1. Начало конституционной жизни: настроения общества и позиции властей

Создание автономного конституционного Королевства Польского не только изменило политическую ситуацию в Европе, но и означало преобразование политической жизни самого польского общества. Это было связано и с новыми территориальными границами польского государства, и, в первую очередь, с новыми формами осуществления государственной власти, правовыми нормами и структурой общественных институтов. Поскольку в разработке Конституции Королевства Польского участвовали видные политические деятели Речи Посполитой и Княжества Варшавского, она несла на себе и черты исторической преемственности, новое в ней сочеталось с традиционным. Так, государственное устройство Королевства в общих чертах повторяло государственное устройство Княжества Варшавского, но во многих отношениях шло дальше – это касалось, в частности, более широких полномочий монарха и функций сейма. Важным моментом являлось провозглашение Королевства Польского наследственной монархией, «на вечные времена» объединенной с Россией под эгидой династии Романовых. В этой связи при использовании польской традиции акцент делался не на недавнюю республиканскую историю Польши с ее шляхетской «вольницей», а на более далекое прошлое «Польши Пястов»: например, приведение Сената к присяге осуществлялось по формуле конституции короля Зыгмунта Августа, напоминания о «троне Пястов» звучали в речах Александра I. В то же время сохранялись все ордена и титулы, имевшие место в Речи Посполитой, подчеркивалась близость конституции Королевства идеям Конституции 3 мая 1791 г., да и многие активные деятели той эпохи встали у руководства Королевством в первые годы его существования. В частности, из пяти первых министров Королевства Польского четверо – С. К. Потоцкий, Т. Матушевич, Т. Мостовский, Т. Вавжецкий являлись в прошлом членами Патриотической партии, депутатами Четырехлетнего сейма.

Все это, с одной стороны, говорило о свойственной новой конституции некоей двойственности, таящей в себе противоречие, а с другой, именно эта двойственность была способна обеспечить ей позитивную реакцию более широких кругов общества. Магнаты и шляхта были довольны гарантией своих привилегий, перспективой участия в политической жизни Королевства, низшим же слоям конституция обеспечивала сохранение антифеодальных установлений на основе Гражданского кодекса Наполеона, распространенного на Княжество Варшавское в 1807 г. Таким образом, реализовывались заявления Александра I о намерении поддержать во всех классах общества Королевства Польского «мир, согласие и единство, столь необходимые для их свободного существования и прочного счастья». Сознание счастья и гордости давало польскому народу возвращение самого имени Польши. Поляки гордились также конституцией Королевства как «самой либеральной в Европе», и она действительно была таковой, гарантируя права и свободы жителей Королевства, святость и нерушимость собственности, неприкосновенность личности, равенство национальностей и религий, свободу передвижения, более широкие, чем в Европе, избирательные права, независимость суда, гласность, свободу слова и печати и прочее. Конституционализм как знак европеизма становился стимулом развития либеральной мысли. В 1816 г. указ наместника Королевства Польского генерала Ю.Зайончека развил статью 16-ю конституции о свободе печати: отменялась предварительная цензура, закрыть газету мог только суд. В первые годы существования в Королевстве последовательно выходили бесцензурные издания «Газета цодзенна народова и обца» («Ежедневная национальная и заграничная газета»), «Кроника другей половы року 1818» («Хроника второй половины 1818 года»), «Ожел бялый» («Белый орел»), а также появилась сатирическая газета «Момус и Полпурри». На страницах печати разъяснялась ценность обретенных поляками прав, необходимость их сохранения и развития, подчеркивалось, что конституционные завоевания Польши являются примером для других стран. Как писала «Газета цодзенна народова и обца», «уже многие из монархов, великодушные и прислушивающиеся к народному голосу, поняли, наконец, желание своих народов, […] требующих конституции и стремящихся участвовать в политических делах». Ставилась задача вовлечения в сферу конституционализма и либерализма масс польского народа. В этой связи в обществе составлялись различные проекты, возникали сочинения, анализировавшие прошлое Польши и формулировавшие актуальные цели поляков¹.

Характерной была программа, разработанная в документе под названием «Политический катехизис для Польши»². Там отмечалось, что во всем цивилизованном мире формируется «новый порядок вещей», цель которого – «прогресс и счастье человечества», что на всех языках повторяются слова «мир и свобода». «Всеобщее стремление упрочить мир» называлось «прекраснейшей чертой» XIX века, а «лозунгом всех народов» признавались «единство и согласие». Авторы «Катехизиса» критически смотрели на польское общество, подчеркивая, что поляки, хотя и очень сильно отстают в области «политического просвещения», счастливее других, имея «свободные институты», но последние останутся «мертвой буквой […], пока масса нации […] не оживит их […] мощным общественным духом». Перечисляя главные конституционные права и свободы, они требовали гарантий их обеспечения и, в частности, останавливались на вопросе о свободном выборе представителей народа. Подчеркивалось, что нужна такая избирательная система, которая не слишком бы ограничивала выбор, не давала классовых привилегий, но и не допускала бы к выборам людей, не заинтересованных в «поддержании законного порядка» и потому способных стать орудием личных или партийных целей. В отношении партий отмечалось, что они могут стоять на идейных позициях, являясь «необходимым результатом свободного правления», а могут основываться на частных эгоистических интересах, которые порой становятся причиной революции. Осуждалось использование для достижения собственных целей религии в качестве орудия и прикрытия «людьми безрассудными и одержимыми страстями»; духовенству рекомендовалось заниматься просвещением народа, подчиняясь общим законам страны. В то же время авторы «Катехизиса» утверждали, что равенство перед законом не означает предоставления всем равных политических прав: их нельзя давать тому, у кого нет гарантий в виде собственности, так как он может использовать их в своих интересах; лишь в неблизком будущем прогресс и рост благосостояния сделают возможным наделение политическими правами всех поголовно.

