством халупника (слабосильным, не способным обработать полный надел). Часто халупники были работниками текстильных мануфактур. Наконец, третью группу составляли крестьяне, лишенные земельного надела и непосредственно работавшие в помещичьем хозяйстве. В этой группе к работающим по найму, несомненно, относились выробники (поденщики). Остальные же составляли традиционное население шляхетского имения, как, например, работавшие на барщине коморники, получавшие для пропитания долю помещичьего урожая. Такие «слуги» часто имели свой дом, приусадебное хозяйство, пользовались помещичьими угодьями, хотя и не считались официально держателями наделов. Парубки составляли промежуточный слой между коморниками и выробниками. Это были постоянные жители имения, работавшие в нем по некоему договору с владельцем. Однако содержание этого договора, как правило, сводилось к тем или иным формам отработок, а найм носил полуфеодальный кабальный характер.

В статистике 1827 г. встречаются те же три группы крестьянства, что и в 1810 г., но из первой группы исчезли полурольники и загродники. Первые были держателями половины надела и соответственно должны были нести половину от нормального размера повинностей (барщины и оброка). Однако в действительности никаких пропорций в этом не соблюдалось, так как условия договора о размере надела и повинностей определялись только «кабальным» соглашением помещика с держателем надела. Поэтому рольники и полурольники представляли собой единую категорию, что и было зафиксировано в статистике. Загродники также растворились среди прочих держателей наделов. Правда, исключение полурольников и загродников из статистических отчетов отнюдь не означало их исчезновения из реальной жизни. Согласно помещичьим инструкциям и вотчинной документации, эти категории крестьянства еще длительное время сохранялись среди сельского населения Королевства Польского, что лишний раз подчеркивало консервативный феодальный характер польской деревни. В первой группе появилась новая категория – эмфитеисты, к которой принадлежали держатели земли на условиях долгосрочной аренды. Вторая группа осталась без изменения. Внешне наиболее значительные перемены произошли в третьей группе, из которой оказались исключены коморники. Это соответствовало общероссийской практике запрета на перевод крестьян в дворовые, поэтому коморники слились с другими категориями работников в шляхетских имениях. При этом трудно судить, насколько в действительности изменились их экономическое положение и сословный статус. По этим же причинам исчезла из сферы статистического учета, перейдя в другие категории, и многочисленная «прислуга» в шляхетских усадьбах. В группу работников были включены и овчары, что было связано с развитием в Королевстве овцеводства и суконных мануфактур.

Данные о численности категорий крестьянства в зависимости от формы их основных повинностей в пользу помещиков приведены в таблице № 10. За единицу подсчетов были взяты данные статистики о главах крестьянских семей, служивших основной единицей учета крестьянского населения в Королевстве Польском. Такой выбор представляется оптимальным. Учет по главам семей имеет наиболее полную исходную базу в источниках, соответствует старопольскому подворному учету «дымов» и в большей мере отражает статус крестьянского хозяйства, поскольку не фиксирует участия членов крестьянской семьи в дополнительных работах и промыслах.

Таким образом, как следует из материалов таблицы, по отношению к помещичьему хозяйству польское крестьянство делилось на две основные группы. К первой относились крестьяне, несшие в пользу помещика феодальные повинности (в 1810 г. их доля составляла 71,0%, в 1827 г. – 67,4%), ко второй – батраки (поденщики), доля которых за рассматриваемый период хотя и почти удвоилась – с 9,0 до 16,1%, но все же была относительно невелика. Подавляющее преобладание феодальных отношений в деревне становится еще более очевидным, если учесть, что в промежуточных слоях также превалировала господствовавшая тенденция отработочных форм эксплуатации.

Таблица № 10.

Распределение крестьянства Королевства Польского по типу повинностей (главы семей)

Содержание крестьянских повинностей практически ничем не отличалось от повинностей при крепостном праве. Так, для держателей полного надела (с каждой хелминской влоки[3]) минимальной нормой считалось 2 дня в неделю барщины и 36 рабочих дней в году по поддержанию дорог и мостов. Помимо этого, держатели наделов должны были выполнять в пользу помещика и «для общественных нужд» ряд дополнительных работ и повинностей. Объем крестьянских повинностей неоднократно повышался и в летнюю страду достигал в неделю 4 и даже 5 дней (в Плоцком воеводстве). Крестьяне, державшие часть надела (полурольники – ? влоки и загродники – 4-7 моргов), отрабатывали 3 дня барщины в неделю. Общее число таких дней доходило до 150 в году. При этом в страду помещик имел право потребовать с «души» еще 10 дней так наз. «принудительного найма». Последнее обстоятельство иллюстрирует характер использования труда крестьянина в помещичьем хозяйстве. Держатели минимального надела (2—4 морга) – халупники отрабатывали 2 дня барщины в неделю. Как об обычной практике отработок «Газета Варшавская» летом 1820 г. писала об имениях Я. О. Шанецкого – известного в публике защитника прав крестьян и противника барщины. В краковских владениях Шанецкого крестьяне-кметы своим скотом и инвентарем отрабатывали еженедельно 5 дней барщины, а загродники – 3 дня ручных работ ¹². В одной из помещичьих инструкций 1846 г. перечислен 121 вид крестьянских работ в шляхетском имении – от обработки панских полей и содержания усадьбы до работы на пасеках и сбора грибов и ягод. Сама эта инструкция, с одной стороны, показывает, что крестьянские повинности в полной мере обеспечивали все потребности помещичьего хозяйства в рабочей силе, а с другой – что крестьянские отработки даже в середине XIX в. ничем практически не отличались от обязанностей крепостных времен шляхетской Речи Посполитой. Более того, их размеры в первой половине XIX в., по сравнению со второй половиной XVIII в., существенно возросли, что было характерно не только для Королевства Польского, но и для других стран Центральной и Восточной Европы, в которых в этот период повсеместно отмечалось значительное увеличение эксплуатации крестьянства.

Условием функционирования отработочной системы в Королевстве Польском при формальной личной свободе крестьянина было крестьянское малоземелье. Данные о крестьянских наделах приведены в таблице № 11.

Из них следует, что почти половина крестьянских хозяйств Королевства Польского (49,1%) официально не имела надела. При этом во времена Княжества Варшавского безземельных хозяйств было 55,3%, полным наделом располагали только 13,5% и почти треть имели только часть надела. В Королевстве Польском (по сравнению с Княжеством) доля крестьянских хозяйств с полным наделом существенно возросла. Это объяснялось, во-первых, отсутствием определенной нормы надела, которая зависела от местных хозяйственных условий и традиций, поэтому любой крестьянский надел стал уже рассматриваться как полный, за исключением тех наделов, которые обрабатывались вручную без применения пашенной агротехники. Во-вторых, правительство Королевства Польского проводило политику, направленную на сохранение крестьянства как податного сословия и социальной базы помещичьего хозяйства. Основным средством такой политики правящие круги видели перевод крестьян на чинш, когда выполнение ими фиксированных повинностей в пользу землевладельца обусловливалось бы предоставлением крестьянам земельных наделов в определенном законом размере. Однако особых успехов такая политика не имела. Шляхта саботировала вмешательство правительства в поземельные отношения, не желая в большинстве случаев ни их государственного регулирования, ни заключения с крестьянами частных договоров об «очиншевании». Свидетельством этому стала невысокая доля крестьян-чиншовников, получивших надел на условиях земельного ценза. В 1827 г. таких крестьянских хозяйств было 46 473, или 5,8%. При этом подавляющее большинство чиншовников были держателями наделов на государственных землях.

Таблица № 11.

Распределение крестьянства Королевства Польского по размерам наделов (главы семей)

Социальное положение польского крестьянства определялось сохранением в польской деревне по существу феодальных отношений, усугублявшихся обезземеливанием крестьянства и консервацией его сословного неполноправия, которое зачастую приобретало крайние формы, мало чем отличавшиеся от крепостного права. В случае, если в крестьянском хозяйстве не было достаточных людских сил или рабочего скота, чтобы нести повинности на барщине, крестьянин – держатель надела должен был оставить свое хозяйство и, как правило, стать батраком, а помещик-землевладелец передавал его надел другому крестьянину, способному нести повинности. Часть урожая снопами или зерном крестьяне отдавали приходскому священнику в качестве десятины, иногда десятину переводили на деньги, однако в большинстве случаев она оплачивалась зерном с небольшой денежной доплатой. Крестьянские земли в основном были хуже, чем помещичьи, так как лучшие земли помещики постепенно присоединяли к фольварку.

Со времен Княжества Варшавского землевладельцы выполняли функции войтов, что давало им, а также различного рода управляющим помещичьих имений дополнительную административную и судебную власть над крестьянами. Войт собирал налоги, участвовал в сборе рекрутов, осуществлял полицейские функции и имел право применять телесные наказания. Помещики-войты часто назначали содержавшихся ими за свой счет заместителей. И те, и другие по собственному усмотрению подвергали крестьян наказаниям, отдавали в рекруты «непокорных», препятствовали переходу крестьян в другие деревни. Произвол землевладельцев вызывал многочисленные крестьянские жалобы. Игнорируя крестьянское недовольство, власти Королевства Польского, напротив, содействовали расширению власти помещиков над деревней. В 1818 г. Правительственная комиссия государственных доходов и финансов внесла предложение о введении в государственных имениях телесных наказаний для крестьян «за неповиновение при отбывании барщины». Комиссия Подляского воеводства предложила предоставить право Простому полицейскому суду, в ведении которого состояли крестьяне, приговаривать их к телесным наказаниям. Комиссия Люблинского воеводства предложила ввести установленную законом норму барщины от 8 до 11 часов в день и в случае ненадлежащего выполнения работ вместо телесных наказаний установить обязательную повторную отработку барщины и даже наказание за это заключением под арест. Лишь в 1846 г. правительство запретило применение к крестьянам «неограниченных мер», в частности, и в отношении телесных наказаний, которые допускались только в установленных законом случаях и, согласно закону, фиксировались протоколом¹³.

В целом аграрный строй Королевства Польского характеризовался, с одной стороны, наличием крестьянского вопроса, связанного с необходимостью освобождения крестьянства от полуфеодальной зависимости, а с другой – назревшей потребностью разрешения аграрного вопроса путем ликвидации помещичьего землевладения и передачи земли крестьянам.

Вторым социальным слоем (общественным классом), который, наряду с крестьянством, образовывал фундамент социального устройства и сословного строя Королевства Польского, была шляхта. В историографии наблюдаются различные подходы к определению качественных черт шляхты как социального слоя. В частности, Е. Едлицкий еще в конце 1960-х гг. отмечал, что авторы, писавшие об истории польской шляхты, выделяли два аспекта: во-первых, социальный и правовой и во-вторых – культурный. В первом случае за основу принимался комплекс шляхетских привилегий, которыми обладало это сословие, отличавший его от других сословий. В сущности второго аспекта было заложено, по словам Едлицкого, идеологическое качество: признание другими «благородства» шляхты, ее, по сравнению с другими сословиями, социально-психологической обособленности. Правда, историк замечал, что оба эти аспекта развивались равномерно, взаимно обуславливая и дополняя друг друга¹⁴. По мнению И. Рыхликовой, в период 1789-1864 гг. шляхта утрачивает свои качественные черты как сословие, но еще не является классом, а только общественным слоем, который в период 1789-1807 гг. можно определить как шляхту-землевладельцев, а в дальнейшем, в 1807-1864 гг., как граждан (обывателей). За это время, считает исследовательница, изменились социально-экономические условия развития класса землевладельцев, а также его состав: вначале о принадлежности к данному слою свидетельствовали четыре условия: наличие шляхетского герба, владение землей и крепостными (dominium) и взимавшаяся со шляхетских владений церковная десятина; в дальнейшем, в связи с введением буржуазного законодательства, шляхетство собственника как один из главных атрибутов землевладения утратило свое значение¹⁵.

