1. Конституционное Королевство Польское глазами русского общества

Уникальный опыт кратковременного существования польского конституционного парламентского государства в составе самодержавной Российской империи не мог не повлиять на русское общество. Это влияние было в большой степени обусловлено особой польской политикой самодержавия в период существования Королевства Польского, и оно не было одномерным. Исследование откликов русского общества на образование Королевства заставляет обратиться к вопросу его информированности о развитии там конституционных институтов, к анализу уровня национального и политического сознания в России, а также к проблемам межнациональных отношений и особенностей формирования в XIX в. представлений русских о Польше и поляках.

Создание Королевства Польского и наделение его одной из самых либеральных в Европе конституций было результатом личной политики Александра I, которую он осуществлял, не считаясь с мнениями соотечественников, а порой прямо вопреки им. Воссоздание ликвидированной при участии его бабки польской государственности, привилегии и монаршие милости, данные вчерашнему неприятелю, воевавшему на стороне Наполеона, дарование полякам невиданных россиянами гражданских и политических свобод и, наконец, декларации о будущем возврате Польше земель, ранее отторгнутых в пользу России, – все это по понятным причинам не встречало одобрения в русском обществе. Тем не менее Александр I сохранял в отношении Польши индивидуальную последовательную установку, столь отличную от политического курса своих предшественников и преемников.

1815-1825 гг. можно считать временем, когда польская политика самодержавия стала средоточием разногласий между властью и обществом. В эти годы в польском вопросе «наглядно проявилось расхождение официального курса с оппозиционными настроениями, захватившими самые различные круги»¹.

Разногласия между императором и его окружением по поводу воссоздания польской государственности возникли раньше, еще до 1815 г.[24] Российские государственные сановники почти единодушно отговаривали Александра I от восстановления Польши. В начале 1813 г. К. В. Нессельроде, фактически исполнявший функции министра иностранных дел, представил императору записку, в которой призывал его в польском вопросе руководствоваться не романтическими иллюзиями, а непосредственными государственными интересами России. Нессельроде уверял Александра I, что «в голову ни одного человека разумного и искренне преданного интересам России не могла прийти мысль посоветовать восстановление Польши только для того, чтобы потворствовать иллюзиям этого легкомысленного и беспокойного народа». Выгоды же России от создания самостоятельного польского государства под русским скипетром, по его словам, были незначительны: ибо «каким образом можно думать, что в сердце поляка может когда-либо запасть желание видеть Польшу под русской властью?». Поляки, полагал Нессельроде, менее всех останутся довольны своими приобретениями. Кроме того, считал он, российским императорам пришлось бы сочетать в одном лице функции конституционного и самодержавного монарха, что неминуемо бы привело к осложнениям: в результате одна политическая система должна была бы поглотить другую. Последним доводом Нессельроде против планов Александра I было «крайнее отвращение русских» к предполагаемой мере ². Против восстановления Польши в качестве отдельного государственного образования высказывался и полномочный министр России в Париже К. О. Поццо ди Борго³.

Поборник российско-польского сближения А. Чарторыский был обеспокоен антипольскими настроениями в России. В марте 1813 г. он советовал императору принять меры, чтобы не допустить антипольских выступлений в российской печати: «Союз, великодушное забвение причиненного зла, благопристойность и славная победа над преходящим чувством ненависти и раздражения, которое должно уступить место правильно понятой политике, стремлению к справедливости и в особенности к единению двух родственных наций, – вот тема, которую […] подобает развить»⁴. «Оценка чувств, влияющих с обеих сторон на суждение о новых связях между ними [т.е. между русскими и поляками. – Н. Ф.], которые установятся после восстановления Польши, разбор господствующих мнений и царящих с той и с другой стороны предубеждений» были предметом внимания и вице-председателя Верховного временного совета по управлению Княжеством Варшавским Н. Н. Новосильцева, также представлявшего Александру I записки⁵.

Председатель Временного верховного совета по управлению Княжеством Варшавским В. С. Ланской также высказывался против планов императора. В письме к царю 4 мая 1815 г. он с патриотических позиций предостерегал его перед опасностью, проистекающей из сохраняющейся враждебности поляков к соотечественникам. «Государь, прости русскому, открывающему пред тобою чувства свои и осмеливающемуся еще изъяснить, что благосердие твое и все усилия наши не могут быть сильны сблизить к нам народ и вообще войско польское, коего прежнее буйное поведение и сообразные оному наклонности противны священным нашим правилам; и потому, если я не ошибаюсь, то в формируемом войске питаем мы змия, готового всегда излить яд свой на нас»⁶.

Патриотические настроения, возникшие после Отечественной войны 1812 г., приобрели в связи с польской политикой Александра I еще большую значимость. По словам русского историка Н. К. Шильдера, еще до Венского конгресса намерение Александра I восстановить Королевство Польское, ставшее известным в высших петербургских сферах, «вызвало некоторое охлаждение того радостного впечатления, которое возбудило в обществе вступление русских войск в Париж» ¹. Нелегко было изгладить из памяти образ вчерашнего неприятеля, воевавшего под знаменем Наполеона и участвовавшего в походе на Москву. В сознании русских запечатлелись бесчинства поляков в оккупированной Москве⁸, «измена» польского населения Литвы, с радостью встретившего Наполеона и сформировавшего собственный полк для действий против русской армии⁹. Неудивительно, что милости, расточаемые царем полякам, – амнистия участникам военных действий, незамедлительная отправка польских легионов на родину за счет России и содержание всей польской армии вплоть до 1817 г. – вызывали ропот. Александр I отличал бывших наполеоновских генералов, занявших высшие командные посты в Королевстве Польском, – национальная гордость русских военачальников была задета.

Возрождение польской государственности казалось большинству россиян не только не отвечающим стратегическим интересам России, но и незаслуженным благодеянием для бывших врагов, а ныне вероломных и ненадежных подданных. Конституционное устройство Королевства Польского и либеральная политика Александра I в первые годы его существования возбудили в русском обществе зависть и раздражение против поляков. В дарованных полякам свободах русские люди усмотрели принижение тех, кто поляков победил. Явное недовольство вызывало полонофильство Александра I, его сближение с польской аристократией. В разговорах с императором не раз звучали ревнивые замечания по поводу его польской политики. «Государь! Зачем Вы ездите к полякам? Зачем пишете такие благодарственные манифесты?» – спрашивал его А. Ф. Орлов, добавляя: «Кто может любить Вас так, как русские?» ¹⁰ Генерал-адъютант императора, впоследствии историк, А. И. Михайловский-Данилевский свидетельствовал: «Государь с поляками обращался ласковее, нежели с русскими, что происходит не от душевного к ним расположения, а от политических видов, ибо он желает искоренить вековую вражду, существующую между двумя народами, соединенными, наконец, его победами под одну державу»¹¹. Однако мало кто понимал цели польской политики царя. Автор известных воспоминаний о русской общественной жизни того времени Ф. Ф. Вигель писал о своем одобрении польской политики Александра I в 1815-1816 гг. как об исключительном явлении. «Как назвать восстановление свободной Польши самодержцем Всероссийским? Никогда еще столь великодушного ослепления не было видано. […] Никто в Петербурге, ни даже настоящие или мнимые друзья свободы, никто не скрывал неодобрения и прискорбия при виде сих новых опасностей, которые добровольно создавал он для России. […] Отнюдь не будучи свободомыслящим, я, быть может, один в восприятии титула царя Польского видел событие, счастливое для России, и основание нового для нее величия в будущем. Мне казалось, что Польша к России должна быть в том же отношении, как при Наполеоне Италия была к Франции […]. Или, думал я, Польша будет главным звеном той цепи, которая потянется от нее направо и налево и составлена будет из единокровных ей и нам славянских государств. Опираясь на Россию, как на огромную скалу, они сами, как ряд твердынь, будут защищать ее от нападения западных народов»¹². Энтузиазм Ф. Вигеля разделяли, как правило, лишь люди, кровно связанные или близко знакомые с польской культурой.

Единственной в России частной инициативой, приветствовавшей создание Королевства Польского, стало издание Ф. Ф. Орля-Ошменьцем, писателем и педагогом, преподавателем орловской, а затем Могилевской гимназии, журналов «Друг россиян и их единоплеменников обоего пола, или орловский российский журнал на 1816 год» (выходил в 1816-1817 гг.) и «Отечественный памятник, посвященный дружелюбному соединению российских и польских народов» (1817-1818 гг.) ¹³. Эти периодические издания не имели ни широкого общественного резонанса, ни сколько-нибудь серьезного политического или литературного значения. Более того, публикуемые там статьи принадлежали явно перу дилетанта (автором большинства публикаций был сам издатель). Рядом со статьями, посвященными русско-польскому сближению, помещались речи автора о пользе преподававшихся им в гимназии предметов, а новости из Польши перемежались с новостями из Орла. Среди подписчиков преобладали жители города Орла и родственники издателя – поляка по происхождению. Однако ни польское происхождение Орля-Ошменьца, ни узкий круг его читателей не отменяют значения его изданий как части общественного дискурса польской политики Александра I в России. Знаменательна сама по себе самостоятельная попытка пропаганды и поддержки польских начинаний императора.