В документе был ряд конкретных предложений по развитию конституционных свобод – речь шла о введении суда присяжных, о взимании дифференцированного (в зависимости от состоятельности) налога на потребности общества. Особое внимание было посвящено вопросу свободы печати, которая означала естественное право каждого свободно мыслить, выражать свои взгляды и оглашать их публично. Деспотизм и монополизм в отношении мысли объявлялись более вредными, чем деспотическое правление. «Свобода печати, – говорилось в документе, – есть необходимое условие политической свободы», средство общественной деятельности и защиты людей, она необходима и правительству, если оно разумно и уважает общественное мнение; что же касается злоупотребления свободой печати, то оно чаще встречается там, где вместо твердых правил, органично вытекающих из закона, существуют ограничения. В документе содержалось предупреждение: власть, выходящая в своих действиях за установленные законом рамки, может проявлять деспотизм даже в отношении свободного народа.

Обращая внимание на возрождение польского государства в новых границах, авторы «Катехизиса» напоминали, что в этой европейской стране живет «племя великой славной семьи, известное своими несчастьями и проявленной стойкостью»; в этой стойкости и рвении они видели силу поляков, которые в течение многих веков играли важную роль в Европе и за столь короткое время не могли забыть о том, что ранее составляли самостоятельную нацию. Поэтому, говорилось в документе, обязанность поляков, находящихся под чужой властью, – подчиняться ей, но с нежностью помнить о своем народе, «брезгуя личными видами, которые бы могли исказить или ослабить национальный дух». Что же касается граждан Королевства Польского, то программа каждого из них формулировалась так: «Нескончаемая благодарность воскресителю [Польши. – С. Ф.], неколебимая верность ему и Конституции, ревностное отстаивание прав, гарантированных этой Конституцией, использование степени просвещения века для завершения собственного образования, осмысление национальных прав и утверждение их в сознании всего общества».

Авторы «Катехизиса» отмечали более высокий дух XIX столетия по сравнению с предыдущим веком. Они указывали, что «политический уклад давней Польши не совсем согласуется с принципами конституционного государства»: в Речи Посполитой были не свободы, а привилегии, «во власти и правлении участвовали партии, фамилии и только один класс, а не весь народ». В документе признавалось социально-политическое отставание Польши от других европейских стран, где уже идет последняя борьба между новым и старым порядком. Полякам, писали авторы, еще рано вмешиваться в их борьбу, так как возникшие партийные страсти разделили бы нацию, только лишь вступающую в политическую жизнь; лучше воспользоваться плодами этой борьбы, учиться на чужом опыте, но не слепо ему подражая, а делая должные выводы и не забывая при этом, что поляк «только по-польски должен думать и действовать», что «посвящение себя национальному делу является добродетелью, рвение – обязанностью, а равнодушие – преступлением». Следуя таким принципам, можно было выйти на «единственно спасительный путь умеренности». «Опыт научил нас, – говорилось в документе, – что не слепой энтузиазм, не дерзкая ставка на счастье, но терпение, стойкость, а прежде всего распространение и укрепление подлинно национального духа, национального быта, значения и мощи нации составляют единственную гарантию». Поэтому «Катехизис» требовал от духовенства учить крестьян не только религии и морали, но и патриотизму, внушать им представление о правах и обязанностях граждан, о национальных свободах. Подчеркивалось, что нужно пользоваться свободами, защищать гражданские права и готовиться к расширению правового пространства, совершенствовать «гражданские добродетели» польского народа.

В «национальности» поляков авторы документа видели гарантию правомочности Конституции Королевства Польского, так же как и в «слове великого их монарха», заверяя, что «настоящий поляк никогда не будет изменником». Прославлялись как особа царя Александра, так и сам факт объединения Королевства с Россией: «Север дает остальной Европе великий пример единства и согласия народов, такого объединения, которое превращает народы в братьев – членов одной семьи и дает равные права народам, соединенным под одним скипетром, которое, оставляя каждому народу свойственные его национальности черты, предоставляет обоим одинаковое место у сердца Правителя, не давая ни одному, ни другому преимущества». Но хотя речь шла о равенстве, авторы «Катехизиса» все же подчеркнули особое место Польши в объединении: выступая в качестве «связанной одними с Севером и теми же потребностями», она претендовала на роль «передового укрепления», «щита для Запада», «пункта передачи западного просвещения на Восток». Документ завершался на оптимистической ноте, выражалась надежда, что поляки окажутся «людьми XIX века», а царь продолжит свои благодеяния: «Мы надеемся, что зародыш воскрешенной Польши даст прекраснейшие плоды и что отеческая рука Опекуна поляков распространит благодеяния, которыми он нас одарил, и порадует возрожденную Отчизну прибавлением семейства».

В этих словах ясно отразились настроения польского общества в первые годы после провозглашения нового польского государства. Ожидания и чаяния были связаны с туманными обещаниями царя присоединить к Королевству западные губернии России, входившие в состав Речи Посполитой до ее разделов. Надеялись, что в будущем под скипетром российского императора смогут объединиться все польские земли и произойдет это не в результате освободительной борьбы, а мирным путем. Такие надежды возникли еще во время приезда Александра I в Варшаву в ноябре 1815 г., когда народ приветствовал «польского короля», представшего в мундире генерала польских войск и с орденом Белого орла. Как вспоминал граф Ф. Скарбек, в Варшаве императору был оказан блестящий и «даже сердечный прием». В честь царя-«триумфатора», победителя Наполеона, была организована трехдневная иллюминация, устраивались пышные балы, проходили военные маневры и парады, состоялось вручение орденов и т. п. За 20 дней своего пребывания в Варшаве царь очаровал всех «чрезвычайной добротой и приветливостью», принимая хлеб-соль, он заявил: «Я прибыл сюда не как завоеватель, а как опекун, как ваш друг, желающий видеть всех счастливыми». Общаясь с «цветом» польского общества, император якобы говорил о перспективе присоединения к Королевству западных губерний России. На это намекала и приуроченная к торжествам постановка в театре новой исторической драмы Ю. У. Немцевича на тему объединения Польши и Литвы «Владыслав Ягелло и Ядвига». Сам Немцевич впоследствии отмечал, что искренняя на тот момент либеральная политика царя открывала перед Польшей «после стольких бурь ясную зарю будущего […] Окончательное падение Наполеона под Ватерлоо не сулило иных надежд, кроме как на Александра». В своем дневнике Немцевич назвал 20 июня 1815 г. «днем, воскрешающим, по крайней мере, имя Польши, утраченное на столь долгий срок». Подчеркнув, что все в крае «читали основы конституции, весьма хорошей и либеральной, такой, какой только можно было желать», он заключал, что «в этом отношении ничего больше и не остается желать, как только чтобы эта конституция верно соблюдалась». С радостью констатируя, что в Польше «создается новое королевство, самое прекрасное на Востоке», он одобрял и ряд сделанных Александром I назначений, в частности, писал 21 мая 1815 г. о назначении краковского епископа Я. П. Воронина: «Если император в дальнейшем так будет замещать все административные посты, то для нашего края это станет величайшим благом». Правда, в заметках Немцевича говорилось также о том, что назначение генерала Ю. Зайончека наместником Королевства Польского удивило и не понравилось общественности. Писал он и об имевшем место в обществе «недоверии», об отсутствии спокойствия как среди гражданских лиц («тихие раздоры»), так и в армейской среде, характеризовавшейся проявлениями «бурного ожесточения». Тревожные симптомы отмечались также и А. Чарторыским, в 1815 г. сообщавшим императору, что вся страна с нетерпением ждет, когда уедут русские чиновники; иначе, предупреждал он, польский народ «будет считать себя под надзором, который, что бы ни делали, но чувствуется всегда». Существование «шепота сомнения и недоверия» особо подчеркивал В. Лукасиньский в своих мемуарах. По его словам, некоторые поляки уже во время пребывания Александра I в Варшаве разглядели в лице императора «хитрость и притворство», разгадали, подобно Лукасиньскому, цель этой «ловкой и умной» политики царя, «направленной на поддержание доброго духа и укрепление доверия»: ведь «нося свое имя, поляки будут служить ему лучше, чем называясь русскими»³.