В новейшей историографии для обозначения шляхты все чаще стало использоваться понятие «общественных элит». Однако его применение в социальном анализе только затрудняет исследование из-за неопределенности самого понятия, а следовательно, и обозначенных им явлений общественной жизни. Так, например, М. Сенковская-Глюк, на рубеже 1970-1980-х гг. специально изучавшая этот вопрос, выделила 5 групп определений элит в зависимости от избранных критериев: а) био-психологических; б) харизматических; в) в зависимости от участия во власти; г) от общественной функции; д) от общественного престижа¹⁶. В дальнейшем этот перечень отмеченных критериев только увеличивался. Поэтому понятие «элиты» соответствует скорее некоему не вполне определенному образу явления, чем его качественному содержанию. Нетрудно все же заметить, что многочисленные представления об элитах, в частности, применительно к шляхте, в основании распределяются по двум отмеченным Е. Едлицким направлениям. Поэтому мы рассматриваем шляхту XVI-XVIII вв. как экономически господствующее сословие, что обусловлено ее исключительным правом на владение землей и крестьянами, а также как сословие, господствующее социально-политически, что было закреплено целым рядом сословных привилегий и прерогатив, в правовом отношении выделивших шляхту по сравнению с другими неполноправными сословиями.

Не противоречит ли это мнению об «униженности» польской шляхты в XIX в.? ¹⁷ Распространенное в шляхетской среде ощущение «униженности» было продиктовано, во-первых, установленным на польских землях после раздела Речи Посполитой иностранным политическим господством и, во-вторых, угрожавшим социально-политическому статусу польской шляхты разложением феодальных отношений в городе и в деревне под воздействием товарно-денежных отношений, процессов урбанизации и формирования элементов капиталистического уклада. Однако в первой половине XIX в. эти процессы еще не затрагивали господства шляхты существенно. Тем более что страны, разделившие между собой территорию Польско-Литовской шляхетской республики, страны, в которых социально-экономическое и политическое устройство носило аналогичный характер (до революции 1848-1849 гг.), проводили на польских землях политику консервации полуфеодальных отношений.

Вопрос о численности польской шляхты и внутренней структуре шляхетского сословия на рубеже XVIII-XIX вв., как собственно и на протяжении всей предшествовавшей истории Польско-Литовского государства, остается дискуссионным. Имеющиеся источники не содержат достаточных и вполне достоверных сведений о численности польского дворянства, что характерно и для других европейских стран. Стремясь избавить себя от любых государственных повинностей и, прежде всего, охраняя свои податные иммунитеты, «благородные» сословия повсеместно всячески противились внесению своих членов в какие-либо реестры. Как отмечал один из наиболее авторитетных специалистов по польской и всеобщей истории XVIII в. Э. Ростворовский ¹⁸, во Франции накануне 1789 г., по разным оценкам, доля дворянства в населении страны составляла от 0,28 до 2,15%, а наиболее вероятно, не превышала 1,3% (350 тыс. чел.). Попытки Иосифа II провести учет дворянства в Венгрии и в Семиградье дают основание полагать, что в этих краях, наиболее близких по своему социальному и сословному строю к Речи Посполитой, доля дворянства в населении составляла соответственно 4,8 и 4,4%. В польской же историографии распространено мнение, что в XVIII в. шляхта насчитывала 8-10% населения Польско-Литовского государства. Сопоставляя данные польских исследователей, Э. Ростворовский пришел к заключению, что наиболее источниковедчески обоснованными и правдоподобными являются данные Т. Корзона ¹⁹, приведенные в таблице № 12. Выводы Корзона по этому вопросу имеют принципиальное значение еще и потому, что в своем анализе историк в решающей мере опирался на данные учета шляхты на бывших землях Речи Посполитой в составе российских, прусских и австрийских владений в первой половине XIX в.²⁰

Таблица № 12.

Основные категории и численность польской шляхты в Речи Посполитой в конце XVIII в.

К первой категории, согласно классификации Корзона, принадлежали магнаты и шляхтичи, которые занимали достаточно широкий круг общественных должностей, дававших права наследственного титула для сыновей (например, сын каштеляна – каштелянич). Эта категория, отмечал Ростворовский, объединяла шляхетскую аристократию Речи Посполитой и соответствовала по статусу и образу жизни дворянству Западной Европы. В 1827 г. в Королевстве Польском она насчитывала, по оценке историка, 4,2 тыс. собственников имений и 4,1 тыс. владельцев частных и государственных имуществ (d?br narodowych). Ко второй категории относились мелкие землевладельцы (szlachta zagrodowa i okoliczna). В ее составе было небольшое число шляхтичей, владевших 1-2 крестьянскими дворами, и огромное большинство шляхты, не имевшей во владении крепостных. Наиболее многочисленной такая шляхта была в Мазовии, на севере Л.блинщины и в Подлясье.

К третьей категории принадлежали шляхтичи – условные держатели имений в магнатских владениях. Такая форма шляхетского землевладения получила преимущественное распространение в литовских, украинских и волынских латифундиях. Четвертую категорию образовывали шляхтичи, состоявшие на службе по договору как в государственных учреждениях, так и у частных лиц. Как отмечал Э. Ростворовский, среди польской шляхты достаточно трудно выявить и количественно определить элементы деклассированной (lu?nej, brukowej) шляхты, а также шляхты, занятой в торговле или в иных сферах деятельности, не связанных с землевладением и сельским хозяйством. Наконец, за пределами категорий были оставлены шляхтичи, занимавшие государственные, военные или церковные должности. Формально доступ к таким должностям был открыт для всех представителей польского рыцарства, но карьера их обладателей зависела уже как от личных достоинств, так и от индивидуально сложившейся конъюнктуры. Принципиальной гранью в статусе отмеченных четырех категорий шляхты, согласно Ростворовскому, было право участвовать в сеймиках, которого были лишены шляхтичи, состоявшие на службе, и шляхтичи-чиншовники (категории III и IV)²¹.

Все отмеченные категории шляхты юридически принадлежали к «благородному» сословию, обладая формально всеми правами и привилегиями польского рыцарства. Однако среди шляхты были и промежуточные слои, положение которых не вполне соответствовало статусу господствующего сословия. К таким промежуточным слоям принадлежала, во-первых, безземельная шляхта, не обладавшая собственными имениями. В связи с этим во второй половине XVIII в. не раз звучали требования лишить безземельных дворян шляхетских прав, что и было осуществлено Конституцией 3 мая 1791 г. Безземельные шляхтичи, правда, имели возможность в известной степени восстановить свой статус землевладельца, поступив на службу к магнатам или благодаря иным клиентским отношениям с последними, получив от них некое условное держание или должность администратора в магнатских владениях. Тем не менее даже в этом случае такие шляхтичи, невзирая на формальное «шляхетское братство», не всегда воспринимались в обществе равноправными членами сословия. Во-вторых, аналогичное положение занимали и мелкие шляхтичи, обладавшие небольшой земельной собственностью, но не имевшие крепостных крестьян и поэтому сами трудившиеся на земле. Будучи формально причислены к дворянству, они по своей социальной роли, по месту в народном хозяйстве и по образу жизни были ближе к крестьянству, чем к шляхте. Первый слой составлял подавляющее большинство в категориях III-IV, второй – весьма значительную часть II категории. Таким образом, с учетом этого на рубеже XVIII-XIX вв. на польских землях в населении страны доля шляхты как господствующего класса-сословия не превышала 4%, что примерно соответствовало аналогичному показателю и в других странах – соседях Польши, в том числе и в России.

Во времена Княжества Варшавского польская шляхта как сословие, несмотря на существенные перемены своего статуса, связанные с отменой крепостного права, сохранила господствующее положение в польском обществе. Хотя формально с введением в Княжестве Кодекса Наполеона польские крестьяне получили личную свободу, однако вся земля в стране осталась в собственности рыцарского сословия, что означало, по сути, сохранение феодальной системы отношений, основанной на помещичьей собственности на землю и сословном неполноправии крестьянства. Шляхетская монополия на владение землей дополнялась в Княжестве и другими привилегиями «благородного» сословия, которыми рыцарство обладало во время Речи Посполитой, вплоть до права образования конфедераций. Формально право создания конфедерации символизировало высшую степень политической свободы шляхты, обладавшей даже законным основанием восстать против верховной власти в случае ущемления последней шляхетских привилегий.

Введение в Княжестве системы гражданского права по французскому образцу дополнило сословный ценз имущественным цензом, на основе которого осуществлялся статистический учет населения при проведении переписей 1808 и 1810 гг.²² В них принимались во внимание имущественное положение, хозяйственная (профессиональная или служебная) деятельность. Аналогичным же образом проводился и текущий учет населения. Расхождение между имущественным и сословным статусом при выработке методики статистического учета, а также неполнота и противоречивость данных указанных переписей затрудняют статистический анализ шляхты как социального слоя и сословия, препятствуют получению точных данных о ее численности и внутренней структуре, а также их сопоставлению с предшествующим периодом. Попытка обобщения этих данных была сделана Г.Грынвассером (см. таблицу № 13)²³.

В данных таблицы отсутствует баланс между общей численностью шляхты (199 129 чел.) и суммарной ее численностью по категориям (197 617 чел.). Это свидетельствует о неполноте и фрагментарности исходных данных, а также о применении разных критериев их сбора и разных принципов учета, что в одних случаях приводило к неполному учету, а в других – к двойному счету. В таблице отсутствуют данные по ряду департаментов, что также указывает на неполноту представленных сведений²⁴. В отдельных случаях, например, данные по Седлецкому, Ломжинскому и Плоцкому департаментам вызывают сомнение.

Однако, несмотря на недостатки приведенных сведений, они позволяют сделать ряд сопоставлений с предшествующим периодом. Во-первых, в учете данных по Княжеству выделены практически те же четыре категории шляхты, что и применительно к Речи Посполитой второй половины XVIII в.

Таблица № 13.

Основные категории и численность польской шляхты в Княжестве Варшавском 1807-1810 гг.

Фольварочная шляхта соответствовала шляхте bene possessionati, выделены также мелкая шляхта, условные держатели и служилая шляхта. Это свидетельствует, что качественная структура господствующего сословия не претерпела существенных изменений. Доля крупных землевладельцев сократилась более чем вдвое и одновременно несколько возросла доля мелкой шляхты, которая по-прежнему насчитывала около половины польского рыцарства. Конкретная величина этих изменений едва ли может быть установлена даже приблизительно, но направленность изменений данное сравнение отразило достаточно убедительно. Доля условных держателей также сократилась в два раза. Оба отмеченных явления связаны с сокращением размеров магнатских владений в пределах Княжества Варшавского, что, в свою очередь, свидетельствовало об уменьшении роли магнатской олигархии в жизни страны. Обращают на себя внимание колебания в оценке численности мелкой шляхты и ее соотношение с другими категориями дворянства по департаментам. Если в Ломжинском, Плоцком и Седлецком мелкой шляхты насчитывалось от 24 до 44 тыс. чел. в каждом, то в остальных департаментах ее численность практически не выходила за пределы тысячи человек, а в Быдгощском департаменте составила всего 22 человека. Единственным возможным объяснением этого может послужить традиционная многочисленность мелких землевладельцев в Мазовии и Подлясье. Однако даже если часть мелкой шляхты в других департаментах оказалась неучтенной, как, например, в Познанском, где мелкая шляхта вовсе не попала в реестры, можно сделать вывод, что ее доля в составе «благородного» сословия не только не увеличилась, а существенно сократилась. Так, если исключить из расчетов мелкую шляхту Ломжинского, Плоцкого и Седлецкого департаментов, то доля фольварочной шляхты в составе сословия в среднем по стране увеличится до 16,1%, а мелкой шляхты сократится до 8,6%. Возможные дефекты статистики позволяют сомневаться в достоверности конкретных величин, однако они только подчеркивают господствующую тенденцию – исключение мелкой шляхты из состава господствующего сословия.