Цель первого из журналов, названного «Друг россиян», формулировалась следующим образом: «Стараться утвердить в вечном союзе непоколебимого дружества умы и сердца славяно-российских и польских народов чрез посредство их просвещения и добродетели; представить в приятно-сокращенном виде (из разных славнейших авторов, собственных сочинений российских и польских писателей) лучшие места и отборнейшие мысли, относящиеся к дружеству, славе, человеколюбию, любви царя и отечества…»¹⁴.

Под «другом россиян» издатель подразумевал, во-первых, самого Александра I, который «возвеличил Россию и пленил новоприобретенные польские народы величием своего гения, сердца и духа»¹⁵. Ему была посвящена открывавшая первый номер журнала статья «Глас сердца. В честь русскому императору и польскому царю Александру I», в которой говорилось: «Славяно-российское и польское племя, наслаждаясь мирным спокойствием под скипетром обожаемого царями вселенной ласково-повелевающего монарха, вкушает приятные плоды братней любви и дружелюбного соединения». Автор прославлял Александра I, «великого наследника Петра, Екатерины, Собеских, Болеславов, Сигизмундов, Ягеллонов», и совершенно в духе его тогдашней политики писал об общих добродетелях «сих двух великих народов»: «склонности к великодушию, геройству и преданию вечному забвению прежних недовольствий». Он выражал надежду, что «прекрасный пол скромных россиянок и нежных полек, вступая в сладкий союз священного супружества с своими единоплеменниками, наподобие римлянок и сабинянок, употребит все силы своих прелестей к ознаменованию законной любви – совершенным примирением двух собратних народов […] Восхищайтесь, российские и польские народы!»¹⁶

Кроме того, «другом россиян» Ф. Орля-Ошменец – энтузиаст русско-польского культурного сближения – считал объединившегося с ними под одним скипетром поляка. Статья под названием «Счастливая судьба Польши под царствованием Александра I» гласила: «Укоренившиеся враждебные чувства и мнения между собратними единоплеменниками взаимно должны угаснуть при утешительной мысли о будущих выгодах для обоих великих племен славянского народа. Отныне росские и польские народы будут братьями…»¹⁷.

Наряду с патетическими фразами и эмфатическими конструкциями журнал содержал и некоторую информацию о жизни Королевства Польского. В нем регулярно печатались «Польские новости, извлеченные из варшавских ведомостей». Под этой рубрикой помещалась информация о назначении министров Королевства Польского, о том, на какие воеводства оно делится, какие там утверждены ордена и кто стал их кавалерами, публиковались новости придворной жизни и т. п. О конституции 1815 г. было сказано лишь то, что она «приводит в восхищение всю польскую нацию». Кроме этого, автор пытался в меру своих возможностей знакомить читателей с польской историей, литературой и даже с языком. Вот названия некоторых его статей: «Геройская добродетель и храбрость царствовавшей вдревле на польском троне прелестной Ванды, римско-латинским слогом украшенная», «Римско-латинское повествование о царствовании достославного Леха, отца польских монархов и первого древней Польши основателя», «Краткое замечание о приятном сходстве и некотором различии единоплеменных языков российского и польского», «Достопамятные слова великой Екатерины о россиянах и их единоплеменниках, из разговора ее с польской дамой извлеченные». В журнале помещался также обзор творчества «первоклассных польских писателей» и «польских писателей, известных в учености из разных своих сочинений и переводов».

Так издания Ф. Орля-Ошменьца отразили надежды, которые связывали с польской политикой Александра I российские поляки и пропольски ориентированные представители русского общества. Но они находились в явном меньшинстве.

Большинство же находило все новые доводы против польской политики императора. Нарекания вызывали расходы, связанные с поддержкой Россией вновь созданного государства, которое рассматривалось обществом как побежденное и завоеванное. «Польша являет первый пример, что завоеванная земля не приносит не токмо никакого дохода победителям своим, но даже причиняет им большие убытки. Со времени вступления российских войск в Варшавское герцогство, то есть с начала 1813 года, Россия не получала с оного ни малейшего дохода. Суммы, отпускаемые в Польшу из российского казначейства, служат для оного истинным отягощением, ибо министр финансов недавно доносил императору, что издержки государственные превышают доходы […]. Образование польской армии предоставлено цесаревичу Константину Павловичу. Российское военное министерство имеет о существовании сих войск сведение потому только, что отпускает оному орудия, снаряды, лошадей и деньги. Сии предметы стоят нашему казначейству в последние шесть месяцев двадцати миллионов рублей. Жалованье производится войскам на том же основании, как и при французах; таким образом, содержание польского капитана более, нежели русского генерала», – писал в 1815 г. А. И. Михайловский-Данилевский ¹⁸. На фоне послевоенного разорения Москвы и некоторых российских губерний, ряда неурожайных лет содержание на счет России польской армии в первые годы сущестования Королевства Польского казалось непозволительной роскошью. И. А. Крылов откликнулся на ситуацию басней «Тучи и море», в которой туча, полная водой, миновав иссушенную пустыню, «большим дождем над морем пролилась». Адресованные императору упреки в непатриотизме соседствовали с упреками в убыточности для России его польской политики.

О зависти, которую в России пробуждала польская политика Александра I, писали и польские мемуаристы. Разногласия императора со своим окружением по поводу условий создания Королевства Польского не были для них секретом. Уверенность поляков в том, что Александр I одинок в своих польских симпатиях, не могла положительно сказываться на русско-польских отношениях. Так, Ю. У. Немцевич был убежден в «зависти и ненависти», с которой «москали» воспринимают все то, что происходит в Польше. Комментируя поведение Александра I, он порой преувеличивал опасность, исходящую от окружения императора, полагая, что тот в отношении поляков вынужден вести себя так, чтобы «не восстановить против себя москалей» ¹⁹. О препятствиях, которые конституционный король Польши испытывал со стороны русского народа, писал К. Козьмян. По его мнению, польскому Патриотическому обществу не следовало объединяться с декабристами, «не желавшими существования Польши» ²⁰. «Неудовольствие, которое зародилось в России ввиду пристрастия Александра I к полякам», отмечала и А.Потоцкая²¹.

Событием, оказавшимся наиболее важным для русской общественности, стала варшавская речь Александра I в марте 1818 г. при открытии первого польского сейма[25]. В ней император связал судьбу России с развитием политической жизни и парламентских институтов в Королевстве Польском. В речи 15 марта 1818 г. было два момента, которые не могли оставить равнодушным русское общество. С одной стороны, Александр I намекал на возможное присоединение к Королевству Польскому западных губерний России, с другой – открыто декларировал намерение ввести в России конституцию, подчеркивая, что от хода польского «эксперимента» зависит будущность всей империи. Поляки, таким образом, по его замыслу, должны были показать пример русским подданным императора. Речь императора при открытии сейма 1818 г. стала одним из кульминационных моментов его царствования: она имела в России огромный резонанс, возбудив надежды на введение конституции ²². Однако значение этой речи состояло и в том, что она всерьез привлекла внимание мыслящей части русского общества к польской политике Александра I и особенностям государственного устройства Королевства Польского.

После варшавской речи Александра I патриотические, а подчас прямо националистические настроения еще более усилились. «Варшавская речь больно отозвалась в сердцах русских патриотов. Новое поколение. Патриотическая скорбь, – характеризовал это время Н. К. Шильдер. – Отцы (т. е. вольнодумцы XVIII в.) были русские, которым страстно хотелось стать французами, а сыновья были по воспитанию французы, которым страстно хотелось стать русскими»²³.

Конституционное устройство Королевства Польского и либеральные декларации Александра I, обращенные к полякам, возбудили в просвещенном русском обществе зависть и особое раздражение, так как в действиях царя, подразумевавших, что Россия менее, чем Польша, готова к введению конституции, россияне усмотрели ущемление национального достоинства. Генерал А. П. Ермолов писал в апреле 1818 г. А. А. Закревскому: «Я думаю, судьба не доведет нас до унижения иметь поляков за образец и все останется при одних обещаниях всеобъемлющей перемены»²⁴. Ф. В. Растопчин свидетельствовал: «Из Петербурга пишут конфиденциально, что речь императора в Варшаве, предпочтение, оказанное им полякам, и дерзость тех вскружили головы; молодые люди просят его о конституции»²⁵. Об антипольских настроениях, царивших тогда, вспоминал впоследствии декабрист Н. И. Тургенев. Даже князь П. А. Вяземский, который в 1818 г. только начинал свою службу в Варшаве и еще не успел сблизиться с польским обществом, с досадой писал: «Зачем говорить полякам о русских надеждах? Дети ли мы, с которыми о деле говорить нельзя…»²⁶

Генерал-фельдмаршал И. Ф. Паскевич вспоминал о пребывании в Польше в 1818 г.: «В Варшаве русских как будто вовсе не было; мы все чересчур стушевывались […] везде первенствовали поляки: они, будто они одни представляли собою тип всех способностей, у которых русские должны, будто бы, всему учиться. Такое положение не было естественно и не могло долго продолжаться. Поляки возмечтали о себе более, чем благоразумие сего дозволяло, и высокомерие свое постоянно выбалтывали, а русские молчаливо, но глубоко затаили оскорбление национальному своему чувству» ²⁷. Беседуя между собой, русские военачальники М. А. Милорадович и А. И. Остерман предрекали И. Ф. Паскевичу, что ему придется через десять лет брать Варшаву штурмом²⁸ (что в действительности и произошло в 1831 г.). Этот эпизод свидетельствует не только о дальновидности участников Отечественной войны 1812 г., но подтверждает существовавшее расхождение между формальным статусом Королевства Польского и его восприятием русскими как «завоеванного края».