Однако большинство жителей края были довольны, в том числе и тем, что видели перспективу сближения двух народов. Так, в мае 1818 г. В. Швейковский, избранный ректором Варшавского университета, говорил о чувствах благодарности Александру I, который «воскресил имя поляка», сохранил за поляками «права свободного народа» и их умножил, «первый из монархов признал либеральные принципы теми единственными, какими должны руководствоваться народы». Швейковский особо отметил, что «политическое существование поляков укреплено союзом с народом, происходящим из того же племени»: «То, в чем Провидение отказало нашему оружию, оно подало нам на острие победоносного братского оружия […]. С одной стороны чувство благородного деяния, с другой чувство благодарности, с обеих сторон убеждение в чистых намерениях и целях единства […] превратило неприязнь в братскую любовь». Знаменательно, что мотив дружбы двух народов громко звучал также и с русской стороны. В изданном 5 (17) февраля 1818 г. императорско-королевском универсале, содержавшем повеление о первом созыве сейма Королевства Польского, говорилось: «В течение долгого времени угнетали Польшу несчастья, жестокие неудачи преследовали вашу родину, но ваше объединение с братским народом, слияние, которое является на будущее гарантией вашего существования, уже прервало полосу этой неволи; конституция же, в полной мере национальная, благотворные законы, удачно соразмеренная свобода загладят, наконец, следы этой затянувшейся бури» ⁴.

Эти настроения отразились и на самой атмосфере сейма, состоявшегося в марте-апреле 1818 г. Первая сессия нового законодательного органа Королевства Польского прошла под знаком прославления польского короля Александра и его конституции. В тронной речи на торжественном открытии сейма император заявил, обращаясь к его участникам: «Ваши надежды и мои желания осуществились. Народ, который вы призваны представлять, наконец, пользуется национальным бытием, гарантированным институтами, которые вызрели и одобрены временем». Он вновь не преминул напомнить, что «возрождение» Польши «неразрывно связано с судьбой России», и потребовал, чтобы все усилия представителей польского народа были направлены на укрепление «этого спасительного и покровительственного союза»: «Вы призваны дать великий пример Европе, устремляющей на вас свои взоры. Докажите своим современникам, что законно-свободные постановления, коих священные начала смешивают с разрушительным учением, угрожавшим в наше время бедственным падением общественному устройству, не суть мечта опасная, но что, напротив, таковые постановления, когда приводятся в исполнение по правоте сердца и направляются с чистым намерением к достижению полезной и спасительной для человека цели, то совершенно согласуются с порядком и общим содействием, утверждают истинное благосостояние народов. Вам предлежит ныне явить на опыте столь великую и спасительную истину». Он подчеркнул, что конституция, как и международные трактаты, освящает возрождение Польши: «нерушимость этих внешних соглашений и этого кардинального закона отныне обеспечила Польше почетное место среди европейских народов». Монарх обещал своим польским подданным, что дальнейшее развитие края по пути прогресса обеспечат законы, которые будут приняты; их цель, подчеркнул он, – «гарантировать самые ценные блага: вашу личную неприкосновенность, неприкосновенность вашей собственности и свободу ваших мнений». Прозвучал и завуалированный намек на возможность расширения границ польского конституционного пространства: «Организация, существовавшая в вашем крае, – отметил Александр I, имея в виду государственное устройство Княжества Варшавского, – позволила сразу ввести ту (систему. – С. Ф.), которую я установил, применяя на практике принципы либеральных институтов, являющихся предметом моих забот и благотворное влияние которых я надеюсь с Божьей помощью распространить на все края, доверенные Провидением моему правлению»⁵.