Сохранение существенных качественных черт внутрисословной структуры шляхты дополняется весьма показательной количественной характеристикой – доля шляхты в населении Княжества Варшавского осталась практически на том же уровне, что и в шляхетской Речи Посполитой, и составила 7%. Положение не изменилось и во времена Королевства Польского, когда соответствующий показатель равнялся 7,5%. Статистические данные, относящиеся к 1827 г., обобщены в классическом труде Ф. Родецкого «Географическо-статистическое описание Королевства Польского», изданном в 1830 г.²⁵, на который в значительной мере опираются все исследователи, в том числе Г.Грынвассер и Т.Корзон, на основе подсчетов которого составлена таблица № 14 ²⁶.

Однако мелкая шляхта специально в таблицах Родецкого не учитывалась. Эта сословная группа, постепенно утратившая свои сословные привилегии, не представляла значительного интереса для государственного учета ни вследствие принадлежности к господствующему сословию, ни как обладатель значительной земельной или иной собственности.

Таблица № 14.

Основные категории и численность польской шляхты в Королевстве Польском (1815-1830)

Имеющиеся о ней данные обобщены в таблице № 15, составленной по подсчетам Т.Корзона²⁷, использовавшего, в частности, материалы прусской статистики начала XIX в.²⁸, и в таблице № 16, составленной по данным Г. Хамерской²⁹.

Таблица № 15.

Численность мелкой шляхты в Княжестве Варшавском и в Королевстве Польском

Таблица № 16.

Численность мелкой шляхты в Королевстве Польском в 1827-1859/63 гг.

Сведения о численности мелкой шляхты весьма противоречивы, что указывает на неполноту и сомнительную достоверность исходных материалов, а также на несовершенство и погрешности методики статистического учета. В частности, вызывает сомнение величина суммарных показателей в четверть миллиона человек в 1827 г., что почти равнялось численности всей мелкой шляхты Речи Посполитой конца XVIII в., а также удвоение числа мелкой шляхты Королевства Польского в сравнении со временем Княжества Варшавского. О погрешностях статистического учета и методики определения принадлежности к данной шляхетской группе свидетельствуют показатели 1827-1863 гг. Так, за 7 лет, с 1827 по 1834 г., численность мелкой шляхты сократилась почти на 100 тыс. чел. – более чем на одну треть, при этом количество глав семей осталось практически неизменным. Столь же странные колебания наблюдались и в 1859-1863 гг.

Как отмечала Г.Хамерская, вплоть до второй половины 1860-х гг. мелкая шляхта не привлекала внимания исследователей и публицистов. Интерес к ней возник, во-первых, среди экономистов в связи с проблемой парцелляции фольварков и, во-вторых, в связи с массовым участием мелкой шляхты в восстании 1863 г. Наибольшая часть исследований приходится на 1875-1905 гг. В исторической литературе мелкая шляхта рассматривалась преимущественно как слой, пополнявший городское население и послуживший одним из источников формирования интеллигенции³⁰.

В имеющихся статистических данных весьма трудно выделить мелкую шляхту из числа сельского (крестьянского) населения, среди которого встречаются выробники и коморники-шляхтичи, а также шляхтичи – сельские ремесленники. В культурном отношении мелкие дворяне стремились сохранить свою обособленность от крестьянской среды. В их дворах сохранялись традиции планировки дворянской усадьбы, в одежде они следовали старошляхетским образцам. Установить по историческим источникам принадлежность таких людей к шляхте позволяют только частноправовые акты (ипотечные и тому подобные документы). Также не поддаются учету и шляхтичи, переселившиеся в города и составившие категорию деклассированной «бруковой» шляхты. Правда, подобные группы шляхты фактически утратили принадлежность к господствующему сословию. Как и в Российской империи в целом, в Королевстве Польском происходил процесс отторжения мелких дворян от шляхетского сословия и их сближения с непривилегированными сословиями крестьян и горожан. Политика властей Королевства была направлена на установление опеки над мелкими дворянами. Их усадьбы присоединялись к гминам, где войтами были крупные помещики. Мелкодворянских гмин было очень мало. По своему экономическому состоянию мелкие дворяне не могли воспользоваться кредитом, предоставляемым землевладельцам. В качестве продвижения по социальной лестнице выходцы из этой среды в основном могли рассчитывать на место в рядах низшего чиновничества и служащих у частных лиц.

Можно подтвердить наблюдение Э. Ростворовского, что в основном мелкая шляхта владела землей в Плоцком, Августовском и Подляском воеводствах, а в остальной части страны ее доля как в числе всей шляхты, так и в шляхетском землевладении была относительно невелика и не превышала 15%. Это позволяет сделать вывод, что в целом значение мелкой шляхты в социальном устройстве и сословной системе Королевства Польского все более сокращалось, а сама она по своему положению все более приближалась к непривилегированным сословиям.

Основу экономически и политически господствующего шляхетского сословия в Королевстве Польском составили землевладельцы – наследственные обладатели дворянского достоинства, численность которых достигала в 1827 г. 32,5 тыс. человек. Именно они, согласно наиболее достоверным данным Ф. Родецкого, представляли всю шляхту Королевства Польского на исходе первой трети XIX в. В их владении находилось 4 205 частных имений и 885 имений из состава государственных имуществ. К этому числу можно добавить 3226 имений, находившихся в условном владении. Итого шляхте принадлежало 8 316 имений, что равняется числу имений, приведенному Т. Корзоном. Около четверти из общего числа землевладельцев приходилось на богатую шляхту.

Период после разделов Речи Посполитой и время Княжества Варшавского, совпавшие с эпохой наполеоновских войн, в правовом отношении наложили существенный отпечаток на положение польской шляхты. Абсолютистские государства, разделившие между собой в 1790-е гг. польские земли, приняли меры, направленные на инкорпорацию польского дворянства в собственную сословную систему. Формы и методы этой политики в своих истоках восходили еще к 1770-1780-м гг., ко времени после первого раздела Польши. Уже тогда в России, Австрии и Пруссии польские дворяне должны были присягнуть новым государям, а также получить от них подтверждение своего дворянского статуса и происхождения, а также прав на дворянские титулы и на владение имениями, что было условием причисления их к «благородным» сословиям этих держав. Наделение сословными привилегиями дворянства присоединенных территорий в Берлине, Вене и Петербурге, с одной стороны, рассматривали как способ обеспечения лояльности польской шляхты новым государям и управляемости присоединенных областей, а с другой – проверка обоснованности приобретения дворянских прав была одним из способов экспроприации польской шляхты, лишения земельных владений тех, кто не смог подтвердить дворянского происхождения, и осуществления экспансии собственного дворянства на захваченные земли былой Речи Посполитой. Последние меры особенно затронули представителей мелкой шляхты, которые зачастую были не в состоянии представить соответствующие документы. Наиболее широко подобная практика получила распространение в областях, занятых Пруссией. После второго раздела Польши, в эпоху наполеоновских войн, эта политика была продолжена, с той только особенностью, что подтверждение исконных привилегий польской шляхты рассматривалось абсолютистскими режимами как соблюдение «законности», в отличие от «якобинского произвола» революционных властей Франции. Однако третий раздел Польши формально означал и конец суверенных прав и привилегий шляхетского сословия Речи Посполитой.

Создание Княжества Варшавского по сути восстановило на его территории польскую шляхту во всех имущественных, сословных и политических правах прежнего рыцарства Речи Посполитой. Законодательство о шляхте 1807-1812 гг. осталось основанным на уходившем в глубь веков праве и правовой традиции шляхетской республики. В этом смысле оно не соответствовало принятым в то время в европейских странах юридическим стандартам рубежа XVIII-XIX вв. в оформлении статуса и прав сословий, хотя и восприняло некоторые юридические новации наполеоновского времени. К тому же система сословного ценза была дополнена в Княжестве предусмотренным Кодексом Наполеона имущественным цензом, что формально явно не согласовывалось с сословными принципами устройства общества. Таким образом, с одной стороны, в своей основе – в праве на монополию владения землей и в незыблемости сословных привилегий – господствующий статус польской шляхты затронут не был, однако, с другой стороны, его законодательное оформление содержало в себе существенные противоречия и не соответствовало уже современным требованиям. Исходя из этого, Е. Едлицкий утверждал, что если под сословием понимать большие группы людей, обособленные различием основных прав, то уничтожение правовых различий между сословиями есть их одновременная ликвидация. В этом значении, констатировал историк, в Княжестве Варшавском и Королевстве Польском шляхта перестала существовать. Однако, по его же словам, привнесенные извне нормы права (Кодекс Наполеона) не могли ни разрушить одним ударом вековые навыки, ни преодолеть укоренившиеся традиции социальных групп³¹. Поэтому законодательное изменение сословного устройства Княжества Варшавского не означало ликвидации сословного строя польских земель, унаследованного от шляхетской Речи Посполитой.

С созданием Королевства Польского политика реставрации «старого порядка», проводившаяся великими державами после окончания наполеоновских войн, затронула и польское шляхетство. В 1816 г. императорский наместник Ю. Зайончек поручил В. Соболевскому, замещавшему тогда министра юстиции Королевства Т. Вавжецкого и вскоре возглавившему Правительственную комиссию юстиции, составить проект правил для декрета «О признании дворянства». Комиссия Соболевского предложила сформулировать правила по 4 разделам: 1) натурализация иностранного дворянства; 2) признание шляхетства; 3) титулы дворянского достоинства; 4) общие положения. Эти предложения 29 сентября 1816 г. были рассмотрены Государственным советом Королевства. Докладчиком был К. Козьмян, который ограничил проект только двумя разделами – о признании дворянства и титулах. В дальнейшем проект Козьмяна был переработан А.Городыским и вновь представлен Государственному совету в мае 1817 г., после чего, месяц спустя, был утвержден Александром 1³².

Практика пожалования дворянства была издревле известна в Польше, а первый случай прошения о нобилитации относился еще ко времени Станислава Августа; дважды подобные пожалования были проведены во времена Княжества Варшавского. Подготовленный в Государственном совете и утвержденный царем декрет 1817 г. открывал дорогу к обретению дворянства в Королевстве Польском учителям и чиновникам (после 10 лет службы), награжденным за храбрость военнослужащим и другим лицам, имевшим заслуги перед отечеством. Александр I издал 29 указов о нобилитации, Николай I – 20. В числе пожалованных были:

До середины XIX в. к польскому дворянству было причислено чуть более полусотни новых обладателей шляхетского достоинства. Разумеется, повлиять существенно ни на сословную структуру польского общества, ни на сословный статус дворянства такие пожалования никоим образом не могли. Более того, они только подчеркивали курс на охрану шляхетских привилегий и поддержание сословной замкнутости дворянства. Возведение в шляхетское достоинство наиболее образованных, профессионально подготовленных и заслуженных представителей иных сословий укрепляло господствующие позиции шляхты, ибо люди, вновь получившие дворянские привилегии, становились ревностными защитниками интересов сословия, к которому стремились присоединиться. Способность шляхты включить в свои ряды и привлечь на свою сторону таких людей свидетельствовала о возможности сословия еще более укрепить свое господство.

Среди лиц, получивших нобилитацию, 11 человек были обладателями имущественного ценза. Их небольшое число свидетельствовало, что собственников-недворян, имевших значительную недвижимость, богатство которых позволяло бы им претендовать на шляхетство, было крайне мало. Следовательно, монополия шляхты Королевства Польского на владение землей оставалась практически незыблемой. Все получившие шляхетство военные были генералами и старшими офицерами. Это указывало, что на причисление к шляхте могли рассчитывать только чиновники относительно высокого ранга. А поскольку таких пожалований было немного, очевидно, что высоких чинов на службе как военной, так и гражданской достигали, как правило, только дворяне. Наконец, больше половины всех получивших нобилитацию принадлежали к государственному аппарату (административному, военному или судебному), поэтому можно заключить, что путь к получению шляхетства открывала только служба дворянскому государству.