Примечательно, что «патриотическая скорбь» объединяла и сторонников, и противников конституционных преобразований в России. И «либералисты», с энтузиазмом воспринявшие обещание конституции, и консерваторы, противившиеся любым проектам коренных реформ, в первую очередь, отмене крепостного права, были охвачены антипольскими настроениями. Это предвидел российский министр иностранных дел И. А. Каподистрия, читавший в феврале 1818 г. подготовленный Александром I текст речи и возражавший против двух ее пунктов – «сравнения, которое император предположил провести между Польшей и Россией, и обещания присоединить к Царству Польскому губернии, входившие в состав России». Его замечания, однако, не подействовали на императора: Александр I оставил собственный вариант речи, который и произнес перед польским сеймом²⁹.

В это время представления о Польше, свойственные просвещенной части российского общества, диктовались прежде всего отношением к ней как к историческому противнику России. Негативный образ недавнего союзника Наполеона в войне 1812 г., способствовавшей небывалому росту национального самосознания русских, дополнялся реанимированным уже в 1806-1807 гг. образом поляков-интервентов периода Смуты. После Тильзитского мира, воспринятого как национальное унижение, в России стал активно формироваться канон восприятия событий начала XVII в. Освобождение России от поляков в 1612 г. стало в начале XIX в. восприниматься как ключевое событие народной истории³⁰. Все это дополнялось пришедшим с Запада образом Польши как отсталого во всех отношениях государства, где господствует анархия и шляхетская вольница. Еще в 1802 г. в «Историческом похвальном слове Екатерине II» Карамзин писал: «Польская [республика] была всегда игралищем гордых вельмож, театром их своевольства и народного унижения. […] пусть ветер развевает пепел тех капищ, где тиранство было идолом»³¹. Мысли о несовместимости традиций шляхетского республиканизма с гражданскими свободами высказывались и на Венском конгрессе критиками польской политики Александра I.

Подобным образом и в 1818 г. Н. И. Тургенев, вспоминая о разделах Речи Посполитой, продолжал утверждать, что хотя и «печально для друга человечества видеть уничтожение Польши, но сие уничтожение сблизило тогда Россию с Европой». «Польша в недавнешнем ее существовании, – писал он в своем дневнике, – была бы всегда стеной, отделяющей нас от Европы с сей стороны, и грязным источником, из которого бы текла в Россию безнравственность и подлость дворянства польского и ненависть и презрение к конституционным государствам. Народ или публика судят по первым впечатлениям; первые же впечатления, поражающие обыкновенных людей при виде Польши, были бы конституция и беспорядки, своевольство и рабство!» ³² Размышляя о польской политике Александра I, Тургенев высказывал опасения, что конституционные свободы могут прийти в Россию через Польшу, как «чистая вода через нечистый водопровод»³³.

Еще более серьезное недовольство вызвали проекты возможного присоединения к Королевству Польскому части западных губерний России, ранее входивших в состав Речи Посполитой. Реакцией на двусмысленные заявления Александра I по этому поводу стало личное послание к нему Карамзина в 1819 г., озаглавленное «Мнение русского гражданина». В нем Карамзин резко выступил против усиления Польши. Создание сильного, независимого польского государства, по мнению историка, полностью одобрявшего разделы Польши, противоречило государственным интересам России. Призывая Александра I отказаться от планов расширения Польши, он писал: «Мы взяли Польшу мечом: вот наше право, коему все государства обязаны бытием своим […]. Для Вас Польша есть законное российское владение. Старых крепостей нет в политике: иначе мы долженствовали бы восстановить и Казанское, и Астраханское царства, Новгородскую республику, Великое Княжество Рязанское и так далее […] восстановление Польши будет падением России, или сыновья наши обагрят кровью землю польскую и снова возьмут штурмом Прагу […]. Поляки, законом утвержденные в достоинстве особенного, державного народа, для нас опаснее поляков-россиян». Выступая от имени русского дворянства, Карамзин оспаривал право императора распоряжаться территориями по собственному усмотрению: «Я слышу русских и знаю их: мы лишились бы не только прекрасных областей, но и любви к царю; остыли бы душой к отечеству, видя оное игралищем самовластного произвола. […] Литва, Волыния желают Королевства Польского, но мы желаем единой Империи Российской»³⁴. Записка Карамзина, прочитанная им лично Александру I за чаем в царскосельском кабинете, стала причиной охлаждения императора к своему негласному советнику. «Мы пробыли вместе с глазу на глаз пять часов» и после этого «душою расстались, кажется, навеки», – вспоминал российский историограф.

Фактически «Мнение русского гражданина» адекватно отразило настроение просвещенного российского большинства, начиная от консервативных кругов и кончая членами тайных обществ. Примерно то же самое, вероятно, говорилось и в не сохранившейся записке генерала М. Ф. Орлова, подписанной группой его единомышленников и обращенной к царю. Записка эта (ее составление относят к 1817 г.) так и не была представлена Александру I, но дошедшие до императора слухи о ней стоили принимавшему капитуляцию Парижа Орлову карьеры ³⁵. Вот что сообщал о подготовке этого документа декабрист И.Д.Якушкин: «Когда сделалось известным намерение императора Александра образовать отдельный литовский корпус и, одевши его в польский мундир, дать ему литовские знамена, намерение это возмутило многих наших генералов, и они согласились между собой подать письменное представление императору, в котором излагали весь вред» этого проекта³⁶.

Известно, что борьба с планом включения земель Великого княжества Литовского в состав Королевства Польского натолкнула М.Ф. Орлова и многих других будущих декабристов на мысль о создании обществ, которые могли бы противодействовать аналогичным польским организациям, якобы влияющим на польскую политику Александра I. Польский вопрос стал важным стимулом деятельности первых декабристских организаций – Ордена русских рыцарей, Общества истинных и верных сынов Отечества, переименованного впоследствии в Союз спасения. Целью Ордена русских рыцарей было «противопоставить русское тайное общество предполагаемым польским»³⁷. В планах Ордена, разработанных М. А. Дмитриевым-Мамоновым, было присоединение к России прусской и австрийской частей Польши с полной последующей ликвидацией польской государственности.

Известно также, что письмо князя Трубецкого о якобы готовящемся присоединении Литвы к Польше, полученное в Москве осенью 1817 г., послужило толчком к преобразованию Союза спасения и планам цареубийства. И. Д. Якушкин свидетельствовал: «В 17-м году была напечатана по-французски конституция Польши. В последних пунктах этой конституции было сказано, что никакая земля не могла быть отторгнута от Царства, но что по усмотрению и воле высшей власти могли быть присоединены к Польше земли, отторгнутые от России, из чего следовало заключить, что по воле императора часть России могла сделаться Польшей. Все это посеяло ненависть к императору Александру в людях, готовых жертвовать собою для блага России». Декабрист вспоминал о замысле лишить царя жизни, возникшем у него во время чтения на собрании у А. Н. Муравьева «только что полученного письма от Трубецкого, в котором он извещал всех нас о петербургских слухах: во-первых, что царь влюблен в Польшу, и это было всем известно; на Польшу, которой он только что дал конституцию и которую почитал несравненно образованнее России, он смотрел как на часть Европы; во-вторых, что он ненавидит Россию, и это было вероятно после всех его действий в России с 15-го года; в-третьих, что он намеревается отторгнуть некоторые земли от России и присоединить их к Польше, и это было вероятно; наконец, что он, ненавидя и презирая Россию, намерен перенести столицу свою в Варшаву»³⁸. Таким образом, либеральные цели тайного движения тесным образом переплетались тогда с патриотическими, которые приобрели националистическое звучание³⁹.