Царь внял настоятельному совету министра иностранных дел России графа И. А. Каподистрии изъять из текста речи явное сравнение России и Польши и обещание объединить Королевство Польское и Литву. Но и без того речь произвела большое впечатление. Она воспринималась как речь конституционного монарха, а не самодержца, тем более что император произносил ее стоя, а не сидя на троне. Последнее даже вызвало неудовольствие Ю. У. Немцевича, сторонника соблюдения традиционного ритуала. Консервативная часть шляхты и магнатства видела в царе защитника феодальных устоев, надеялась на присоединение к Королевству западных губерний, а в перспективе и других польских земель, была заинтересована в гарантиях своих политических прав и имущественных интересов, которые она имела на территории всех трех частей бывшей Речи Посполитой, а также рассчитывала на экономическое сотрудничество с Россией. За это она была готова даже поступиться частью конституционных свобод, а некоторые из ее среды, как, например, сенатор К. Козьмян, считали, что конституция Княжества Варшавского больше подходила бы для ограничения польской анархии. Но большинство тех, кто выражал общественное мнение, ценило позицию царя именно за европейский либеральный дух: «Самодержец российский, – писал К. Бродзиньский, – с трона некогда свободного народа, как бы по наитию, провозгласил либеральные основы, которым верила как Польша, так и Европа […]. Он обещал, что это небольшое королевство станет зародышем всех свобод и законов, какие он хочет даровать всем славянским народам, находящимся под его скипетром […]. Мы еще сильнее уверовали в национальное начало и в Конституцию, через нас сулящую свободу стольким народам». Ф. Гжимала, вспоминая в 1820 г. на страницах газеты «Ожел бялый» речь Александра I, заявлял: «Останется в памяти далеких потомков речь короля при открытии сейма 1818 г., в которой этот Ангел истомленных вновь повторил перед лицом всего мира свой девиз, что либеральные институты составляют счастье народов»⁶.

Те же настроения царили на сейме. Выступивший на нем Д. Крысиньский подчеркнул, что «наилучший из королей» своей «самой либеральной конституцией» обеспечил полякам постоянный прогресс, а Ю. Выбицкий в начале заседаний предупредил их участников, что они должны быть достойными такого дара: «В этот момент на нас смотрят с боязнью и любопытством все народы, жаждущие конституции. Нас будут выслеживать пристрастная критика и ненависть, так что малейшее нарушение в наших парламентских прениях будут рассматривать как склонность к беспорядкам, будут воскрешать в памяти оскорбительное для нас политическое чудовище нашего правления – либерум вето». О том, что вся Европа смотрит на поляков, что все взоры обращены на их труды, повторяли на сейме неоднократно, что отметил тот же Крысиньский. Восторг и благоговение перед конституцией, благодарность за нее монарху служили основным эмоциональным фоном заседаний, находили выражение в речах и верноподданнических адресах царю (например, в адресе, составленном Г. Малаховским). Выступавшие подчеркивали, что «милостиво данная […] Конституция, настолько обеспечивающая свободы и счастье нации, поистине является гарантией блестящего предназначения, которого не преминут достичь под крепкой защитой столь замечательного монарха народы, находящиеся под его сладостным скипетром». В рапорте сейму наместник Ю. Зайончек писал: «При конституционном порядке правительство и народ составляют единое тело и должны иметь единую душу, этой душой в Польше есть и будет благодарность за оказанные благодеяния и доверие, которое объединит желания и намерения, сплачивая их в единое стремление». Он заверял, что польский народ, «который после 90 лет борьбы между политическим возрождением и смертью, прикрытый щитом безопасности, какую ему дарует объединение с великим народом-побратимом, вновь начинает пользоваться предоставленными монархом свободами, который впервые окружает трон своего благодетеля и должен предстать перед ним со всей силой благородных чувств, со всей готовностью принять те дары, что ему уделила великодушная рука», такой народ будет очень серьезно подходить к своим обязанностям и поступкам¹.

На сейме были оглашены «Замечания сенатской комиссии по отчету о деятельности правительства». Министерства получили указания при подготовке отчета давать сравнения настоящего положения с прошлым, чтобы была основа для выражения благодарности и преданности монарху. В результате общий отчет, откорректированный членом Государственного совета (Рады) К. Козьмяном, оказался настолько некритичным, что вызвал насмешки общественности. Это нашло отражение, в частности, в сатирическом стихотворении М. Мольского⁸:

«Твой рапорт в сейме как целебный пластырь,

Я восхищен твоим химическим уменьем,

Из извести ты сделал алебастр

Одним волшебным словоговореньем.

И этим ты принес нам облегченье —

Надежду, что наступит улучшенье,

И край преобразится несказанно,

Коль в Раде будет множество Козьмянов».

Благостность отчета была опровергнута представителями Сената и Посольской избы (палаты послов и депутатов), указавшими на недостатки в работе правительства. Характерно, что в «Замечаниях» сенаторов содержались как бы извинения за критику и оправдания. Свет правды, говорилось там, не режет глаз законодателя, который озаботился тем, чтобы лучи его шли со всех сторон, освещая истинное положение дел. Указывалось, что собрать правду воедино должны три ветви власти, и само правительство более других заинтересовано «узнать о себе искреннее и верное мнение народа». Народ же неразрывно связан с королем, «который наравне с народом […] чувствует и думает»; в нем «сосредоточены наивысшее попечение и воля», он «и создатель законов, и источник их исполнения», он же осуществляет за этим надзор. «Конституция, – говорилось в «Замечаниях», – видит в нем не особу, а моральную власть, вознесенную над всеми страстями, всякими симпатиями и нуждами, которая поэтому никогда не может иметь повода творить зло, которая не способна хотеть и желать чего-либо иного, как только того же, что и народ»; интерес короля и народа заключается в хорошей работе правительства, исполнении им законов, и они «равно страдают», если власть оказывается неумной или нечестной. Поэтому комиссия Сената в аккуратной форме указывала на нарушения конституции: без санкции сейма правительство устанавливало новые подати, министры не контрассигновали королевские декреты. Как недостаток в работе Правительственной комиссии (министерства) вероисповеданий и общественного просвещения был отмечен тот факт, что духовенство не отвечает своим обязанностям и предназначению: прогресс не ощутим, идет деморализация, которая отражается на воспитании молодежи. Критике подверглась и полиция: чтобы обеспечить общественную пользу и безопасность, она должна была, где нужно, проявлять умеренность, не затрагивать личную свободу. Сенаторы оговаривались, что не могли не сказать о недостатках, иначе они были бы виноваты. Подчеркивалось, что никто не подозревает министров в злом умысле: все чтут святость конституции, но пока лишь учатся, ошибаясь из-за незнания и отсутствия опыта, и только теперь «под оком мудрого законодателя» «должны наставлять и остерегать друг друга». Критические замечания завершались новыми славословиями царю; в самой возможности хвалить или ругать правительство видели заслугу монарха: «Его воле обязаны улучшения в стране и достоинства правительства, благодаря его доброте можно указать на некоторые упущения». Говоря о доброте и воле монарха, способных преодолеть трудности, сенаторы возлагали на него определение «времени и способов bсполнения всех наших желаний» как гарантии того, что они будут выполнены. Они благодарили царя за предоставление полномочий наместнику, видя в этом «точное следование конституционной хартии, являющейся его делом», «новое средство, чтобы ее гарантийные статьи, развиваясь в сторону все большего уточнения, приобрели нерушимую прочность»⁹.