Особое значение имела нобилитация учителей. Однако ни с точки зрения законодательства, ни с точки зрения практики это положение декрета 1817 г. не представляло собой новеллу. Вопрос о предоставлении шляхетства учителям обсуждался еще во времена деятельности в Речи Посполитой Эдукационной комиссии. Четырехлетний сейм 1788-1792 гг. под давлением консервативных сеймиков обошел молчанием соответствующее предложение Г. Коллонтая. Лишь Гродненский сейм 1793 г. предоставил учителям это право наравне с военными. Таким образом, нобилитации времени Королевства Польского стали в известной мере только продолжением законодательства и практики предшествовавшего периода. Однако они были особенно важны, поскольку, применительно к учителям, отражали осознание правящими верхами и шляхтой значения политики в области народного просвещения для сохранения польской национальной и государственной традиции и господства дворянства в сфере общественного сознания.

Оформление социального и сословного статуса дворянства Королевства Польского было завершено после подавления Ноябрьского восстания 1830 г. 7 июля 1836 г. в Петербурге Николай I подписал закон о дворянстве ³⁴, согласно которому дворянский статус польских шляхтичей подлежал документальному подтверждению и узаконению. С этой целью в 1837 г. для Польши создавалось расположенное в Петербурге особое учреждение российского Правительствующего сената по регистрации и охране дворянских прав – Герольдия Королевства Польского. Всего в Королевстве было узаконено шляхетство 3 863 лиц (фамилий), отказано по 104 прошениям и 1456 прошений отложено до предоставления доказательств³⁵. Основаниями для признания дворянства служили:

Эти меры царских властей и администрации И. Ф. Паскевича в Королевстве Польском Е. Едлицкий справедливо расценил как «восстановление сословного строя», «формирование вновь шляхетского сословия», «возобладание в законодательстве консервативных тенденций» и «в известной мере поворот к старопольским феодальным основам организации общества» ³⁷. Политика Николая I, направленная на подавление революционного движения в России, в Польше и в Европе в целом, была связана с усилением реакции во всех сферах общественной жизни. Однако его курс на консервацию сословного строя, прав и привилегий дворянства не отличался новыми качественными чертами по сравнению с предшествующим периодом. В 1830-е гг. аналогичные меры по упорядочению правового статуса дворянства как господствующего сословия были предприняты в России и в других областях империи, в том числе и в Королевстве Польском. Общим для этих мер было лишение сословных прав мелкого безземельного дворянства, ограничение доступа в дворянство выходцев из других сословий, охрана дворянского характера государственного аппарата и гарантий монопольного права «благородного» сословия на владение землей и крестьянами. В Королевстве Польском, как и в других областях империи, где крестьяне в начале XIX в. получили личную свободу от крепостной неволи (например в Прибалтике), охрана дворянских прав касалась монополии на землю и консервации феодальной зависимости крестьянства, что открывало для помещиков возможность его полуфеодальной эксплуатации. Законодательное оформление сословных привилегий и сословной замкнутости шляхты в Королевстве Польском в 1830-е гг. приобрело, по сравнению с конституционным периодом, некоторые новые черты, однако сами привилегии и в первую очередь монополия на землю остались без изменений. Шляхта, как отмечал Г. Грынвассер, используя свое политическое (то есть сословное) превосходство, рассматривала все права крестьянина на землю, которую тот обрабатывал, как права сеньориальные, а самого крестьянина – как временного держателя господского имущества³⁸. Именно в главном вопросе о шляхетской монополии на владение землей состояла принципиальная преемственность шляхты как сословия Речи Посполитой, Княжества Варшавского и Королевства Польского. Фундаментальным основанием для признания шляхетства по закону о дворянстве 1836 г. стало владение недвижимыми имениями до 1775 г. По нему подтверждение дворянства получили 60% шляхетских фамилий. Несомненно, что шляхтичи-землевладельцы составляли подавляющее большинство и среди прочих категорий лиц, получивших подтверждение дворянства. Если суммировать число владельцев недвижимых имений и число держателей государственных имуществ в 1827 г., то получим 5 090 фамилий. Практически аналогичной величины будет сумма фамилий, получивших подтверждение шляхетства, и фамилий, ожидавших такого подтверждения после 1837 г. (5 319). Именно они составляли господствующее шляхетское сословие Королевства Польского.

В Королевстве Польском 1815-1830 гг. в общем объеме шляхетского землевладения и государственных имуществ, которые также находились в распоряжении («в держании») у шляхты, половину (49%) всей земли составляли фольварки – крупные товарные помещичьи хозяйства, основанные на отработочной системе эксплуатации труда крестьян. Владельцев таких фольварочных хозяйств было около 4 тыс. чел., на которых работали 2,8 млн. крестьян³⁹. Эти данные согласуются как с общим числом в пять с небольшим тысяч шляхетских имений, так и с числом шляхетских родов, получивших подтверждение дворянства после 1836 г. По подсчетам Грынвассера, в предшествовавшем периоде фольварочная шляхта Княжества Варшавского насчитывала 14 991 чел., что, учитывая численность шляхетских семей, также не противоречит приведенным данным по Королевству Польскому в 1820-е гг. Они показывают только, что доля фольварков в структуре шляхетских владений по сравнению со временами Княжества Варшавского лишь возросла. В то же время 2,8 млн. крестьян, работавших на фольварках, составляли 88% от 3,2 млн. сельского населения Королевства Польского ⁴⁰.

К началу XIX в. резервы для роста шляхетского землевладения вширь практически были давно исчерпаны. Однако, изыскивая пути к расширению своих земельных богатств, шляхта Королевства Польского обратила взоры на государственные имущества. По своему происхождению они восходили к владениям польских королей и литовских великих князей, а в шляхетской Речи Посполитой представляли собой фонд староств и королевщин, которые по воле польских монархов раздавались в пожизненное владение (без права продажи и передачи по наследству) должностным лицам шляхетской республики. Стремясь лишить польских королей последних рычагов политического влияния в стране, магнаты и шляхта в XVIII в. добивались в той или иной форме передачи королевщин в частное владение.

Еще на сейме 1773-1775 гг. было решено, все находившиеся ранее в пользовании должностных лиц староства возвратить во владение короля. При этом сейм принял особое постановление, согласно которому их надлежало вновь раздать в условное держание на 50 лет посредством публичного конкурса тем лицам из числа шляхтичей, кто предложит за это большую сумму денег. Исключение делалось только для староств, связанных с судейской должностью. Претенденты на них должны были обладать образованием и знаниями в области польского права. В этом случае сеймик избирал бы одного из четырех представленных кандидатов. Такая раздача староств, с точки зрения законодателей, пополнила бы государственную казну, король лишался бы возможности за счет староств привлекать к себе сторонников, а сами королевщины оказались бы в руках шляхетской верхушки. В своих интересах раздачу староств использовали иностранные дворы, покровительствуя в этом своим клиентам. Таковых в числе претендентов было три четверти – 300 чел. на землях Польской Короны и 53 чел. в Литве⁴¹.

Подробно вопрос о староствах обсуждался на Четырехлетием сейме 1788-1792 гг. 23 декабря 1791 г. было рассмотрено соответствующее Положение, утвержденное постановлением сейма 23 декабря 1792 г. При этом в деле о королевщинах реформаторы и консервативный лагерь обошлись по существу без разногласий. Положение предусматривало продажу с аукциона всех староств на основе права частной собственности и уравнение их со всеми другими категориями недвижимых имений. Все ранее имевшие место случаи продажи королевщин подлежали пересмотру, с возможностью их возврата в государственную собственность. Приобретать староства могли шляхтичи, горожане, иностранцы, обязанные только принести присягу Речи Посполитой⁴². Проект принимался в чрезвычайных обстоятельствах, когда шляхетская республика крайне нуждалась в средствах, чтобы противостоять внешним врагам. Он нес на себе и отпечаток «духа времени», что обусловило новеллу о допуске к распродаваемым староствам не только шляхтичей, но и представителей других сословий. Однако представлявшие рыцарское сословие послы сейма были убеждены, что все королевщины останутся в руках шляхты.

Постановления Четырехлетнего сейма были отменены Тарговицкой конфедерацией, а затем и конституциями Гродненского сейма 1793 г. Однако с образованием Королевства Польского польская шляхта вновь подняла вопрос о прежних королевщинах, которые именовались теперь «народным достоянием» или государственными имуществами. Взгляды шляхты по этому вопросу изложил в 1821 г. экономист и литератор, профессор политической экономии Варшавского университета Ф. Скарбек в двухтомном сочинении «Применение народного хозяйства или наука администрации». Как и другие его ученые современники в Польше, Скарбек был последователем физиократов, воззрения которых трактовал в помещичьем духе. Рассматривая способы управления государственными имуществами, он отвергал как наихудшую, по его словам, форму, когда «национальным достоянием» распоряжаются назначенные чиновники критиковал он и краткосрочное держание, так как в этом случае пользователь не заботится о качестве земли. Наилучшим, по мнению Скарбека, способом распоряжения государственными имуществами была бы раздача государственных имений в долгосрочное условное держание (emfiteusis). При этом он прямо ссылался на нормы постановления сейма 1775 г. и выдвигал проект долгосрочного частного наследственного держания государственных имуществ, регламентированного договором между владельцем и государством⁴³. В Королевстве Польском 1815-1830 гг. вопрос о государственных имуществах не раз обсуждался в различных правительственных комиссиях и в сейме, однако никаких решений так и не было принято. Правительство придерживалось основанной на традиции практики раздачи «национального достояния» в «держание» своим сторонникам, руководствуясь конъюнктурными политическими соображениями. Однако и те шляхетские проекты, которые исходили из стремления упорядочить управление государственными имуществами и придать ему некоторое законодательное основание, не шли дальше норм полувековой давности, установленных в 1773-1775 гг.

Вслед за крестьянством и шляхтой основополагающая роль в социальном устройстве и сословной структуре Королевства Польского принадлежала городу и горожанам, хотя их доля в населении страны была относительно невелика. Значение города определялось тем, что он был центром экономической, общественной, политической и культурной жизни Королевства. Именно в городе в первую очередь находили выражение прогрессивные явления во всех областях жизни страны.

Данные о численности городского населения по департаментам Княжества Варшавского (1810 г.) и по воеводствам Королевства Польского (1827 г.), а также по крупнейшим городам приведены в Приложении (таблица VI). Самыми большими (свыше 10 тыс. чел. населения) городами Княжества были Варшава, Краков и Познань. После 1815 г. два последних оказались за пределами Королевства. Познань вновь перешла во владение Пруссии, которой отошли наиболее урбанизированные области прежнего Княжества (Познанский и Быдгощский департаменты и часть Калишского департамента).

На рубеже XVIII-XIX вв. польские города большей частью представляли собой небольшие местечки, которые вследствие разделов страны, а в дальнейшем в эпоху наполеоновских войн пришли в упадок. Большинство домов в таких городках были деревянные и крытые соломой. Об этом писали С. Сташиц, Ю.Немцевич, Е. Флат – автор содержащего ценные сведения по исторической географии и статистике «Описания Княжества

Варшавского»“. В 1812 г. префект Варшавского департамента доносил, что «в некоторых городках живут только земледельцы без всякого признака торговли или художества […], местечки эти настолько бедны, что ничем не отличаются от деревень» ⁴⁵. Плачевное состояние польских городов в то время видно и на примере Варшавы (см. таблицу № 17).

Таблица № 17.