Впоследствии, в начале 1820-х гг., в декабристском движении возобладала линия добрососедства и сотрудничества с поляками. Это объяснялось как видимым отказом Александра I от своих обещаний полякам, так и реальными задачами, вставшими перед членами тайных обществ: им необходимы были союзники. Для декабристов чрезвычайно важно было, как развернутся события в Польше в момент революции в России. В 1823-1825 гг. между российскими и польскими революционными организациями завязались контакты. Будущее устройство Польши и ее отношение к России обсуждалось на переговорах между представителями Южного общества декабристов и польского Патриотического общества в 1824 и 1825 гг.[26] Польский вопрос нашел отражение и в программах декабристских организаций. В целом весьма националистическая по духу «Русская Правда» П. И. Пестеля, согласно которой все народы России должны были слиться в единый народ, предусматривала для Польши особые права. По Пестелю, Россия должна была гарантировать Королевству Польскому политическую независимость и расширение его территории более чем в два раза. Все это, однако, планировалось осуществить при условии, что Польша восстанет одновременно с декабристами, проведет у себя те же социальные преобразования и вступит в тесный союз с Россией⁴⁰.

Искоренение ненависти между русскими и поляками было одной из основных целей образованного в 1823 г. Общества Соединенных славян. Выдвинувшее идею славянской федерации, это объединение характеризовалось заметным наличием польского элемента в своем составе. В программе Южного общества, как свидетельствовал на следствии М. П. Бестужев-Рюмин, было также записано: «Общество русское всеми мерами будет стараться искоренять ненависть, существующую между обоими народами, представляя, что в просвещенном веке, в котором мы живем, польза всех народов одинакова, а закоренелая ненависть есть принадлежность времен варварства»⁴¹.

Конституционный «эксперимент» Александра I в Королевстве Польском предусматривал, что русское общество отныне сможет пристально наблюдать за «спасительным влиянием» «законносвободных учреждений», как выразился император. Обращаясь к полякам на открытии первого сейма, он заявил: «.. .вы мне подали средство явить моему отечеству то, что я уже с давних лет ему приуготовляю и чем оно воспользуется, когда начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости»⁴². Польская конституционная практика, таким образом, была призвана стать образцом воплощения в жизнь конституционных идей и примером для его русских подданных. Какова же на деле была роль конституционного Королевства Польского в развитии правового сознания в России?

В целом русское общество было плохо информировано о конституционной практике и общественно-политической жизни в Королевстве Польском. Редкие публикации на эту тему в русской прессе не отражали сколько-нибудь полно даже формальную сторону реализации конституции 1815 г. и развития парламентской жизни, не говоря уже о сути политических конфликтов в Королевстве Польском вообще и в сейме в частности. Материалы на эту тему появлялись преимущественно в созданном специально, чтобы знакомить читателя с европейскими новостями, «Вестнике Европы» и «Духе журналов», также содержавшем подборки из иностранной прессы. «Вестник Европы» сочетал изредка публиковавшиеся политические материалы о Королевстве Польском с научными и литературными, открыто или завуалированно заимствованными из польской прессы⁴³.

В начале 1815 г. «Дух журналов» информировал читателей о конституционных намерениях Александра I относительно Королевства Польского.

Это издание опубликовало текст письма из Вены императора к председателю Сената Княжества Варшавского Т. Островскому, в котором говорилось о принципах создания нового государства“. В конце того же года «Вестник Европы» поместил взятую из варшавских газет информацию о провозглашении Королевства Польского и обнародовании основ его конституции. Эта верноподданническая по духу и форме статья была посвящена пребыванию Александра I в Варшаве в ноябре 1815 г. Подробно описывалось, как, где и кем император был встречен, кто из поляков был ему представлен, цитировались официальные приветственные речи, обращенные к «воскресителю имени польского». Однако очевидно, что, как и в других материалах, посвященных Королевству Польскому, события, связанные с передвижением императора и августейшего семейства, были лишь поводом привлечь внимание к ситуации в этом государстве. Александр I представал в этой статье благодетелем поляков, поляки же – преисполненными благодарности новыми подданными. Отмечалось, что император не принял ключей от Варшавы, сославшись на то, что прибывает туда не как победитель, но как «вселюбезнейший монарх, движимый благостию». С другой стороны, особое внимание обращалось на преданность поляков своему новому королю (польское слово «король» здесь, как и в дальнейшем, переводилось на русский язык словом «царь»): «Невозможно выразить словами всей силы тех чувств, с коими Всемилостивейший Царь наш принят был новыми своими подданными; и ими-то именно оное торжество отличается от всех прочих. Проникнутые любовию к тому, который лишь ступил на польскую землю, в ту ж минуту явился благодетелем ее жителей, мы занимались мыслями и чувствами благодарности…»

Не была забыта и роль Александра I как покровителя польской науки и просвещения. В доказательство приводилась речь С. Сташица на встрече императора с представителями варшавского Общества друзей науки, выдержанная в официальном духе и приветствовавшая политику слияния двух народов: «Даруя нам уставы свойственных нам законов и правительства, соединяя народ польский с российским, отдаляешь, Всемилостивейший государь, всякое взаимное несогласие от сих двух старших братьев великого потомства славянского и оставляешь при них только единодушное рвение совершить великие твои намерения, стремящиеся единственно к устроению счастья бесчисленному поколению славянскому! […] Взаимное старание об усовершенствовании обоих родственных между собой языков, от одного источника проистекших, взаимное в них водворение наук будут плодами новых отношений и связей между обоими народами, и сии связи Общество наше тщательно хранить будет» ⁴⁵.

Отдельным оттиском по-русски была напечатана торжественная речь по случаю обнародования основ польской конституции члена Временного верховного совета по управлению Княжеством Варшавским Т. Вавжецкого⁴⁶. Подобные материалы, как впрочем и те, что публиковались в польской правительственной «Газете Варшавской», носили официальный характер и подчеркивали благодеяния, оказанные монархом народу, который «вел с ним войну, вторгался в его земли и не имеет перед ним еще ни одной заслуги» (слова Т. Вавжецкого). Сходным по содержанию было также воззвание к полякам наместника Ю. Зайончека, опубликованное в 1816 г. в «Вестнике Европы». Зайончек восхвалял Александра I, который «воссел на престоле Пястов и Ягеллонов, и счастие поляков сделалось потребностию Его сердца». Недавно назначенный наместник Королевства Польского призывал поляков: «Покажите свету, что восстановление ваше полезно для великого семейства народов Европы, окружите преданностию вашею престол Александра, престол Польский. Старинное слово поляков: Царь и отечество везде да предводительствуют вами. Оная верность царям, коею славятся бытописания поляков, да будет драгоценнейшею для вас доблестию». Краткая апелляция Зайончека к «конституционному уставу» не разъясняла русскому читателю его основных положений. Из слов Зайончека можно было понять лишь то, что поляки «не утратили ни одной свободы, дарованной им прежними статутами: к свободам тем приобщены еще другие», а также узнать о превосходстве конституции 1815 г. над конституцией Княжества Варшавского: «Прежний статут Княжества, в духе чуждого племени сочиненный, стремился к тому единственно, чтобы при сотворении нового народа сделать его звеном в системе всемирной монархии. Напротив того, нынешние уставы сохраняют все толико вам драгоценные знамения народных обычаев». Гарантией безопасности Польши, по словам наместника, отныне должен был служить союз с Россией⁴⁷. В том же номере «Вестника Европы», где было опубликовано воззвание Зайончека, помещалась следующая краткая информация: «Новая польская конституция, подписанная в Варшаве 28 ноября во французском оригинале, состоит из 165 статей. Она останется во всемирной истории вечным памятником великодушия Александра»⁴⁸.

В том же 1816 г. «Вестник Европы» в разделе «Современная история и политика» опубликовал статью «О конституции Польского Царства»⁴⁹. В польском контексте эта статья представляла собой правительственный комментарий к основному закону страны. Целью комментария было провозглашение «величия» польской конституции, ее «превосходства перед всеми подобными конституциями» и «нерушимости отношений между монархом и народом». Для русского же читателя это была первая возможность познакомиться с особыми либеральными принципами государственного устройства части Российской империи ⁵⁰. (В 1818 г. текст польской конституционной хартии переводился в канцелярии Н. Н. Новосильцева П. А. Вяземским на русский язык, однако этот перевод не был тогда опубликован) ⁵¹. Публикация в «Вестнике Европы» предварялась выдержкой из «Северной почты» – издания, которое, по словам авторов публикации, «первое в нашем отечестве в царствование Александра начало сообщать публике известия и суждения о выгодах свободного книгопечатания и благодетельности либеральной конституции». «Не быв уполномочены предложить читателям нашим полную конституцию, обнародованную в № 103 Варшавской газеты, – писали далее издатели „Вестника Европы⁶⁶, – удовольствуемся извлечением из нее некоторых, впрочем весьма многим известных пунктов».