В отличие от «молчаливого» сейма Княжества Варшавского, в сейме Королевства право выступать с замечаниями по отчету Государственного совета имели обе палаты. В Посольской палате не было единодушия: критически настроенный к деятельности правительства либеральный посол от Калиша В. Немоёвский был недоволен подготовленным проектом замечаний по отчету, ему возражал варшавский депутат С. Б. Линде. В результате возникла новая версия замечаний, ее подготовили Ю. Малаховский, С.Грабовский, А.Слубницкий и В.Куницкий. Авторы старались проявить благожелательное отношение к законопроектам правительства, чтобы «не опечалить сердце Александра», тем не менее, по работе почти каждой правительственной комиссии была высказана критика. Она также перемежалась комплиментами в адрес императора, выражением уверенности, что Королевство «расцветет под сладчайшим скипетром могучего монарха»¹⁰.

Таким образом, в обстановке, внешне казавшейся радужной, подспудно намечались первые конфликты сейма с царской администрацией. Сейм отверг предпринятые под давлением духовенства попытки пересмотреть брачное законодательство, изменить его гражданский характер, передав церкви компетенцию в вопросах заключения и расторжения супружеских союзов. При этом оппозиция критиковала тот факт, что проект закона ставит католиков в особое положение. Не прошел и законопроект, касавшийся разграничения прав собственности. «Со скрипом» приняли Уголовный кодекс: в «Замечаниях» комиссии Сената констатировалось «печальное положение» с гражданским и уголовным судопроизводством. Отмечалось, что проект Уголовного кодекса готовился наспех, без разработки и обсуждения на местах; подчеркивалось, что в этом деле необходимо участие общественности, что такой порядок существует даже в автократических государствах и был бы «еще более уместен в стране, где законы обсуждаются в палатах сейма и должны быть заранее к этому подготовлены». Сенаторы указывали на запутанность многочисленных формулировок в представленном проекте кодекса, что открывало «широкий простор для махинаций и крючкотворства». Среди поправок к закону были, в частности, сформулированные Крысиньским требования усилить наказание чиновников за злоупотребление властью, за утверждение постановлений, ущемляющих конституционные права, всемерно подчеркивалось, что конституция не должна нарушаться. Поскольку сейм не обладал законодательной инициативой (такое изменение внес в первоначальный проект Конституции Королевства Польского сам царь), пожелания и предложения послов и депутатов формулировались как при обсуждении отчета правительства, так и в петициях, адресах, жалобах, направленных на имя короля. Во многих из поданных на сейме 53 петиций речь шла о соблюдении и развитии конституционных прав – о передаче в ведение сейма законодательства в полном объеме, устранении административных судов и введении судов присяжных, проведении регулярного, а не выборочного призыва в армию. Указывалось на необходимость развития ряда статей конституции, в частности, касающихся свободы печати. Предложения касались и процедуры работы сейма: ее участники хотели сами выбирать председателя сейма – маршалка, чтобы оградить его от давления властей. Но кроме этих «отдельных» просьб, члены сейма называли царю еще одну «наиважнейшую»: «чтобы данная Тобой Конституция, этот святой девиз свобод и благополучия края, получила полное развитие и была сохранена». «Заявляем Тебе, Государь, смело и с доверием, – писали парламентарии, – что всякое нарушение оной угрожает продолжению навеки памятного Твоего дела и больно ранит сердца приверженного Тебе народа»¹¹.

На эти просьбы император ответил в речи на закрытии сейма: «Вы оправдали мои ожидания, обсуждение на этом первом собрании, дух, который его вдохновлял, плоды его деятельности являются однозначным свидетельством чистоты ваших намерений и вызывают мою похвалу […]. Вам, свободно избранным, надлежало свободно совещаться. Эта двойственная свобода всегда будет представлять собой подлинное свойство Национального представительства, каковое я желал созвать, чтобы в его голосе услышать искреннее и полное выражение общественного мнения». Слова Александра I как бы не только подтверждали готовность защищать конституцию, но и непосредственно выражали удовлетворение ходом обсуждения на сейме. О том, что «король уехал из Варшавы довольный, с желанием возвращаться, с убеждением, что сеймы нужны, полезны и опасаться их нет никаких причин», свидетельствовал А. Чарторыский. Ему показалось, что в голове императора все более крепла мысль о присоединении к Королевству Польскому западных губерний. И действительно, царь думал над этим планом, велел сенатору Н. Н. Новосильцеву, своему главному советнику по польским делам, приготовить перевод с латыни актов 1413 и 1551 гг., скрепивших союз Речи Посполитой и Великого Княжества Литовского, и обратился по этому вопросу к Н. М. Карамзину. Историк выразил свое отрицательное отношение к планам объединения Литвы и Королевства Польского, опубликовав «Заметки русского гражданина». После этого царь вновь с ним беседовал в Царском Селе, но они так и не сошлись во мнениях¹².