Население Варшавы 1787-1813 гг.⁴⁶

В 1800 г. население польской столицы сократилось (по сравнению с 1787 г.) на 34,1%. Город не только терял жителей, но и разрушался физически. За 10 лет, с 1800 по 1810 г., в нем было утрачено 514 домов, что примерно составляло 1/7 часть городской застройки. Вот как описывал некогда величественный город на Висле Е. Едлицкий, приводя свидетельство одного из современников: «Варшава уже утрачивает наименование столицы и меняет весь свой облик […]. Всякий, у кого имеется какой-то уголок в деревне, покидает Варшаву; дешева в ней жизнь, дешево жилье, а население, однако, уменьшается […]. Каждый хочет продать свой дом, только – некому». Соперничество столицы с провинцией, констатировал польский историк, завершается, таким образом (вследствие раздела Речи Посполитой. – Б.Н), тем, что столица в течение одного года сама превращается в провинциальный город, в столицу провинции Южная Пруссия» ⁴⁷. Не лучше обстояло дело и во времена Княжества Варшавского. Только с созданием Королевства Польского столица стала восстанавливаться, приобретая новый парадный облик, а ее население превысило некогда уже достигнутый накануне второго раздела Речи Посполитой уровень в 100 тыс. жителей.

Вскоре после основания в 1815 г. Королевства Польского власти энергично взялись за ликвидацию разрушенных и ветхих строений в городах. 27 мая 1817 г. наместник издал соответствующий декрет. Правда, выполнен он так и не был, поэтому в 1836 г. это распоряжение пришлось повторить вновь. Закон 1818 г. под угрозой люстрации обязывал владельцев в течение 3-4 лет застроить все заброшенные участки. В 1820 г. предписывалось возвести на пустующих местах строения или разбить сады и огороды так, чтобы были обозначены улицы. Это постановление также не было реализовано, поэтому в 1836 г. пришлось издать распоряжение об ограждении пустых посессий⁴⁸.

Таблица № 18.

Численность населения и количество домов в городах Княжества Варшавского и Королевства Польского[4]

Изменения внешнего и социального облика польских городов находят отражение и в данных статистики, составленных на основе материалов, которые приведены в Приложении (таблица VI).

В то время как в 1827 г. по сравнению с 1810 г. население крупных городов возросло в 1,5-2 раза, а в целом городское население – в 1,5 раза, количество домов в городах даже не достигло уровня 1810 г. (см. таблицу № 18). Причины этого крылись не только в упадке польского города после раздела Польши и наполеоновских войн. Во второй половине 1820-х гг. в города Королевства были уже восстановлены, хотя это восстановление протекало и медленно. Отмеченный разрыв между ростом городского населения и количеством домов отражал две весьма существенные тенденции урбанизации в первой половине XIX в. как в Польше, так и в России. Во-первых, характерные для прежних времен дома усадебного типа постепенно заменялись на двух– и трехэтажную застройку вдоль красной линии улиц, на месте старых обветшавших построек возводились новые здания с торговыми и ремесленными предприятиями на первых этажах и жилыми помещениями в бельэтаже. Рядом с историческими центральными частями городов, застроенными каменными зданиями еще в предшествующие эпохи, во многих польских городах возникали улицы и кварталы, подобные варшавскому Новому Святу. Города Королевства постепенно приобретали буржуазный облик. С ростом городского населения росло число квартир, сдаваемых внаем, росла и скученность среди городских низов. Наиболее ярко отмеченные тенденции проявились в крупных городах и новых центрах текстильной, горной и железоделательной мануфактурной промышленности.

Население подавляющего большинства городов Королевства не превышало 2 тыс. чел. Общее число городов Королевства (483 – в 1819 г.⁴⁹) не только не достигло в дальнейшем уровня Княжества Варшавского (633 – в 1810 г.⁵⁰), но даже несколько сократилось, что было связано как с неравномерностью развития городов и упадком отдельных городских центров, так и с политикой правительства, лишавшего мелкие частично опустевшие городки их статуса.

В целом экономический уровень развития польского города был относительно невысок. В большинстве малых городов собираемых с населения городских доходов даже не хватало на жалованье состоявшему из двух человек городскому правлению. В таблице № 19 приведены сведения о размерах городских доходов в 1819 г. в сопоставлении с их уровнем 1840-х и 1860-х гг., что отражает наметившуюся в Королевстве Польском тенденцию экономического развития города.

Таблица № 19.

Доходы городов Королевства Польского (1819-1865 гг.)⁵¹

* Данные в таблице приведены по курсу серебряного рубля, введенного в обращение в 1839 г. Его курсовые соотношения с рублем в ассигнациях и польскими злотыми, бывшими в обращении в 1820-е гг., весьма приблизительны. Однако принято считать, что один рубль серебром равнялся примерно 4 рублям в ассигнациях и 6,2 польским злотым⁵².

Профессиональная структура жителей польских городов накануне образования Королевства Польского зафиксирована в весьма подробных сведениях переписи населения Княжества Варшавского 1810 г. (см. таблицу № 20). В существенных чертах эта структура не претерпела изменений и в Королевстве Польском 1815-1830 гг. В данных о профессиональном составе населения переписи 1810 г. нет разделения на городских и сельских жителей, но по характеру их профессиональной деятельности можно с достаточной степенью достоверности полагать, что люди, не связанные непосредственно с аграрным производством, составляли население городов.

Таблица № 20.

Профессиональная структура городского населения Княжества Варшавского по переписи 1810 г.⁵³

Тенденции развития польского города прежних времен, прежде всего как центра ремесла и торговли, были после разделов шляхетской Речи Посполитой преемственно продолжены в Княжестве Варшавском и в дальнейшем – в Королевстве Польском. По переписи 1810 г., абсолютное большинство городского населения было занято в ремесленном производстве, промыслами, а также в торговле. Причем в последней решительно преобладали содержатели шинков (заведений по продаже алкоголя) и других подакцизных заведений, а также трактирщики. Это указывало на особое значение питейных доходов в экономике городов и питейных сборов в доходах казны.

В целом структура ремесленного производства польских городов Королевства Польского сохранила те же качественные черты, что и во времена Княжества. Данные о ремесленных специальностях по переписи 1810 г. приведены в Приложении (таблица VII). Всего перепись зафиксировала 46 ремесленных специальностей, а также 3% ремесленников, специальность которых не была обозначена. Поэтому приведенные данные полностью отражали специализацию польского ремесла того времени. Наибольшее число ремесленников было занято выделкой кож и изготовлением кожевенных изделий (22,8%). Далее следовали переработка сельскохозяйственной продукции и пищевое производство (17,9%). На третьем месте по числу занятых ремесленников было производство одежды (12,7%). За ними по убывающей шли обработка металла (12,4%), текстильное производство (10,9%), строительство (8,4%), галантерейное (1,3%) и типографское (0,3) производства. Значительный вес в структуре ремесла принадлежал отдельным специальностям, таким как гончары, столяры, бондари, колесные мастера. В целом структура ремесла не отличалась высоким уровнем специализации и соответствовала потребностям, главным образом, населения самих городов и прилегающей сельской округи. Продукция ремесла была ориентирована как на потребности широких социальных слоев, так и на запросы общественных верхов.

Развитие ремесла в технологическом и социальном плане подготовило условия для развития мануфактурного производства. В первую очередь они созревали в текстильной промышленности. В частности, уже перепись 1810 г. выделяет суконщиков (работников суконного производства) и сукноделов – содержателей суконных мануфактур, которыми владели 79 глав семей. Крупное производство развивалось и в области изготовления хлопчатобумажных тканей. Оно было основано на импортном сырье и применении станочного оборудования, что обусловливало относительно крупные размеры текстильных предприятий. При этом в производстве обычных хлопчатобумажных тканей преобладала централизованная мануфактура, а в изготовлении изысканных тонких тканей – рассеянная, где в большей степени применялся надомный женский и детский труд. Это находит подтверждение и в статистике, согласно которой ремесленников, занятых в производстве тонких тканей, было примерно на 1/5 часть больше, чем обычных ткачей. Производство хлопчатобумажных тканей как по объему, так и по уровню концентрации производства развивалось высокими темпами, существенно опережая традиционное сельское домашнее производство холста.

Четвертое место по числу ремесленников занимала обработка металлов. Подавляющее большинство среди работавших в этой области составляли кузнецы (городские и сельские). Однако рядом с ними были и мастера высокой квалификации. Общий относительно высокий уровень металлообработки требовал собственного производства металлического сырья, что стимулировало создание в стране железоделательного производства и соответствующих мануфактур. Правда, продукция таких предприятий (железо в чушках) либо потреблялась в кузнечном производстве, либо экспортировалась для дальнейшей переработки. Потребляемый же польскими ремесленниками высокой квалификации черный и цветной металл, в прокате, листах или проволоке, ввозился из-за границы. В связи с развитием в городах строительства там основывались мануфактуры по обработке древесины и производству пиломатериалов, а также кирпича.

Развитие мануфактурного производства в Королевстве Польском в 1815-1830 гг. было обусловлено, с одной стороны, достигнутым уровнем ремесленного производства и потребностями рынка, а с другой – покровительственной политикой властей [5]. При этом последние руководствовались двумя главными целями: во-первых, способствовать переработке отечественного сырья и тем самым поддержать шляхетские фольварки, стимулируя спрос на их продукцию (что было весьма существенно в условиях аграрного кризиса в Европе), и, во-вторых, содействовать увеличению польского экспорта, что, по расчетам правительства, должно было позитивно сказаться на притоке денег в страну и на поступлении налогов в казну

В Королевстве Польском государству принадлежала ведущая роль в развитии горно-металлургической промышленности. Правительство направляло усилия на закладку новых шахт и плавильных печей, на развитие цветной металлургии, в первую очередь, на производство меди и цинка, заботилось о внедрении передовых технологий металлообработки. Так, в 1816 г. было пущено первое в Польше прокатное производство⁵⁴. Видная роль в развитии горного дела и металлургии Королевства Польского принадлежала С. Сташицу и Ф. К. Друцкому-Любецкому. Становление металлургии Королевства во многом опиралось на опыт России и других соседних стран, особенно на примеры аналогичного производства в Силезии и Саксонии. Однако в отличие от этих стран, где главным стимулом развития металлургии были потребности военного ведомства, в Королевстве Польском тяжелая промышленность не имела военных заказов, поскольку этого опасались царские власти, и поэтому ориентировалась не столько на казенные военные поставки, сколько на потребности внутреннего и внешнего рынка.

Другим исключительно важным по значению направлением развития мануфактурной промышленности стало текстильное производство (изготовление льняного полотна, хлопчатобумажных тканей и сукна). В этой области действовали частные предприятия. Покровительственная политика государства находила выражение в косвенных мерах налогового и тарифного законодательства. Наиболее бурно текстильное производство в 1815-1830 гг. развивалось на территории Мазовецкого и Калишского воеводств, в Лодзинском промышленном районе. Возник он в сельской местности, где развитию мануфактурного производства не препятствовало консервативное законодательство о городах, привилегии частных владельцев и городских ремесленных и торговых корпораций. В Лодзинском районе получили развитие все отрасли текстильного производства, однако в 1815-1830 гг. первенство принадлежало сукноделию. Сукно производилось для внутреннего рынка, для потребностей армии и на экспорт. Главным центром сукноделия был город Згеж. В 1823 г. на тамошних суконных мануфактурах работали более двухсот мастеров, а красильное производство считалось лучшим в королевстве. За пять лет, с 1823 по 1827 г., число работников, занятых в текстильном производстве, возросло в Мазовецком воеводстве в 3,5 раза, а в Калишском – в 4 раза⁵⁵.

Вторым по значению после ремесла занятием городского населения была торговля[6]. Перепись 1810 г. зафиксировала 11 видов торговой деятельности, их соотношение представлено в таблице № 21.