Статья «О конституции Польского Царства» восхваляла монарха, который, «не помышляя о мести, единственно предался чувству великодушия […], враждебное войско почел достойным своей доверенности […], чтобы вознести из праха имя поляка, возложил на себя его корону […], даровал ему конституцию, возводящую его на высочайшую степень счастья и гражданской образованности: сие, – подчеркивалось в статье, – можно назвать истинно дивным в истории человеческих деяний феноменом» ⁵². Положения конституции пересказывались выборочно, порой в достаточно обтекаемых формулировках. Упоминалось равенство всех перед законом, защищающим в том числе от злоупотреблений власти, и равное покровительство всем христианским вероисповеданиям. Говорилось об ответственности министров за соответствие королевских указов конституции и о присяге ей будущих преемников трона. Не разъяснялись подробно механизмы народного представительства, однако подчеркивалось, что в его компетенцию входит суд над министрами и высшими государственными чиновниками. «Чтобы отклонить даже тень какого-либо перевеса в сем святилище законодательства, – восклицал автор статьи, – монарх не дозволяет Государственному Совету, предлагающему проекты законов, подавать голоса касательно их утверждения!» Упоминалось также «избрание чиновников самими жителями», т. е. составление воеводскими советами списков кандидатов на административные должности.

Предметом повышенного внимания издателей (в этом, разумеется, проявилась правительственная политика) было представление речи Александра I при открытии первого сейма Королевства Польского. Она, как и другие речи императора, была выпущена отдельным оттиском, а также воспроизведена в ряде периодических изданий⁵³.

Содержание парламентских дебатов в русской прессе представлено не было. Из материалов сейма, кроме речей Александра I, была опубликована лишь речь министра внутренних дел Т. Мостовского на сейме 1818 г. Представляя собой голос правительства, она в то же время содержала изложение основных положений конституции, «преимущества коей перед статутом конституции Княжества Варшавского равно очевидны – преимущества в рассуждении прав народных, общего обеспечения неприкосновенности личной, свободы совести и мнений, безопасности имущества, особенного покровительства католическому исповеданию без нарушения прав, другим исповеданиям присвоенных, преимущества в рассуждении привилегий народного представительства, принадлежностей сейма и судебной власти, члены коей, одни бессменные, другие от выбора зависящие, в мнениях своих и действиях не подлежат никакому влиянию правительства»⁵⁴.

Источником, из которого узкий круг лиц в России мог черпать информацию о польских делах, были письма из Королевства Польского. Например, члены свиты Александра I, сопровождавшие его во время визитов в Варшаву, сообщали своим друзьям о происходящем. Однако в центре их внимания была не столько польская политическая жизнь, сколько слова императора, касавшиеся судьбы России. Так, генерал-адъютант императора А. С.Меншиков сообщал А. А. Закревскому в апреле 1818 г. о посылке ему заключительной речи Александра I на сейме⁵⁵.

Более информативны были письма П. А. Вяземского своим друзьям декабристского круга – братьям Тургеневым и М. Ф. Орлову. Либерал по убеждениям, «декабрист без декабря», Вяземский в 1818-1820 гг. находился в Варшаве на службе у императорского комиссара в Королевстве Польском Н. Н. Новосильцева. Работая в его канцелярии, Вяземский не только переводил на русский язык текст польской конституции и речи Александра I, но также принимал участие в разработке Государственной Уставной грамоты – проекта конституции Российской империи. На него была возложена «переливка» текста проекта Уставной грамоты в «русские формы».

В те годы Вяземский был убежденным сторонником конституционных начинаний Александра I. Вначале с некоторым скепсисом отнесшийся к «чудесам Царства Польского», он тем не менее сразу почувствовал там «какие-то вздохи свободы». «Пусть конституция на бумаге родится у нас от конституции на деле», – писал он А. И. Тургеневу, сообщая в апреле 1818 г. о первых опытах польского сейма⁵⁶. Довольно скоро он сблизился с либеральным варшавским обществом и глубоко проникся его интересами. «У меня каждый раз прения французской палаты снова преют за варшавским обедом», – сообщал он петербургским друзьям⁵⁷. Вместе с поляками он радовался успехам либеральной оппозиции, утверждая, что «там, где есть малейшая щель для государственной истины, там она, как ни делай, хлынет рекой и все одолевает, и все с собой уносит»⁵⁸. Вместе с поляками он переживал разлад между конституционными институтами и произволом главнокомандующего польской армией великого князя Константина, возмущался закрытием либеральных газет, сетуя на то, что это «компрометирует правительство». «Конституционные сени в деспотических казармах – уродство в искусстве зодческом, и поляки это очень чувствуют. Нам от их сеней не тепло, но им от наших казарм очень холодно», – с горечью отмечал он, возлагая большие надежды на Уставную грамоту⁵⁹.

Два раза – в 1818 и в 1820 гг. Вяземский выступал с инициативой издания в Варшаве русского журнала, в котором освещалась бы парламентская жизнь Королевства Польского. «Как не навести общего мнения на правильное созерцание государя в Варшаве, посреди представителей народных, беседующего с ними о благах общественных и требующего от них не безмолвного, не рабского повиновения, но советов и послушности обдуманной и собственною их пользою предписанной!» – писал он о своем замысле⁶⁰. По поводу издания журнала Вяземский неоднократно вел переговоры с братьями Тургеневыми и М. Ф. Орловым. Однако осуществить эти планы оказалось невозможным. «Я было намеревался доставлять в Россию вести о свободе, весьма умеренной и обузданной, вести о действиях здешнего сейма, нам не чуждых, ибо как ни говори, а они у нас не только под носом, но часто могут быть и на носу, но, как я писал Орлову, в обширной спальне России никакие будильники не допускаются, и я намерения своего провести не мог», – жаловался он С. И. Тургеневу в 1820 г.⁶¹ Тем не менее, Вяземский, как свидетельствует его обширная переписка, продолжал сообщать своим друзьям все новости из польской политической жизни, а также снабжать их «журналами сейма» и законодательными актами. По просьбе А. И. Тургенева он выслал ему текст хартии 1815 г. с органическими статутами.

По тону писем Вяземского, который сам все более и более проникался интересами варшавского общества, видно, что его корреспонденты не разделяли его симпатий к полякам, но живо интересовались польской конституцией и ее воплощением в жизнь, ходом дебатов в сейме и т. д. Так, тот же М. Ф. Орлов, горячий сторонник конституционного преобразования России, который, по словам Вяземского, «в душе своей праздновал» варшавскую речь Александра I, особенно поддерживал намерение поэта издавать в Варшаве журнал, освещающий деятельность сейма. В марте 1820 г. он писал Вяземскому: «Самое настоящее место для издания журнала – это Варшава. Там отголосок европейского просвещения более отдается. Там хотя не существует еще вольное книгопечатание, но, по крайней мере, оное торжественно обещано. […] Не стыдно ли, что посюда польская конституция еще не переведена на российский язык? Не стыдно ли, что в России неизвестно, о чем поляки рассуждали на последнем сейме? Не стыдно ли, что непроницательная завеса неизвестности покрывает от нас все покушения поляков на Россию? Ты определен, кажется, судьбой, чтобы сорвать сию завесу, чтоб показать, с одной стороны, то, что делается для водворения свободного правления в Польше, а с другой – то, что предпринимается для унижения российской славы» ^б2. С некоторой ревностью он замечает: «Желал бы я побывать в Варшаве и посмотреть на наших приемышных братьев, как они управляют колесницей представительства. Это дело трудное – ежели запряжена волами, то всё кнут нужен; ежели помчится слишком быстро, то может повалиться и весь народ за собой стащить в пропасть. […] Я все тот же – изнемогаю от отечественной горячки. Неужели не благословит Бог увидеть когда-нибудь счастья России?»⁶³

Вяземскому не раз приходилось с жаром опровергать «предубеждения» своих корреспондентов – как Орлова, так и братьев Тургеневых – против поляков. Так, М. Ф. Орлову он пишет о «нелепости народных ненавистей», а главное, о том, что не стоит завидовать полякам. «Я смотрю на поляков глазами доброжелательства, а ты – ненависти предрассудительной и, как мне сказывали, зависти весьма неосновательной. Не быть им свободными, пока мы будем в цепях; не царствовать у них законам, пока у нас Божьей милостью будет царствовать самовластие. […] Стоит только пожить здесь, чтобы увериться в недостатке их средств урваться из-под русских помочей, хотя бы и захотели превратить их в вериги»^б4. Вяземскому приходится разубеждать Орлова в том, что все в Польше идет гладко и что поляки под русским скипетром наслаждаются конституционным устройством, развеивать миф о «блистающей и роскошной Варшаве». Подобное представление о Королевстве Польском как о «счастливой Аркадии», причем созданной благодеяниями русских, было очень характерно для того времени. На упрек своего постоянного корреспондента, видного деятеля александровской эпохи А. И. Тургенева в том, что он с меньшим участием относится к новому несправедливому рекрутскому набору в России, чем к дебатам в польском парламенте, Вяземский отвечал: «Здесь разыгрываются последние надежды наши. Забываю о гниющем древе самодержавия, а жадно, пристально устремляю все внимание свое на зеленеющий отпрыск свободы, пробивающийся на том древе»⁶⁵. «Польша когда-нибудь России откроется, и Россия упрекнет себя в нелепом предубеждении. Здесь семена будущего нашего преобразования. […] Вы помните век Екатерины, а своего не знаете. Любите Польшу, желайте полякам успехов на поприще, открытом им рукою, которая держит вас под замком. […] Здесь сказка сказывается, у нас она сделается», – писал он А. И. Тургеневу в октябре 1820 г., под конец своего пребывания в Варшаве⁶⁶.