Хотя Александр I сохранил благожелательное отношение к полякам, не всё происходившее на сейме ему понравилось. 8 ноября 1818 г. министр -государственный секретарь Королевства Польского И. Соболевский писал из Петербурга, излагая «мысли и замечания» государя: нужно ограничить рамки использования статьи 154 Органического статута о национальном представительстве; эта статья не дает сейму права «читать правительству нотации по поводу его действий или упрекать его, а позволяет только выразить свое мнение на предмет сделанных сейму представлений». По мнению царя, члены сейма не должны были забывать, что правительство подотчетно лишь монарху. Позже он заметил, что вообще о конституции может судить единственно сам ее источник. В свете такой позиции царя закономерным было распоряжение, данное наместником Зайончеком секретарю сейма А. Сярчиньскому, при публикации «диариуша» сейма (то есть протоколов ежедневных заседаний) исключить все острые критические выступления, а также те петиции, что были отклонены государем. Среди прочих не была опубликована и речь В. Немоёвского, который на сейме клеймил все нарушения конституции, выступив как ее пламенный защитник: «Конституция, – заявил он, – это священный огонь народа. Мы, представители народа, являемся хранителями этого огня, горе тому сейму, который позволит ему угаснуть. Конституция – наше политическое Евангелие. Представители народа обязаны следить, чтобы ее кардинальные принципы ни в чем не были нарушены». Между тем права эти постоянно нарушались, что констатировали и лояльные монарху политики. Так, Ю. У. Немцевич, указывая на превышение властями своих полномочий, писал: «В мире думают, что у нас есть законы, а у нас есть только приказы». Еще в 1816 г. он отмечал в дневнике, что конституция существует «лишь для газет и похвальбы перед целым светом, будто мы любим либеральность и свободы», и признавался в «грустной мысли» – «помнить, что наша судьба и все наше существование зависит от одного человека»¹³.

Однако Немцевич сохранял свои мысли для себя и узкого круга друзей, либералы же, напротив, стремились привлечь к этим вопросам внимание широкой общественности, и «Политический катехизис для Польши», несомненно, вышел из-под их пера. Либеральная оппозиция Королевства Польского по своему характеру отличалась от оппозиции, существовавшей в XVIII в. в Речи Посполитой и в начале XIX в. в Княжестве Варшавском. Ее ядро на сейме 1818 г. составили калишане братья Немоёвские – Винцентый и Бонавентура, А. и Г. Бернацкие, Ю. Качиньский, а также Ш. Вишневский и братья С. и Ф. С. Гавроньские из Августовского воеводства, Ю. Годлевский из Мариамполя, Д. Крысиньский от Варшавы, Ф.Гжимала и другие. Они смотрели на сейм как на полноправный законодательный орган, гарантированный конституцией, и стремились через него осуществить право общества на участие в определении курса дальнейшего развития страны. Б. Немоёвский настаивал на том, чтобы сейм занимался не только гражданскими и уголовными законами, но и всеми основными сторонами жизни Королевства Польского – финансовыми, экономическими, военными и прочими проблемами. Он указывал, что нужно обратить внимание государя на самоуправство администрации, которая распоряжалась казной, вводила налоги и подати, игнорируя сейм, наместник же издавал рескрипты даже без участия Административного совета. В. Немоёвский, отвечая на упреки маршалка сейма В. Красиньского, подчеркивал, что именно самоуправство министров наносит ущерб дарованной императором конституции, которую необходимо защищать от малейших, даже самых незначительных нарушений¹⁴.

Характерно, что в своей критике либералы старались отделить монарха от его окружения. В известной мере такой настрой общества отразился в брошюре А. Кожуховского, где автор по горячим следам дал анализ работы прошедшего сейма и наметил дальнейшее направление борьбы за конституционные права. По его мнению, необходимо было соблюдать уважение к царю и его министрам, в то же время защищая конституцию, вскрывая все нарушения конституционных прав. Кожуховский высоко ценил данную императором России конституционную хартию, так как она, в отличие от конституции Княжества Варшавского, составленной Наполеоном, обладала действительной силой, а не ограничивалась пустыми декларациями. Отмечая, что ни сам царь, ни его наследники не могут менять конституцию, он видел в ней «святой залог Творца нации, узы, соединяющие правительство с подданными», и подчеркивал, что «все обязаны с уважением смотреть на этот священный принцип. Как только самому малейшему нарушению будет дана поблажка, подстрекатели с легкостью приступят к более важным»¹⁵.

Так, уже на первом сейме либеральная оппозиция заявила о своей программе конституционализма. Ее активными участниками были издатели либеральной прессы Б. Кициньский и Т. Моравский. Именно на страницах печатных изданий «Газета цодзенна народова и обца», «Кроника другей половы року 1818», «Ожел бялый» развернулась пропаганда либеральной мысли. Деятели оппозиции ориентировались на французский либерализм, вдохновлялись идеями Б. Констана. Они хотели, чтобы поляки с полным правом могли считать себя европейцами. В. Немоёвский писал В. Красиньскому: «Во время сейма я досыта наслушался этих банальных предостережений, что Европа на нас смотрит. Да, может, и смотрит, особенно смотрят народы, имеющие конституцию, но смотрят, достойны ли мы занять место среди них, сумеем ли мы мужественно, постоянно и открыто стоять за дело народов, за конституцию». Оппозиция хотела полной реализации конституции, тех ее «кардинальных принципов», которые, как писал в 1820 г. на страницах газеты «Ожел бялый» посланец от Августовского воеводства Свентополк-Мирский, «великий монарх заложил в качестве краеугольного камня нашего счастья, но которые до сих пор остались неосуществленными или реализованными в совершенно противоположном духе». И не случайно В. Немоёвский, который текст своего выступления, исключенный из «диариуша» сейма, опубликовал в Познани, предпослал публикации эпиграф: «Хотим Конституции, всей Конституции!»¹⁶

Изъятия при опубликовании сеймовых дебатов возмущали оппозицию как факт нарушения свободы печати, а вскоре вопрос о цензуре печати встал еще более остро. В мае 1819 г. протеже великого князя Константина актриса Филис была освистана варшавской публикой, и в ответ городской голова издал распоряжение, запрещавшее такие проявления недовольства в театре. Когда же либеральная пресса потребовала отмены распоряжения, выступив против произвола властей в защиту свободы мнений, «Газета народова цодзенна и обца» была закрыта решением администрации. Более того, наместник поручил Правительственной комиссии вероисповеданий и общественного просвещения «принять все меры, какие признает необходимыми, для пресечения злоупотреблений свободой печати, адресуясь к прежнему польскому законодательству и установлениям правительства Княжества Варшавского». На основе распоряжений наместника летом 1819 г. цензуру распространили на всю периодику в качестве временной меры – до принятия закона о злоупотреблении свободой печати. Также по приказу наместника Правительственная комиссия внутренних дел и полиции издала в июле 1819 г. постановление, запрещавшее типографиям печатать все то, что содержит «политические материалы», а спустя несколько дней сам Ю. Зайончек довершил дело введения цензуры, наложив запрет на публикацию «произведений всякого рода». К таким произведениям относилась вся историческая литература, так как исключались всякие воспоминания о давней Польше, ее территории и границах, о могуществе польского государства. Министр вероисповеданий и общественного просвещения С. К. Потоцкий и государственный советник С. Сташиц не поддерживали эти меры, но под давлением наместника были вынуждены подписать постановление. Вскоре жертвой цензурного запрета оказалась газета «Кроника другей половы року 1818», пришедшая на смену закрытой властями «Газете цодзенной народовой и обцей». Поэтому борьба за свободу печати стала одним из главных пунктов программы, которую либералы готовили для предъявления на следующем сейме и которую популяризировал «Ожел бялый» – очередное новое издание редакторов «Кроники», избравших девиз «Право и правда»¹⁷.