При этом выделено только три специализированных вида торговой деятельности (финансирование торговли, книготорговля и продажа галантереи). По числу занятых (60%) и по оборотам решительно преобладала розничная и мелкая торговля. Оптовая торговля обслуживала преимущественно помещичьи фольварки и мануфактурный сектор экономики и сосредоточивалась на перепродаже сельскохозяйственной продукции и сельскохозяйственного сырья. Финансовая сфера была связана преимущественно с торговлей и главным образом, с одной стороны, зависела от потребностей торгового капитала, а с другой – концентрировалась на ростовщичестве, что и обусловило исключительное преобладание вексельных и ростовщических операций. Иных сфер финансовой деятельности перепись 1810 г. не зафиксировала. Учетный курс по дисконтным операциям в период, предшествовавший образованию в 1828 г. Польского банка, колебался от 10 до 24%⁵⁷. Это дополнительно свидетельствовало о низком экономическом потенциале польского города, о слабости его внутренних ресурсов. Экономическая и социальная структура города соответствовала уровню развития простого товарного производства. Город обладал крайне ограниченными людскими и материальными возможностями для расширенного воспроизводства и капиталистического накопления. Таким образом, основные тенденции развития города как социального института в первой трети XIX в. находились в том же русле, что и во второй половине XVIII в.

Невысокий экономический потенциал польского города и замедленность его социального развития стали важными причинами преобладания консервативных тенденций в сословном строе города и сословном статусе отдельных групп городского населения. Важнейшей сословной привилегией горожан, установленной издревле и сохраненной неизменно в Королевстве Польском 1815-1830 гг., было исключительное право торговой, ремесленной и промысловой деятельности. Право это поддерживалось податной системой и было связано с обложением горожан консумпционным сбором (на производство пряжи и убой скота)⁵⁸.

Провозглашая сохранение за городами всех прежних прав и привилегий, законодательство Королевства Польского устанавливало целый ряд запретов для крестьян и еврейских общин на торговую и ремесленную деятельность в городах. Важнейшим элементом сословной организации горожан была цеховая система, получившая в 1816 г. новое законодательное оформление в декрете наместника «Об управлении ремеслами, искусствами и профессиями». В нем звучали свойственные «духу времени» декларации о свободе предпринимательства, о недопустимости монополий и т. и. Однако утвержденная декретом система, по сути, продолжала прежние традиции, когда торговля и ремесло в городах регулировались цехами во главе с пожизненно избранными мастерами. Цехи охраняли свои привилегии, не допуская на городские торги сельских ремесленников и торговцев, препятствовали основанию новых ремесленных и мануфактурных предприятий, в частности, запрещая своим членам (подмастерьям и ученикам) работать на предприятиях, не получивших от ремесленного цеха разрешения на деятельность в городе. Как и прежде, цехи оставались замкнутыми корпорациями во главе с обособленной цеховой верхушкой – мастерами, допуск в которую подмастерьев был в высшей степени затруднен⁵⁹.

Таблица № 21.

Число людей, занятых в торговле (по переписи 1810 г.)⁵⁶

Охраняя сословные привилегии горожан в области ремесла и торговли, власти вместе с тем проводили курс на консервацию сословного неполноправия городского населения. Так, было сохранено установившееся еще во времена шляхетской Речи Посполитой деление на королевские и владельческие города, принадлежавшие крупным землевладельцам-магнатам. С 3 февраля 1816 г. королевские (народные, вольные) города именовались казенными, владельческие города – частными. Таким образом, примерно половина городов, находившихся на территории шляхетских владений, по-прежнему оставались под властью своих шляхетских сеньоров как собственников городской территории, по отношению к которым горожане выступали в качестве держателей городской недвижимости и платили чинш. Более того, шляхетские привилегии в отношении владельческих (частных) городов были даже расширены, когда право основания новых городов оказалось предоставлено исключительно дворянам⁶⁰.

Охраняя сословные привилегии горожан, шляхетское государство Королевство Польское целиком подчинило себе города в административном и полицейском отношении. Устанавливался особый статус воеводских городов, которые подчинялись воеводским комиссиям. Постановлением наместника от 27 февраля 1817 г. к воеводским городам были приравнены ряд крупных городских и промышленных центров: Лодзь, Влоцлавек, Лович, Згеж и др.⁶¹.

Система управления городами Королевства вводилась постепенно и прошла в своем формировании ряд этапов. Новый порядок был определен Органическим статутом 27 ноября 1815 г., согласно которому Королевство Польское разделялось на 51 городской тминный округ. Из них 8 округов образовывались в Варшаве, 2 – в Калише, по одному – в Сандомире, Пётркове, Люблине, Радоме и Плоцке. Остальные 36 округов объединяли прочие города страны. Только 15 апреля 1818 г. указом наместника были ликвидированы муниципальные и городские советы, учрежденные в 1807 г.

Право участвовать в тминных собраниях получили лица, не имевшие дворянства: 1) обыватели – собственники городской недвижимости, платившие соответствующие налоги; 2) фабриканты, ремесленники, купцы, имевшие собственных товаров не менее чем на 10 тыс. польских злотых (1,5 тыс. руб.); 3) священники и викарии; 4) профессора, учителя и все занятые в народном просвещении; 5) художники и другие лица, получившие общественное признание в области науки, искусства и за содействие торговле и промышленности⁶². Недворянский характер городских гмин только подчеркивал их сословный характер.

Примером городской гмины может служить гмина Сандомира – воеводского центра и относительно крупного города Королевства Польского ⁶³. Еще во времена Княжества Варшавского Сандомир имел большое значение во время войны 1809 г., так как обладал немалыми мобилизационными людскими и материальными ресурсами. В 1810 г. в городе было 217 домов и 1421 житель; в 1815 г. – 1 074 жителя, в том числе 314 евреев и 760 христиан; в 1822 г. (вместе с 12 предместьями) – уже 390 домов и 3 086 жителей. В 1817 г. в городе работали 72 ремесленника (в том числе 20 портных, 12 каменщиков, 8 пекарей и 5 ткачей). По темпам роста Сандомир существенно превосходил средний уровень, достигнутый городами Королевства Польского (см. таблицу № 18). Однако подавляющее большинство горожан были заняты сельским хозяйством. Об этом свидетельствует и состав сандомирской гмины (см. таблицу № 22)⁶⁴.

Таблица № 22.

Избиратели по городской гмине Сандомира 1811-1828 гг.

За все время существования Королевства Польского наибольшее число избирателей в городской гмине Сандомира составляло 176 чел. в 1819 г., то есть правом голоса обладали только 5,7% городских жителей. Хотя Сандомир принадлежал к крупным польским городам и был главным городом воеводства, подавляющее большинство среди избирателей, а к их числу относились только состоятельные горожане, составляли земледельцы-рольники.

Главным условием для включения жителя города в гмину, а следовательно, и его принадлежности к городскому сословию, и внесения его в список избирателей было обладание недвижимостью в городе, что подтверждал претендент квитанцией об уплате налогов. Для защиты сословных прав горожан декретом наместника от 18 марта и постановлением

Сената от 3 октября 1821 г. было установлено, что собственность на дом в деревне избирательного права не давала⁶⁵.

Перед созывом тминного собрания президент города вызывал всех избирателей в магистрат для установления их избирательного права и проверки списка (реестра) избирателей. В новых списках вычеркивали умерших и уехавших из города, утративших собственность или поступивших на службу к частным лицам, а также совершивших преступление, что лишало их избирательного права. В то же время включали в список избирателей вновь прибывших собственников домов, купцов, ремесленников, преподавателей и священников.

Все решения исполнительной власти, в том числе и в отношении городов, исходили из правительства и проводились в жизнь комиссиями воеводств и назначенными ими городскими властями ⁶⁶. Правительственная администрация в городах не намеревалась принимать на себя функции по поддержанию городского хозяйства, поэтому хозяйственно-распорядительное управление в городах возлагалось, согласно статье 84 Органического статута 1818 г. и декрету наместника от 30 мая 1818 г., на муниципальные управления, состоявшие из советников (радных – ратманов), ведавших отдельными отраслями городского хозяйства, и лавников, назначавшихся по представлению воеводских комиссий из числа местных обывателей. Никаких властных полномочий муниципальные управления не имели. Единственной возможностью для них повлиять на назначавшихся правительством и воеводскими комиссиями президентов городов были обращения радных и лавников в комиссию воеводства или, в случае Варшавы, непосредственно к министру или в Правительственную комиссию внутренних дел. Такие обращения они были обязаны направить, если признавали решение президента вредным для города⁶⁷.

Таким образом, с созданием Королевства Польского положение польских городов и сословный статус городского населения, по сравнению с городами шляхетской Речи Посполитой, претерпели два принципиальных изменения. Во-первых, если раньше города находились под контролем шляхетских сеймиков и комиссий «доброго порядка», а владельческие города – под властью своих господ-магнатов и назначенных ими «официалистов», то теперь они оказались целиком во власти правительства и его административных и полицейских органов. Во-вторых, если в XVIII в. города не имели единой сословной организации и обладали в сословном отношении сугубо индивидуальными привилегиями (правда, для всех городов в основе этих привилегий был заложен зафиксированный в них принцип преимущественного права горожан на занятие ремеслом и торговлей), то теперь с учреждением тминной системы было завершено начатое Декларацией соединенных городов и Конституцией 3 мая 1791 г. и продолженное во времена Княжества Варшавского оформление горожан в единое сословие с правом сословного представительства в сейме и в учреждениях местного управления, а также участия в решении местных хозяйственных вопросов.

В целом правительственная политика в отношении городов Королевства Польского отличалась двойственностью. Консервируя сословную замкнутость польского города, сословные привилегии горожан, правительство вместе с тем, руководствуясь интересами дворянского предпринимательства и стремясь к пополнению доходов казны, покровительствовало развитию ремесла, мануфактурного производства, торговли, что способствовало развитию производительных сил города, росту экономического и общественного значения торгово-промышленных слоев городского населения, росту капиталистических элементов народного хозяйства.

Особое положение в социальной и сословной структуре польского города занимало еврейское население. По переписи 1808 г. евреи составляли четверть (25,6%) жителей городов Княжества Варшавского⁶⁸. В Плоцке и Ломже в числе горожан их было примерно половина. Немало было таких местечек, где еврейское население составляло большинство. Ко времени учреждения Королевства Польского эта пропорция осталась практически без изменения как в целом по стране, так и в отдельных городах.

Еще во времена шляхетской Речи Посполитой еврейские общины представляли собой замкнутую и сословно обособленную группу населения, что обусловливалось отнюдь не только этническими, религиозными и культурными отличиями, а определялось, в первую очередь, сословным статусом еврейского населения, законодательно установленными особыми правами и повинностями, главной из которых было так называемое поголовное (pog??wne), т. е. подушное налогообложение евреев.

Это положение не изменилось и после разделов Польши. «Основы конституции», утвержденные Александром I в мае 1815 г., не предполагали равенства горожан с другими сословиями ни в области политических, ни в области гражданских прав. Этот принцип в полной мере распространялся и на евреев. Один из авторов «Основ» князь А. Е. Чарторыский был противником предоставления прав евреям, соглашаясь закрепить за ними только весьма ограниченную область имущественных («цивильных») прав. В этом духе была сформулирована 36-я статья «Основ». В дальнейшем в Конституции Королевства Польского 11-я статья установила равноправие христианских конфессий для приобретения гражданских прав, тем самым априори исключив евреев из числа их обладателей⁶⁹. Предоставление же им имущественных прав имело, с точки зрения правительства, главной целью обеспечить взыскание с еврейского населения налогов, что издавна составляло весьма значительную долю поступлений в государственную казну.

Более подробно вопрос о правах горожан был рассмотрен в Органическом статуте от 27 ноября 1815 г., открывшем череду поправок к конституции. В нем декларативно провозглашалось право участия городского сословия в народном представительстве, право избрания должностных лиц (ст. 1), право занимать административные посты (ст. 9). При этом статут признавал эти права только за теми жителями городов, которые обладали ими во времена Княжества Варшавского и были тогда же записаны в число горожан (ст. 10)⁷⁰. Эти постановления окончательно лишали прав евреев. Одновременно уже в начале 1817 г. решением Административного совета были подтверждены все дискриминировавшие евреев декреты 1808 г., которые должны были утратить силу в 1818 г., а царь конфирмовал это решение, продлив их действие вплоть до издания нового законодательства о евреях^71[7].