Пытаясь оценить влияние конституционного Королевства Польского на русское политическое сознание, следует учитывать более широкий контекст польской политики Александра I, являвшейся частью либеральной стратегии, направленной на Россию. Воздействие польской конституции на русское общество было опосредованным, связанным прежде всего с правительственными инициативами, касающимися непосредственно России: речью императора при открытии польского сейма в марте 1818 г., содержавшей декларации относительного политического будущего России, и работой над Государственной Уставной грамотой Российской империи в Варшаве в канцелярии Новосильцева в 1818-1820 гг.

Значение варшавской речи Александра I, послужившей стимулом для развития либеральных и конституционных идей в России, историкам общественной мысли хорошо известно. Сам факт выступления императора в парламенте в ипостаси конституционного монарха будоражил умы либерально настроенных русских людей. Декабрист Н. И. Лорер, служивший тогда в Варшаве, так писал о своих впечатлениях: «В 1818 г. уже возвещено было Польское королевство, и в Варшаве открыт сейм необычайною речью государя. Я не мог не протесниться в залу, где заседали сенаторы, польские представители и русский генералитет. На особенных креслах восседал дипломатический корпус всех европейских держав: помню Нессельроде, Каподистрия, Алопеуса. Напротив сидели русские сановники – В. С. Ланской, Н. Н. Новосильцев. Галерея кругом тронной залы была занята дамами и представляла подобие прелестного, богатого цветочного венка. Старуха Чарторижская, с своей внучкой, сидела впереди всех. Все ждали торжественной минуты. Но вот, из нарочно проделанных дверей, показался государь, без царской мантии, в польском мундире… Он тихо входит по бархату на ступени трона, кланяется представителям, народу и твердым, хотя еще непривычным голосом говорит: «Representants du Royaume de Pologne!» [27] У меня захватило дух и слезы навернулись на глазах. Обращение это было, конечно, ново для нас, подданных государя самодержавного, отократа (т. е. автократа. – Н. Ф.)[…]

Ночью открылась палата представителей, и прения продолжались до утра. Многие из моих знакомых и товарищей принимали участие в этих прениях, и я помню в особенности отличавшегося своим красноречием Бонавенту[ру. – Н. Ф.] Немоёвского. Все прения и речи печатались ежедневно; трактиры наполнены были любопытными, мешавшимися с депутатами всех уездов, и всякий хотел поместить и свое словцо в пользу сограждан»⁶⁷.

Наличие действующей конституции в Королевстве Польском, прямые обещания Александра I относительно введения конституции в России, слухи о работе над ней в Варшаве не могли не стимулировать общественную мысль. На какое-то время, в 1815-1820 гг., конституционные идеи стали предметом открытого обсуждения в российской печати⁶⁸. Особенно оживилась дискуссия в период 1818-1820 гг., когда пропаганда принципов конституционализма совпадала с официальной правительственной линией.

Среди публикаций на политические темы в российских изданиях «Дух журналов», «Сын Отечества», «Вестник Европы», «Северная почта» обсуждение конституционных преобразований в европейских странах, апология конституционно-монархического образа правления занимали важное место. Первенствовал в этом полуофициальный «Дух журналов», годы издания которого – 1815-1820 – совпали с периодом правительственного либерализма. Едва ли можно говорить о прямых заимствованиях из польской прессы материалов, публиковавшихся в «Духе журналов», который был задуман как издание, отражающее все, что «есть лучшего и любопытнейшего в других журналах по части истории, политики, законодательства». Однако налицо совпадение тематики, проблем, и даже лексики.

Так, поистине ключевым в польском и русском публицистическом лексиконе становится выражение «дух времени». О нем говорил президент Российской Академии наук, будущий министр просвещения С. С. Уваров в 1818 г. в речи студентам Главного педагогического института, являвшейся прямым откликом на варшавскую речь Александра I. В своем выступлении Уваров подчеркивал единство судеб России и Европы и неотвратимость исторического прогресса: «Дух времени, подобно грозному сфинксу, пожирает не постигающих смысл его прорицаний!» Знаменательно, что на это высказывание Уварова ссылался глава либеральной оппозиции в Королевстве Польском В. Немоёвский, выступая в 1820 г. на заседании сейма и обвиняя министров в непонимании велений времени.

В статье «Как дух времени влияет на законодательство», помещенной в польском «Паментнике Варшавском», рассматривались те основы политического устройства государства, которые должны соответствовать «духу нынешнего времени». На первое место «дух времени» ставил принципы законности и конституционализма. Он требовал закона, гарантирующего свободу, и свободы, основанной на законе и являющейся неотъемлемой собственностью каждого человека. Лучшей, отвечающей «духу времени», формой правления, по мнению автора статьи, была конституционная монархия, построенная на строгом разделении властей – законодательной, исполнительной и судебной, олицетворением которых являются «особа монарха как выразителя воли всего народа – святая и неприкосновенная», его «советники, подчиненные закону и строго ответственные», и «чиновники – простые исполнители закона». Обязательным требованием «духа времени» было равенство гражданских прав для всех, независимо от происхождения ⁶⁹.

Апеллируя к «духу времени», польские публицисты чаще всего подразумевали под ним основные достижения начавшегося XIX в. – либеральные принципы, закрепленные конституциями ряда стран Европы. «Газета цодзенна народова и обца», издание польских либералов, могла с гордостью констатировать, что «ныне дух времени основан на добродетелях, сообразных положению, в которое нас ставит конституция»⁷⁰.

Когда словосочетание «дух времени» появлялось на страницах периодической печати конституционного Королевства Польского, оно служило индикатором того, что поляки как никогда остро ощущают себя частью Европы, включенной в ритм ее политической и идейной жизни. Через призму «духа времени» рассматривались в газетах и журналах события международной жизни. Польская периодика внимательно следила за ходом парламентских дебатов во Франции, подробно освещала жизнь конституционных государств – Англии, Нидерландов, а в особенности Бадена, Баварии и Вюртемберга (сообщения из этих немецких государств, так же как и Королевство Польское, недавно получивших конституции, печатались под постоянной рубрикой). Неоднократно в статьях выражалась надежда, что конституционный «дух времени» скоро охватит все германские государства. «Истинную радость доставляет полякам осознание того, что своими свободами они превосходят даже просвещенных немцев», – писал «Ожел бялый» ⁷¹. Рассуждая о политических преобразованиях в Европе, обладатели самой либеральной конституции ощущали себя идущими в авангарде европейского прогресса.

В этот период, когда и в просвещенном русском обществе доминировало представление об общности судеб России и Европы, «Дух журналов» также не раз пытался интерпретировать требования «духа нынешнего времени». В статье «Как судить о всеобщих смятениях в Европе» говорилось, что дух настоящего времени – это «дух преобразования», который «затеял […] суматоху во всей почти Европе». «В Испании либералесы требуют восстановления кортесов, что почти то же значит, как и парламентов, или конституционного правления. Во Франции либеральные требуют того же, ибо, хотя и есть там хартия и конституционное правление, но более на бумаге […]. В немецких государствах […] разнородные партии в одном между собою согласны, а именно – в желании конституции для всех областей. […] Теперь мы знаем, – заключал автор, – в чем состоит дух нашего времени – в потребности законоположительного правления или конституции»⁷².

Другая статья «Духа журналов», озаглавленная «Гений XIX века», также утверждала, что «дух времени господствует один и тот же во всех христианских государствах», и этот дух времени воплощен в требовании «владычества законов – коренных, неизменных, определяющих права и обязанности каждого, […] при которых самовластие места иметь не может». Дух времени требует «Государственного Уложения» и его «природных блюстителей», т. е. народных представителей, – определенно заявлял автор этой статьи⁷³. Дух настоящего времени, говорилось в том же журнале, – «не самый злой дух: ибо с ним Великобритания несколько веков процветала, а Северо-Американские Соединенные области сему же духу обязаны своими чудесными успехами» ⁷⁴.

Развитию новой политической лексики, потребность в которой диктовалась особыми принципами устройства части Российской империи, способствовали переводы законодательных документов и речей Александра I. П. А. Вяземский, занимавшийся этими переводами, вспоминал, что «многие слова политического значения, выражения чисто конституционные были нововведениями в русском изложении»⁷⁵. По поводу перевода ряда французских конституционных терминов Вяземский советовался в письмах с Н. М. Карамзиным⁷⁶. Так, не имели аналогов в русском языке слова constitution и liberal. На их переводе как «государственное уложение» и «законносвободный» настоял сам Александр I. Выражение «законносвободный», распространившееся после варшавской речи императора, должно было, видимо, отражать основной принцип классического политического либерализма – свободу, ограниченную законом, – и в то же время не допускать ненужных коннотаций, связанных с употреблением французского слова liberal, поскольку понятие «либеральность» бытовало в то время в русском обществе как синоним прогрессивных и даже революционных настроений. О том, насколько новая лексика повлияла на политическое мышление передовых кругов русского общества, свидетельствует высказывание Вяземского, утверждавшего, что после речи Александра I всё в России заговорило «языком законносвободным»¹¹.