В новой газете, быстро ставшей популярной, наряду с обзором международного положения, которое характеризовалось развитием революционных событий в Европе, печаталась информация о внутренней жизни Королевства Польского, публиковались письма с мест. Сообщалось, в частности, о ходе выборов на будущий сейм, о заявлениях избранных представителей народа. Все они были полны изъявлениями благодарности монарху. Так, во время выборов в Ленчице К.Лесевский, назначенный маршалком сеймика, «представил безграничную доброту Великого Александра, короля и императора, который, своей мощной рукой подняв павшую и стертую с карты европейских держав Польшу, вновь поставил ее в ряд существующих королевств». Затем маршалек разъяснил участникам сеймика «обязательства, какие на них накладывает конституция, этот драгоценный дар благороднейшего монарха». Избранный же на сеймике ленчицкий посол В. Шоловский подчеркнул, что «Александр начал господствовать над сердцами поляков раньше благодеяниями, чем скипетром». В это же время на торжестве в Плоцке, где праздновали именины наместника Ю. Зайончека, прозвучали стихи, отрывки из которых были присланы в газету для публикации; в них выражалась уверенность, что одно «мановение великого Александра объединит соплеменников, не сломленных ужасными несчастьями». С этими стихами перекликались строки «Кантаты в ознаменование годовщины создания Королевства Польского», отмечавшейся летом 1820 г. Пение солистов и хора сочеталось с мелодекламацией, текст кантаты был написан Ю. Брыкчиньским, одним из либеральных издателей газеты «Ожел бялый», и отражал упование на воссоединение польских земель царем:

«По-за горы, по-за воды пролегая, путь свободы

Свяжет с нашею свободой даже дальние народы.

Может, нас могучей дланью Александр сплотить сумеет…

Тот ведь, кто Орлом владеет, и Погоней тот владеет».

Вся кантата была проникнута духом прославления царя и свободы. Автор текста утверждал, что в будущем потомки («наших внуков внуки») «поставят заслуженный памятник» в честь «добродетелей» императора, «которого все благословляют». Постоянно повторялся рефрен:

«Честь Тебе, Благословенный!

Даровавший мир всем людям!

Пусть алтарь, Тебе взнесенный,

Нерушим навеки будет!»¹⁸

Концентрированное изложение позиции польских либералов содержалось в статье «Мысли Конституционного поляка»; под таким псевдонимом скрывался Ф.Гжимала, один из активнейших деятелей этого направления. Статья публиковалась в нескольких номерах газеты в начале 1820 г. Ее стиль вполне соответствовал тактике либералов, которую, в частности, применил А. Кожуховский в своей программной брошюре: благодаря и прославляя царя, они прославляли конституцию. «Наш великий Законодатель, – писал Гжимала, – заложил краеугольный камень нашего нового будущего. Как бы проникшись сверхчеловеческим духом, он соединил исстрадавшихся поляков с их предназначением. Может ли быть большее право на благодарность и историческую славу!» «Благословляя монарха, – продолжал он, – мы пользуемся его благодеяниями и более уверенным, а одновременно и более спокойным шагом вступаем на указанный нам путь». Самым «дорогим даром замечательнейшего из монархов» провозглашалась конституция – «щит наших свобод», «кардинальное право», «политический катехизис поляков», который газета даже требовала сделать предметом обучения «вместе с религиозным катехизисом непосредственно вслед за азбукой». Как писал в газету некий «Помещик-не-шляхтич», участвовавший в грубешовском тминном собрании, польской конституции завидовали враги Польши. Он подчеркивал, что тот, кто проникся духом конституции, «совершенно перестал сомневаться насчет спасительных в отношении нас намерений законодателя. Через нее (конституцию. – С. Ф.) он полностью отдал в наши руки охрану национальных свобод, позволил нам самим работать над построением нашего счастья». Если в этих словах звучал намек на существовавшее первоначально некоторое недоверие относительно искренности царя, то статья Гжималы их полностью опровергала: «По счастью, почти чудесному, – писал он, – наша конституция за три года стала для благомыслящих поляков любимым обычаем. Для нее бьются все сердца»; «Поляки видят счастье в своей судьбе, они читают его в конституции, они уверены, что тот, кто даровал ее, хочет ускорить ее спасительные последствия. Поэтому поляки желают, чтобы Свободы, гарантированные им конституцией, стали законом в период царствования Александра, чтобы сам этот замечательный Законодатель поскорее в полной мере насладился тем, что осушил слезы народа, несчастного, но достойного свободы». «У нации, – говорилось в статье, – есть два повода для сладких надежд: мудрость короля, который хочет, чтобы дело его имело результат, и сила общественного мнения, которое во всем согласуется с волей монарха». Тем самым подчеркивалось, что народ является активным участником строительства новой, конституционной жизни, субъектом осуществления общественных функций¹⁹.