Вместе с тем экономическое развитие страны, рост городов и возрастание роли торгово-промышленных слоев общества в народном хозяйстве способствовали формированию состоятельных и образованных верхов еврейского населения Королевства Польского, это были врачи, юристы, офицеры, издатели, купцы и промышленники. Они инициировали обращенные к царю, наместнику и к другим представителям власти петиции с просьбами о расширении своих прав. В мемориале от 21 ноября 1815 г., переданном А. Е. Чарторыскому издателем и книготорговцем Н. Глюксбергом и банкиром Г. А. Лёве, от имени 26 «просвещенных» еврейских семей выражалась просьба о поддержке их усилий в обретении полных гражданских прав, по аналогии с полноправием евреев во Франции. Как свидетельство «просвещенности» авторов подобные мемориалы писались по-французски. В декабре 1815 г. Глюксберг вместе с Ю. Вольфом подали еще один мемориал Александру I. В нем они поделили еврейское население на два «класса», отнеся к первому торговцев и ремесленников, а ко второму – лиц свободных профессий и деятелей искусства, то есть, так же как и в первом случае с мемориалом Глюксберга, имелись в виду «просвещенные» верхи еврейского населения. Для первого «класса» они просили предоставления цивильных прав, а также отмены всех ограничений по оседлости и профессиональной деятельности. Что же касается второго «класса», то они писали: «По отношению ко второму нашему классу мы самым смиренным образом умоляем Ваше императорское величество предоставить нам и нашим детям, помимо цивильных прав, политические и гражданские права, чтобы мы могли претендовать на общественные должности и даже занимать их, если мы проявим себя достойными своим поведением, своей моралью, своими знаниями и своими способностями. Отличия, которые мы испрашиваем, дадут импульс к соревнованию и непосредственно ускорят процесс цивилизации еврейского народа в целом»⁷².

Неизвестно, как ответил на этот мемориал А. Е. Чарторыский, однако материалы комиссии по устроению городов, составленные при его непосредственном участии, отражают позицию князя по отношению к подобным прошениям, да и к вопросу о правах евреев вообще. Вопреки мнению некоторых деятелей, например С. Сташица, предлагавших в известной мере пойти навстречу пожеланиям евреев, он писал: «Источником прав, которые даны им (евреям. – Б. Н) ныне и которыми они пользуются, следует считать только покорность, человечность, расторопность, дух времени и общий интерес. Принимая во внимание эти причины, представляется, что мы не можем сделать какие-либо существенные исключения из этих прав, которыми пользуются люди, многие века живущие рядом с нами». Однако далее Чарторыский утверждал: «Евреи не могут считаться природными жителями нашей страны, а являются пришлыми чужеземцами», поэтому, по его словам, они как иностранцы не имеют права на гражданство, и «всякое предоставление им прав и привилегий, которыми пользуются поляки, есть милость и благодеяние». Из дальнейших рассуждений князя следовало, что евреи могут и должны быть допущены до всех гражданских прав только тогда, «когда они будут в состоянии выполнять все обязанности граждан»⁷³.

В мемориале и в рассуждениях комиссии для устроения городов примечательно то, что речь здесь идет вовсе не о равноправии евреев как между собой, так и по отношению к прочим согражданам, а о требовании верхов еврейских сообществ предоставить им сословные права и привилегии, сопоставимые с правами других привилегированных сословий. Аргументация в стиле идей века Просвещения только придавала подобным требованиям соответствующую «духу времени» форму. За рассуждениями о просветительской роли еврейских интеллектуалов или торговой и финансовой верхушки скрывалось стремление разделить евреев, составлявших единую сословную группу Королевства Польского, на два сословия, получив для высшего особые права и привилегии. Это неизбежно повлекло бы за собой консервацию сословной замкнутости, социальной униженности и культурной отсталости большинства еврейского населения. В этом смысле требования еврейских верхов парадоксально совпадали с рекомендациями в этой области шляхетской по своему составу комиссии для устроения городов. Обосновывая гражданское, а по существу сословное неполноправие евреев их якобы зарубежным происхождением и национальной чуждостью для Польши, деятели комиссии использовали те же аргументы, которые имели хождение и в России и отразились даже в конституционных проектах декабристов.

Таким образом, в «Основах конституции», несмотря на декларативное признание равноправия евреев, Чарторыский ограничил свой проект рамками 36-й статьи, согласно которой евреи не получали не только гражданских, но и значительной части цивильных прав ⁷⁴. В этом же духе были утверждены и статьи нового Гражданского кодекса 1825 г., устанавливавшего, что обладание цивильными правами не связано с обладанием правами гражданскими и политическими (ст. 7), при этом отмечалось, что евреи могут приобретать цивильные права в той мере, в какой это позволяется решением наместника (ст. 16).

Уже после подавления восстания 1830 г. Органический статут 1832 г. в правовом отношении окончательно оформил сложившееся положение, обобщив и зафиксировав нормы текущего законодательства, административной и судебной практики 1815-1830 гг. Евреям были предоставлены только те права, которые, с одной стороны, позволяли оформить их сословный статус, а с другой – обеспечивали их хозяйственную деятельность и способность нести повинности и платить налоги. На практике эти правовые ограничения означали: невозможность занимать государственные и общественные должности; устранение от участия в хозяйственно-распорядительном управлении в городах; запрет быть адвокатами и нотариусами; устранение от должностей коммерции-советников и членов торговых трибуналов, а также от участия в выборах таких трибуналов; запрет на работу в качестве архитекторов, землемеров, фармацевтов, химиков, на врачебную практику в городах и на работу в госпиталях: занимать врачебные должности позволялось только в больницах для еврейского населения. Евреям запрещалось работать в области регистрации актов гражданского состояния. Для христиан такая регистрация проводилась церковью, для нехристиан – президентами городов (бургомистрами). Евреям было запрещено выступать свидетелями в суде по делам христиан (норма эта была заимствована из прусского уголовного права), свидетельствовать гражданские нотариальные акты, выступать опекунами детей христиан, состоять в цехах и других объединениях ремесленников, участвовать в их собраниях. Все эти ограничения просуществовали в Королевстве Польском до начала 1860-х гг.⁷⁵

Новым общественным явлением в Королевстве Польском 1815-1830 гг., оказавшим существенное влияние на дальнейшее развитие польских земель, стало формирование интеллигенции. Зарождение этого социального слоя в Речи Посполитой относится еще ко второй половине XVIII в. и эпохе Просвещения. На исходе XVIII и в первой трети XIX в. экономическое и социальное развитие польских земель, прежде всего польского города, вызвало к жизни новые потребности в профессионально подготовленных специалистах в области промышленности, торговли, народного просвещения, здравоохранения и в культуре. Формирование в созданном после Венского конгресса Королевстве Польском относительно многочисленного (гражданского и военного) государственного аппарата (чего не знала прежняя шляхетская Речь Посполитая), в свою очередь, требовало немалого числа образованных чиновников и офицеров, а также подготовленных юристов, в частности, и для судопроизводства.

Шляхта, большей частью жившая в своих имениях вдали от городов, преимущественно была связана с сельским хозяйством, что, наряду с усугублявшейся ее сословной замкнутостью, не позволяло уже польскому дворянству в полной мере сохранить прежнюю монополию на сферу умственного труда. Развитие производства, общественной жизни и светской культуры ограничивало сферу и степень влияния духовенства на общественное сознание. Поэтому в область профессиональной интеллектуальной деятельности, связанной с управлением народным хозяйством, общественной и политической жизнью, с развитием народного просвещения и культуры, все более вовлекались представители других сословий, которые во времена конституционного Королевства Польского не имели уже реальной возможности попасть в ряды рыцарского сословия, о чем в частности свидетельствовала практика нобилитации. Складывалось положение, когда сфера умственного труда перестала быть монополией дворянства и духовенства, а объединяла уже выходцев из разных сословий, то есть формировалась разночинная интеллигенция.

В исторических и социологических исследованиях интеллигенция как явление общественной жизни впервые была отмечена К.Либельтом в 1844 г.⁷⁶, он же впервые употребил это понятие в социологическом значении. Таким образом, на значение интеллигенции как особого общественного слоя и на его разночинный характер было указано практически современниками. Проблема качественного определения интеллигенции как социального явления стала одной из наиболее дискуссионных в современных гуманитарных науках. Р. Чепулис-Растенис отмечала, что это понятие имеет два значения: первое как определение интеллектуальной, моральной и культурной элиты нации и второе как обозначение образованных работников умственного труда⁷⁷. В историографии и публицистике начало формирования польской интеллигенции относится к разному времени от конца XVIII и до последней четверти XIX столетия. Однако преобладает точка зрения, что становление интеллигенции приходится на период после поражения Январского восстания 1863 г.⁷⁸ В то же время Т. Лепковский, например, связывал зарождение интеллигенции со временем правления короля Станислава Августа, имея в виду расцвет культуры Речи Посполитой эпохи Просвещения⁷⁹. Этой же точки зрения придерживаются и авторы новейшего исследования по истории польской интеллигенции в XIX в. М. Яновский, Е. Едлицкий и М. Мициньская⁸⁰. С. Кеневич относил начало формирования интеллигенции к периоду существования Княжества Варшавского, в первую очередь, в связи с формальным установлением в стране гражданского равенства⁸¹. А.Зайончковский считал период восстания 1830 г. началом доминирования интеллигенции в области культуры⁸².

Княжество Варшавское и Королевство Польское пережили неведомый ранее приток «новых людей» в самые разные сферы общественной деятельности. Отношение к ним по-прежнему основывалось на сословных традициях, об этом свидетельствовали К. Козьмян и Ф. Скарбек. Однако сословные границы были уже не столь непреодолимы, как прежде. По свидетельству многих мемуаристов, артистам и людям науки были открыты те же общественные места Варшавы, которые ранее считались принадлежностью только высшего общества (кафе, парки, большие приемы для широкого круга публики, некоторые салоны). Разумеется, сказались здесь и культурные влияния Западной Европы, прежде всего Парижа. Богатые и знатные господа в некоторых случаях допускали в свой круг избранных интеллигентов и сотрудничали с ними, оказывая им покровительство и материальную помощь. Такие отношения носили характер связей протекторов с клиентами, что показал Е. Михальский на примере Общества друзей науки⁸³. Разумеется, контакты аристократии и высших чиновничьих кругов с избранными артистами, художниками, литераторами, учеными отнюдь не распространялись на демократические слои интеллигенции, которые были весьма далеки от высших сфер. Социальная и сословная дистанция оставалась в этом случае по-прежнему незыблемой, что нашло выражение в первые дни Ноябрьского восстания 1830 г., которое оказалось с социально-психологической точки зрения совершенно неожиданным для помещичьей части администрации и армии Королевства, несмотря на то, что отдельные представители правящих верхов и были информированы о планах восстания, формировавшихся в кругах подхорунжих, низшего чиновничества и студентов⁸⁴.

Поражение восстания 1830-1831 гг. и его политические последствия, в том числе и возникновение Великой эмиграции, в значительной мере сократили влияние землевладельческой шляхты на общественную жизнь Королевства Польского. «Более в Варшаве, – записал в дневнике Ф. Скарбек, – не было знаменитых родов, которые до 1830 г. держали здесь открытые дома» ⁸⁵. Состоятельные землевладельцы предпочитали теперь проводить время за границей или в сельской тиши. Все это существенно повлияло как на состояние интеллектуальной среды Королевства, так и на роль выходцев из разных сословий в формировании польской интеллигенции.