Польская конституция 1815 г. стала материалом для проекта конституционного преобразования всей Российской империи. С опытом польского конституционализма была тесно связана работа над Государственной Уставной грамотой, которая началась в Варшаве в канцелярии Н.Н. Новосильцева (при участии его сотрудников И. И. Пешар-Дешана и П. А. Вяземского) после успешного завершения первого сейма в 1818 г. Этот неосуществленный проект российской конституции, не раз бывший предметом исследования историков русской общественной и государственноправовой мысли⁷⁸, не только содержал прямые заимствования из польской конституции, представляя собой ее переработку применительно ко всей империи. Он находился в непосредственной зависимости от польской политики Александра I, являлся ее логическим завершением и попыткой реализовать конституционные и парламентские идеи, примирив одновременно интересы русского и польского общества.

История создания Государственной Уставной грамоты известна в основном благодаря сообщениям П. А. Вяземского, занимавшегося переложением на русский язык французского текста, который составлял П. И. Пешар-Дешан. Работа велась в глубокой тайне. Обнародован окончательный текст был во время польского восстания 1830-1831 гг. Тогда он оказался случайно обнаруженным в Варшаве среди бумаг Н. Н. Новосильцева и летом 1831 г. был издан отдельной брошюрой польским революционным правительством.

Историко-юридический анализ Уставной грамоты подтверждает, что основным источником проекта общероссийской конституции являлась польская хартия 1815 г. Очевидно, что авторы Уставной грамоты руководствовались общим политическим заданием – сохранять как можно больше сходства общеимперской конституции с польской. Налицо формальное соответствие Уставной грамоты польской хартии – повторение ее структуры, копирование ряда разделов. Налицо и следование основным принципам государственного устройства Королевства Польского: разделение властей на законодательную, исполнительную и судебную, независимость их друг от друга, равенство всех граждан перед законом, провозглашение основных гражданских свобод – слова, вероисповедания (правда, православная религия признавалась господствующей, а политическое и гражданское равноправие было предусмотрено только для христиан), неприкосновенность личности, свобода печати.

Сохранение принципиального сходства не мешало, однако, Н. Н. Новосильцеву внести в Уставную грамоту существенные изменения. Так, проект российской конституции, в противоположность конституции польской и большинству других конституционных актов начала XIX в., переносил принцип государственного суверенитета с народа на государя. Это должно было обеспечить проникновение царской власти во все сферы государственной жизни. Переработаны были многие отдельные положения – например, касающиеся реализации принципа народного представительства, структуры судебной власти и пр. Так, если согласно польской хартии члены нижней палаты сейма избирались непосредственно народом, то по русскому проекту избранные народом лица становились лишь кандидатами в депутаты нижней палаты общероссийского парламента. Окончательный отбор ее членов оставался за монархом.

Но основным отличием Уставной грамоты от польской конституционной хартии было то, что положения, касающиеся государства унитарного, были переработаны для применения к государству федеративному. Уставная грамота предусматривала деление Российской империи на наместничества с собственными органами народного представительства – наместническими сеймами. Структура власти в наместничестве повторяла в миниатюре общегосударственную систему власти. Таким образом, Российская империя должна была быть преобразована на федералистских основах⁷⁹. Однако федерализм в данном случае призван был служить не разобщению, а дальнейшему сплочению империи. Поскольку по Уставной грамоте все наместнические округа становились подобными уже существовавшим в составе империи конституционным образованиям, то с ее введением должны были отпасть резкие границы между конституционными Королевством Польским и Великим Княжеством Финляндским, с одной стороны, и самодержавной империей, с другой. Эти государства должны были бы войти в состав единой, но федеративной России в качестве наместнических округов. Так Александр I пошел бы навстречу пожеланиям русского общества. Русские, как и поляки, пользовались бы благами конституции, а Королевство Польское потеряло бы свое исключительное положение, превратившись в один из округов Российской империи.

В то же время проект Новосильцева был призван создать видимость выполнения обещаний императора, данных полякам. Его реализация позволяла бы решить вопрос о западных губерниях. Конституция распространилась бы и на поляков в Литве, уравняв их в правах с гражданами Королевства Польского. Западные губернии России получили бы самостоятельное бытие, став отдельным наместническим округом: Виленское генерал-губернаторство входило в список из двенадцати округов, на которые должна была делиться Россия. Таким образом, обещания, данные литовским полякам, не были бы нарушены. Но к Польше Литва не была бы присоединена (что успокоило бы российских патриотов), а стала бы таким же наместничеством, как и Польша.

Документальным подтверждением планов Александра I относительно Королевства Польского является проект указа, подготовленный Новосильцевым одновременно с проектом российской конституции. В нем констатировалось единство принципов конституционной хартии Российской империи и конституции, данной Королевству Польскому в 1815 г. На основании того, что «конституционные гарантии и преимущества широко дарованы всем нашим подданным в равной мере; принимая во внимание, что существование двух конституций в одной империи бесполезно и даже вредно для необходимого единства и успешности управления», Королевство Польское должно было быть формально включено в состав Российской империи. Статья 1 этого указа гласила: «Царство Польское, которое отныне будет считаться Наместничеством, присоединенным к Нашей Империи, в смысле внутреннего устройства и управления будет подчиняться постановлениям Конституционной Хартии Нашей империи и тем Статутам и специальным Указам, в коих принципы Хартии будут развиваться»⁸⁰.

Решая таким образом судьбу Королевства Польского, Александр I шел бы навстречу не только представителям либеральных кругов российского общества, мечтавшим о введении в России конституции, – он сглаживал бы недовольство собственной польской политикой. Близкий к движению декабристов С. И. Тургенев, младший брат А. И. и Н. И. Тургеневых, побывав в начале 1820 г. в Варшаве и посетив П. А. Вяземского, познакомился с проектом российской конституции. Предполагаемое решение польского вопроса удовлетворило С. И. Тургенева – горячего сторонника конституционных преобразований в России. «Проект Новосильцева о Польше кажется лучшим, какой возможен в настоящих обстоятельствах. Дело идет об установлении во всех польских провинциях и в собственно России наместничеств и представительного правления, как здесь. В результате Царство Польское станет провинцией, каковой сейчас не является. У нас будет великая империя с провинциальными собраниями представителей», – занес он в свой дневник⁸¹.

Пример С. И. Тургенева, поделившегося услышанным в Варшаве с братьями в Петербурге и М. Ф. Орловым в Киеве, показывает, что слухи о готовящемся проекте российской конституции не могли не доходить до русского общества. В конце 1810-х – начале 1820-х гг. они оказали на его политические планы зримое влияние: стимулировали развитие либеральных идей и провоцировали собственное конституционное творчество членов тайных обществ. В это время в России создается множество тайных частных конституционных проектов. Сравнительно хорошо известны более поздние декабристские конституционные программы – конституция Н. М. Муравьева и «Русская правда» П. И. Пестеля, имевшие много вариантов. Но богат политическими исканиями был и конец 1810-х гг. – время, ознаменовавшееся конституционными инициативами самодержавия. Попытки построения планов государственных преобразований членами тайных обществ не случайно совпали с началом «конституционного эксперимента» в Королевстве Польском и подготовкой проекта Н.Н. Новосильцева. По свидетельству П. И. Пестеля, 1817-1819 гг. были временем деятельной работы над конституционными проектами в Союзе спасения и Союзе благоденствия. Именно тогда появились многие проекты конституции, «предлагаемые от разных лиц». Среди этих лиц Пестель называл М. Н. Новикова, С. И. Муравьева-Апостола, Н. М. Муравьева. Эти ранние опыты конституционного творчества не сохранились, однако несомненна их связь с обретением частью Российской империи конституционномонархического устройства. Г. В. Вернадский, в частности, указывал на развитие идей Уставной грамоты Н. Муравьевым в его конституции ⁸².

Правительственный конституционализм и польская конституционная практика оказали влияние на формирование взглядов многих русских общественных деятелей, вошедших в состав тайных обществ декабристской эпохи или близких декабристскому движению. Непосредственное наблюдение за политической жизнью Королевства Польского и участие в работе над Уставной грамотой способствовали складыванию либеральных, конституционно-монархических идеалов П. А. Вяземского. С правительственным либерализмом и польской политикой Александра I была связана идейная эволюция декабристов Н. И. Тургенева и М. Ф. Орлова. Захвачен идеями политического либерализма был С. И. Тургенев. Посетив в Варшаве залы заседаний Сената и Посольской избы, он увидел в польском опыте пример для России: «Зачем бы не начать такими же собраниями в России? Жители всякого наместничества собирались бы особо, хлопотали бы о своих делах и посылали бы в Петербург одного из своих представителей, выбранного купно сенаторами и нижнею камерою. Собрание сих вторичных представителей составило бы настоящий Государственный совет, которому вначале позволено было бы только рассуждать. Не лучшее ли это было бы средство предупредить то раздробление Российской империи, для единства коей многие считают деспотизм необходимым? […] Русский государь был бы силен в Константинополе, Варшаве, Або, Митаве, как в самой Москве»⁸³.

Итак, возникновение конституционного Королевства Польского воздействовало на русское общество в двух направлениях. Оно явилось стимулом для развития одновременно национально-патриотических и конституционных идей. При этом они порой смешивались – как в идеологии декабризма, – причем польская политика Александра I играла роль катализатора и патриотической, и конституционно-правовой составляющих этой идеологии.

Конституционные замыслы Александра I относительно России не были реализованы. После 1820 г., одновременно с отходом от либерального курса в Королевстве Польском, император отходит и от либеральных внутриполитических планов. Не последнюю роль в этой перемене сыграла конституционная практика в Польше. Приближенный к императору в последние годы И. И. Дибич свидетельствовал, что побудительными причинами для отказа Александра I от проекта введения конституции в России послужили не только внутриполитические трудности, но и то, что «в Варшаве представители народные позволили себе слишком много вольности» ⁸⁴. Быстрое формирование либеральной оппозиции в Королевстве Польском, ее острый конфликт с правительством по поводу свободы печати, в котором выразилось не только развитие либерального политического сознания и принципов парламентаризма, но и сопротивление польских патриотических кругов русской власти, продемонстрировали всю несовместимость конституционного и самодержавного принципов. Однако мысли о проведении в жизнь российской конституции не покидали Александра I до самой смерти.

Восстание 14 декабря 1825 г. и вступление на престол Николая I резко изменили общественную атмосферу. Казнь декабристов, начало глухой реакции в стране – все это на время отодвинуло на дальний план польские дела. К тому же новый император хотя и сохранил status quo, короновавшись в 1829 г. как польский конституционный монарх, лишь вынужденно терпел особое положение Королевства Польского. Николай I четко дал понять, что о надеждах на расширение своей территории полякам придется забыть. Он свернул те начинания Александра I, которые позволяли надеяться на присоединение к Королевству Польскому западных губерний России, в частности, ликвидировал особое положение в структуре российской армии Литовского корпуса, в котором прежде служили лишь уроженцы западных губерний. Курс Николая I в отношении Польши в течение первых пяти лет правления, когда главным событием польской жизни стал процесс по делу Патриотического общества[28], уже не мог возбудить зависти у русских подданных. В эти годы, когда после восстания декабристов, по словам А. И. Герцена, «развитие было прервано, все передовое, энергическое вычеркнуто из жизни», идеи конституционализма надолго потеряли свою актуальность, а Королевство Польское утратило роль плацдарма для конституционного эксперимента.

В 1826-1830 гг. в российской прессе появляются лишь скупые сообщения из Королевства Польского, связанные, как правило, с императорским официозом. Например, «Вестник Европы» публиковал материалы, отражавшие официальную реакцию поляков на смерть Александра I – их царственного благодетеля⁸⁵.

Однако критическое отношение к политическому устройству Королевства Польского, недовольство его обособленностью от России в русском обществе не исчезли. Критика существующего положения вещей исходила в том числе от бывших либералов, прежде близких декабристским кругам. Так, она нашла выражение в деятельности бывшего члена Союза благоденствия и публициста либерального направления, а с 1826 г. чиновника II Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Н. И. Кутузова. В 1826 г. он подготовил и подал императору записку, озаглавленную «О состоянии Российской империи в отношении внутреннего ее устройства».

Подробно разбирая деятельность каждого из министерств и их влияние на государственное устройство, Кутузов обращал внимание на ущерб российской экономике, причиненный учреждением таможен на границе империи с Королевством Польским. По его мнению, было «необходимо уничтожить всякое разделение между областями государства» и отодвинуть таможни на границы Королевства Польского с Германией. Рассматривая польское государство как «область» государства российского, Кутузов указывал на «неисцелимый вред, который происходит от различия политических постановлений и преимуществ» Королевства Польского и всей империи. Публицист полагал, что события 14 декабря были следствием посеянных польской политикой Александра I надежд, сочетавшихся с недовольством: «…речь, обнаруживающая великое намерение Александра I дать и России подобные уставы, как электрическою силою потрясла сердца пылких русских: 1818 и 1819 годы были лета волнения умов; везде и все толковали о конституции: одни явно роптали на преимущества, дарованные Польше; другие, как открыло настоящее происшествие, положили в тайне и насилием достигнуть того, чего не могли получить явным старанием». Кутузов считал ошибочным предоставление важных политических привилегий «областям, приобретенным завоеванием»: эти привилегии порождают, по его словам, «зависть и роптание» среди «господствующего народа». «Опыты веков, устройство царств в настоящее время удостоверяют, что необходимо стараться не отделять завоеванные области, но, так сказать, слить понятиями, языком с покорителями. 1812 год доказал, что удаление от сего правила не может быть полезно. Польша подняла знамя независимости на призывный голос Наполеона и вторично, ежели останется в настоящем положении, поднимет его при нападении честолюбивого врага на пределы России. […] Преимущества, которыми пользуется Царство Польское […], поселили в душах русских ненависть», – утверждал автор записки.

Кутузов призывал правительство обратиться к опыту Екатерины II, политика которой по отношению к присоединенным польским землям «явно обнаруживает великое намерение свое, дабы грань инородия исчезла, и покоренные области слились с господствующим племенем славян». «Царство Польское, некоторым образом имеющее самобытное существование в гражданском устройстве, – заключал он, – не приносит никакой пользы России, купившей его ценою крови и великих жертв, [оно] есть не что иное, как нарыв на теле империи, который может заразить здоровые части и произвесть воспаление в целом составе»⁸⁶. Эти мысли Кутузов развивал и в дальнейшем, обратившись в 1836 г. к Николаю I с запиской «О необходимости уничтожения отдельных прав в губерниях, от Польши возвращенных».

Подобные идеи приобрели особую актуальность после восстания 1830-1831 гг., во время которого Польша вновь привлекла к себе внимание русского общества. Тогда былая зависть к полякам и искренние представления о Королевстве Польском как осыпанном царскими милостями оазисе благоденствия опять вышли на первый план. Именно они определили характерную для русского общества 1830-1831 гг. интерпретацию польского вопроса. Декабрист А. А. Бестужев, упомянутый А. Мицкевичем в поэме «Дзяды» как один из «русских друзей», писал: «Был чрезвычайно огорчен и раздосадован известием об измене варшавской. […] поляки никогда не будут искренними друзьями русских. Как ни корми волка […]. Никакого нет сомнения, что Царство Польское никогда не было так хорошо управляемо, как под русским владычеством, и масса народа выиграла, но дворянство их не забыло еще своевольных своих вольностей и скорее согласится быть несчастным по прихоти, чем счастливым по чужому разуму. Хольте их, они оперятся опять нашими перьями и опять забушуют. […] Кровь зальет их, но навсегда ли? Дай Бог»⁸⁷.

М. П. Погодин, выступивший в 1831 г. с программной статьей «Историческое размышление об отношении Польши к России», как и большинство его современников, обвинял поляков в неблагодарности, утверждая, что во всей польской истории не было «ни одного восшествия на престол благороднее Александрова». «Неужели за тяжелые страдания России – например, в эпоху католического могущества в Украине, при Василии Дмитриевиче, когда Можайск и Калуга сделались нашей границей, неужели за судорожные мучения России при самозванцах поляки заплатили нам шестнадцатилетним подданством императорам Александру и Николаю, когда они были едва ли не счастливее своих предков, в эпоху их величия и славы, когда мы завели им училища, обучили войска, устроили финансы, установили суды, возбудили промышленность, облегчили судьбу поселян?» ⁸⁸

Ноябрьское восстание возбудило в России антипольскую волну, ярко проявившуюся в художественной литературе после 1831 г. Отражением общественных настроений стали известные стихотворения А. С. Пушкина «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина», которые пришлись по сердцу многим декабристам, в частности, И. Д. Якушкину, А. А. Бестужеву, вызвали восхищение такого убежденного западника, как П. Я. Чаадаев. В связи с ними он назвал Пушкина подлинно «народным поэтом». Взятие И. Ф. Паскевичем Варшавы большинство восприняло как победу историческую. В глазах общества столкновения России и Польши стали «спором славян между собой», проявлением «давней народной вражды». После восстания оно пришло к убеждению, что этот спор должен быть внутренним делом России.

Что же касается периода конституционного Королевства Польского, то патриотический дискурс 1830-х гг. закрепил в сознании русского общества представление о 1815-1830 годах как счастливой для Польши эпохе процветания под российским скипетром.