О социальном и сословном происхождении разночинной интеллигенции Королевства Польского 1815-1830 гг. можно судить, в частности, по данным о составе учащихся школ и гимназий. Приведенные в таблице №23 сведения относятся к 1835-1836 гг., ко времени после подавления Ноябрьского восстания, однако они вполне могут быть признаны репрезентативными и для предшествующего десятилетия, то есть распространены и на конституционное Королевство Польское.

Таблица № 23.

Численность и состав учащихся школ Королевства Польскогов 1835-1836 г.⁸⁶

Для определения социальных групп, выходцы из которых пополняли ряды разночинной интеллигенции, наиболее показательны учащиеся гимназий, поскольку, во-первых, выпускники именно этих учебных заведений в дальнейшем были заняты преимущественно умственным трудом, и, во-вторых, эти учащиеся поступили в гимназии сразу после восстания 1830 г., то есть в этом случае практически получила отражение ситуация, характерная также и для конца 1820-х гг.

Наибольшую долю среди учащихся составляли дети чиновников. Их сословное происхождение определить достаточно трудно, хотя все же большинство среди них были дети дворян. Другой группой, сословный состав которой также не поддается определению, были дети служащих у частных лиц, тем не менее, можно с достаточной долей уверенности утверждать, что выходцы из среды дворян-землевладельцев были здесь явно немногочисленны. В то же время в 58% случаев сословное происхождение учащихся гимназий определяется вполне убедительно, среди них дети шляхтичей-землевладельцев составляли 42,5%, горожан – 32,4%, мелких землевладельцев – 21,6%, крестьян – 3,5%. Эта пропорция в целом отражает соотношение различных сословных групп, составивших источники пополнения разночинной интеллигенции Королевства Польского, среди которой значительный удельный вес принадлежал выходцам из городских слоев и мелкого дворянства, в большей степени потерявших свой прежний сословный статус. Для горожан и мелкой шляхты полученное образование и профессиональная квалификация, открывавшие путь к занятию умственным трудом, давали также шанс укрепить свое общественное положение и повысить собственный социальный статус, не опираясь уже на сословные привилегии, а благодаря достигнутому своим трудом интеллектуальному и образовательному уровню.

По статистическим материалам 1830-х гг. можно судить и о профессиональной структуре интеллигенции конституционного Королевства Польского, имея в виду, что данные статистики отразили ситуацию, сформировавшуюся в 1820-е гг. Сравнение данных 1830-х годов с данными 1860-1862 гг. позволяет с достаточной долей вероятности реконструировать тенденции 1810-1820-х гг., поскольку динамика и качественные характеристики сферы умственного труда в период 1830-1850-х гг. имеют основанием и продолжают тенденции процесса развития интеллигенции предшествующего периода.

Перечень категорий интеллигенции и приблизительная численность лиц, занятых в сфере умственного труда и обладавших специальным образованием, приведены в таблице № 24, основанной на подсчетах Р. Чепулис-Растенис ⁸⁷. В таблице литераторы и священники вынесены за пределы общего итога, поскольку хотя их деятельность и относилась к сфере умственного труда, однако сами они в подавляющем большинстве по своему социальному и сословному происхождению (как представители шляхты и духовенства) могут быть причислены к интеллигенции только условно. Исключения, как в случае С. Сташица или Ю. Немцевича, только подтверждают правило.

Наибольшей по численности группой населения Королевства Польского, занятой в сфере умственного труда, были чиновники. Статистические данные 1836 г. содержат сведения о 8610 чиновниках и лицах, занимавших общественные должности. В это число были включены все получатели жалованья из государственных и муниципальных средств (из городских касс). К чиновникам были отнесены и бургомистры малых городов, и мелкие канцелярские служащие, а также зачастую неграмотные «возные стражники» (занятые перевозкой и доставкой грузов для государственных учреждений) и другие аналогичные категории. Чтобы выделить из определенной подобным образом среды чиновничества лиц умственного труда, Р. Чепулис-Растенис включила в категорию интеллигенции только чиновников начиная с XII класса Табели о рангах и выше. В 1834 г. такие должности занимали 3500 человек. Почти двукратный рост чиновничества к 60-м гг. XIX в. был связан с общим развитием Королевства, а также с политикой правительства, направленной на укрепление государственного аппарата в интересах российского господства, охраны шляхетских привилегий (прежде всего шляхетского землевладения) и для борьбы с освободительным движением.

Таблица № 24.

Оценка численности интеллигенции (лиц, профессионально занятых умственным трудом) в Королевстве Польском в 1832-1862 гг.

Темпы роста числа чиновников в предшествующее двадцатилетие, начиная с 1815 г., были никак не меньшими, поскольку формирование государственного аппарата Королевства Польского начиналось с количественно низкого исходного уровня, а к началу 1830-х гг. численность чиновничества превысила 8 тыс. чел., среди них 3,5 тыс. имевших достаточно высокий уровень образования.

В то же время выделение в составе интеллигенции чиновничества в качестве особой группы связано с той трудностью, что эта группа существенно выходит за рамки слоя, определенного как интеллигенция, отнюдь не только в своей низшей части, которая ни по характеру своего труда, ни по уровню образования, вернее, по недостатку такового, не может быть отнесена к интеллигенции. В отношении высшего чиновничества избранные критерии также не могут считаться достаточными, ибо для чиновничьих верхов умственный труд отнюдь не являлся средством обретения социального статуса, а их оклады и привилегии не могут считаться оплатой труда, будучи таковой только по внешней форме, а по существу являясь долей ренты, отчуждаемой в пользу чиновничьих верхов господствующим сословием, к которому и принадлежала высшая бюрократия. Следует учитывать и специфику продвижения чиновников по бюрократической лестнице, когда молодой представитель знатного рода или выходец из приближенных к властям кругов мог в начале своей карьеры обладать относительно невысоким чином, а какой-нибудь директор гимназии за 40 лет «беспорочной службы» – дослужиться до статского генерала. Поэтому надо иметь в виду, что в среде чиновничества количественные рамки разночинной интеллигенции определить достаточно трудно. В известной мере это позволяют сделать формулярные списки, содержавшие сведения о сословном происхождении чиновника и его продвижении по службе, однако для рассматриваемого периода (1815-1830 гг.) они практически отсутствуют, а для более позднего времени сохранились достаточно фрагментарно. Несомненным доказательством существенной доли разночинной интеллигенции среди чиновничества конституционного Королевства Польского является состав студентов на факультете права и администрации Варшавского университета. В 1822 г. среди 261 студента факультета, в большинстве происходивших из бедной шляхты, 27 чел. были из мещан, 3 чел. из крестьян и несколько человек – сыновья униатских священников⁸⁸.

Второй по численности после чиновников социальной группой, занятой умственным трудом, были служащие у частных лиц. К ней принадлежали различные секретари, писари, бухгалтеры, как работавшие в частных домах аристократов, дворян и богатых горожан, так и сотрудники банков и других коммерческих предприятий. По статистике 1862 г. их число составляло 2351 чел. («писарей приватных»). Если предположить, что численность этой группы возрастала в той же пропорции, что и гражданских чиновников, то в 1830-е гг. их было примерно 1400 чел.⁸⁹. Вероятно, на этом уровне численность подобных служащих была и в 1820-е гг., накануне Ноябрьского восстания 1830 г. О составе и происхождении этого слоя интеллигенции практически нет достоверных сведений. Однако можно предполагать, что доля шляхтичей-землевладельцев среди них была невелика, что происходили они из среды мелкой безземельной шляхты и горожан, будучи выпускниками гимназий и Варшавского университета. Эта группа лиц умственного труда в большей степени, нежели чиновники, по своему социальному облику соответствовала разночинной интеллигенции.

Представители интеллигенции (по характеру труда и уровню образования) присутствовали и среди администрации шляхетских имений. В Королевстве Польском 1815-1830 гг. число помещичьих администраторов несколько превышало 30 тыс. чел. В 1830-1850 гг., по подсчетам разных авторов, численность этой категории составила от 10 до 15 тыс. чел. и на протяжении всего указанного периода не претерпела существенных изменений ⁹⁰. Столь значительное расхождение между периодами до и после восстания 1830 г. не может быть объяснено просто состоянием статистики или погрешностью в расчетах. В первой трети XIX в. еще сохранялась традиция шляхетской Речи Посполитой, когда слой администраторов магнатских владений в значительной мере представлял собой не столько управляющих господскими поместьями, сколько клиентов бенефициариев, а передача им в условное держание тех или иных деревень была формой поддержки «шляхетских собратьев». В середине XIX в. подобные отношения уже ушли в прошлое, что отразилось и на численности управляющих в помещичьих владениях. Во всяком случае, в какой бы роли ни выступали подобные администраторы, они выполняли функцию господствующего сословия, и в рамках этих отношений их знания и навыки как технических специалистов не имели существенного значения. Однако возрастание в сельском хозяйстве значения агрономов и других специалистов-технологов аграрного производства поставило вопрос о появлении в среде администраторов помещичьих имений представителей технической интеллигенции (агрономов, механиков, зоотехников и т. п.). Остается открытым вопрос о доле лиц, обладавших специальными знаниями. Принципиальное значение в связи с этим имело основание в 1822 г. в местности Марымонт под Варшавой Агрономического института. До 1840 г. его окончили 160 чел., а за последующие 20 лет (до 1860 г.) – еще около 900 выпускников⁹¹.

Особое место в среде разночинной интеллигенции принадлежало учителям. Если чиновники как персонифицированные носители публичной власти были в этом смысле отделены от населения, а другие категории интеллигенции обслуживали преимущественно шляхту и имущие верхи общества, то, по сравнению с прочими группами интеллигенции, учителя были намного ближе к народу и воспринимались им не только как обладатели авторитета знания, но и как носители позитивной общественно полезной функции.

Сфера народного просвещения как направление общественной деятельности в Речи Посполитой еще со второй половины 70-х гг. XVIII в. находилась в ведении государства. Во времена Королевства Польского 1815-1830 гг. значение этой функции государства еще более возросло. Публичный характер народного просвещения, в частности, обусловил и то, что число школ и учительских должностей определялось властями централизованно, исходя из материальных возможностей, выделенных ведомству средств и оценки потребности в образовательных учреждениях. Таким образом, тенденции общественного развития влияли на численность польского учительства только опосредованно, а сама она за 1817-1830 гг. изменилась незначительно (данные приведены в таблице № 25).

Таблица № 25.

Число учителей в Королевстве Польском в 1817-1830 гг.⁹²

Труднее определить социальное происхождение учителей Королевства Польского 1815-1830 гг. Исследованные Р. Чепулис-Растенис персональные данные по 132 учителям средней школы в 1830-1840-е гг., свидетельствуют, что 68 из них были шляхетского происхождения, 19 подтвердили свое дворянство в Герольдии. Из семей горожан и чиновников происходили 54 человека. Для 10 учителей установить происхождение не удалось. Очевидно, что все они не относились к верхам общества ни по знатности, ни по богатству, ни по принадлежности к высшей чиновничьей иерархии⁹³.

Таким образом, вероятно, что и в предшествовавший период, в 1820-е гг., положение польского учительства не отличалось существенно от двадцатилетия 1830-1840-х гг. Доля выходцев из шляхты среди учителей была существенно меньшей, чем из среды чиновников и деятелей частной и вотчинной администрации (правда, в этом случае учитывались только служащие, получившие специальное образование). Аналогичные пропорции двух категорий (шляхетского и мещанского происхождения) среди учителей наблюдаются и в статистике 1845 г., когда в общем числе учителей средних школ 54% были выходцами из шляхты, 40% – из мещан, 4% были дети духовных лиц (униатов) и 1% (всего 4 человека) были крестьянского происхождения⁹⁴.

Помимо отмеченных категорий интеллигенции, занятых в сфере умственного труда и обладавших специальным образованием, к разночинной интеллигенции Королевства Польского относились и другие профессиональные группы, в которых доля шляхты была относительно невелика.