Смена настроений, происшедшая в польском обществе в связи с созданием Королевства Польского и дарованием ему конституции, акцентировалась в газете: «Ныне, когда чудесным свершением небеса соединили славу Александра с возрождением Польши, кто отыщет в чужой истории подобную внезапную перемену национальных чувств?» Вновь и вновь отмечалось, что поляки хотят «посвятить жизнь тому, чтобы передать своим поколениям это драгоценное наследие во всем очаровании национального бытия и показать миру, на что способен народ, воспитанный в колыбели свободы, под управлением короля, идущего в ногу с веком». Из номера в номер «Ожел бялый» внушал полякам, что конституцию нужно беречь и укреплять: «Но чем более дорог нашим сердцам правящий нами монарх, – писала газета, – чем дороже обеспеченные им свободы, тем сильнее мы должны стараться, чтобы распределение счастья и благополучия, которые гарантировала нам дорогая наша Хартия, осуществлялось в подлинно семейном духе». В корреспонденции «Помещика-не-шляхтича» сообщалось о призыве некоего Винцентыя, избранного на грубешовском тминном собрании, к «точному и неуклонному сохранению этой святой Хартии». Не исключено, что речь шла о Винцентыи Немоёвском, который во время выборной кампании обратился к избирателям Велюньского повята с подобным призывом: «Как поляки мы заинтересованы в том, чтобы сохранить в чистоте нашу конституцию, чтобы свободу нашу, которую добрейший монарх соблаговолил закрепить за нами посредством либеральных законов, мы застраховали бы от влияния людей и обстоятельств. Для достижения этой цели нужно, чтобы наши представители соединяли с независимостью мнений также и личную независимость». Эти качества нужны были и потому, что либералы рассчитывали развивать и совершенствовать конституционную структуру Королевства путем принятия новых законов в сейме. Характерно, что одна из статей газеты, опубликованная без указания имени автора, имела знаменательное заглавие: «О внутреннем управлении в Великобритании и соображениях, как его можно приспособить к нашему краю в соответствии с нашим национальным конституционным законом». Незадолго до открытия сейма в 1820 г. «Ожел бялый» напечатал письмо М. Брониковского, помещика из Плоцкого воеводства. Отрекомендовав себя как «давнишнего поклонника конституции», он подчеркивал необходимость ее дополнения, в частности, развития положений, касающихся организации сеймиков. «Весь народ, – писал он, – возлагает большие надежды на то, что во время приближающегося сейма достойные представители не преминут представить пред троном свои просьбы о всеобъемлющем развитии его благотворного дела – либеральной конституции, а также не забудут представить и показать касающиеся ее злоупотребления, подробно обрисовав состояние края». Брониковский ссылался на статью конституции, дающую право сейму обсуждать насущные вопросы и направлять в Государственный совет обращения и требования, «имея в виду пользу и благо страны». Согласно той же статье, Государственный совет передавал эти обращения государю, который поручал сейму разработать соответствующие законы. «И кто может сомневаться в том, – восклицал автор письма, – что этот великий монарх, который в сиянье своего трона несет вольность народам, который хочет править только по закону, этот образец для всех монархов не захочет принять во внимание голос нации, высказанный устами ее представителей»²⁰.

По существу это была программа действий либеральной оппозиции на приближавшемся сейме. «Конституционный поляк» (Ф. Гжимала) выступил в газете с «Письмом послу на сейм 1820 г.», представлявшим собой как бы инструкцию для народных представителей. Отвечая на вопрос, как поступать послу на сейме, автор письма указывал: «Если бы я был Представителем, прежде всего я принес бы на заседание Палаты безграничную привязанность к Королю; по моему убеждению, не верить тому, что говорил этот великий Монарх, тому, что он так отчетливо гарантировал нашему народу в данной им Хартии, было бы самым пагубным позором в особенности для гражданина, а в целом для народа […]; следом за привязанностью к Королю, источник которой лежит в искренней благодарности, я отдал бы приоритет любви к Конституционному закону, и это чувство не было бы ни менее искренним, ни менее прочным, чем первое». «Конституционный поляк» подчеркивал, что «без этой Хартии нет спасения для дела отчизны», «в ней, – писал он, – я с удовлетворением усматриваю конец позора несчастной Польши, а в могуществе Короля и братского для нас народа вижу средство нашего освобождения»²¹.

Советы «Конституционного поляка» были не случайны. По мнению либералов, лишь избранная ими тактика постоянного напоминания о законности конституции, с одной стороны, а с другой – всемерного акцентирования тесной связи монарха и его детища могла обеспечить ее сохранение и развитие. С той же целью они старались подчеркивать свою законопослушность и лояльность власти, непричастность к каким-либо незаконным действиям. «Друзья национального дела, – заявлял «Конституционный поляк» Гжимала, – в первую очередь и сильнее всего хотят избегать всяких раздоров и волнений, а все потому, что боятся, как бы не сделать напрасными жертвы, которые соотечественники приносили в течение многих лет, боятся прервать движение в направлении последовательных коренных улучшений, огорчив великодушного законодателя; а такое огорчение (после утраты данных им свобод) было бы величайшим несчастьем для родины». Подобные опасения имели под собой основание. Как речи, звучавшие во время кампании выборов в сейм, так и газетные материалы убеждали власти, что оппозиция готовится выступить. Редакцию газеты «Ожел бялый» обвиняли в неуважении к правительству, враждебности порядку. Уже первые выпуски нового издания подверглись атаке со стороны официоза – «Газеты Варшавской». Отвечая на критику, издатели заявляли: «Мы чтим волю Лучшего из Монархов, которую он нам огласил в Конституции, мы чувствуем, что за такое великое благодеяние поляки никогда не смогут достаточно полно выразить свою благодарность». Вместе с тем они отмечали, что служить власти это значит вскрывать недостатки и указывать на них правительству: «Таково всегда было мнение издателей газеты „Ожел бялый“, таковы их стремления, надежды, которые никогда не исчезнут, не ослабеют, ибо вдохновением им служит любовь к соотечественникам и безграничная благодарность Воскресителю нации». Такие оправдания и декларации шли в русле принятой либералами тактики, но они не спасали газету от цензуры. Редакции нередко приходилось печатать извинения перед корреспондентами за невозможность поместить их материалы в связи с цензурными изъятиями. По сообщению самого цензора, опубликованному в одном из номеров газеты, за 6 месяцев ее выхода (с начала 1820 г. по 30 июня) цензурой было вычеркнуто 2379 выражений, так как, помещая «замечания по поводу деятельности правительства», издатели представляли «самые лучшие стремления и намерения администрации края» «в искаженном свете»²².

Власти имели претензии не только к выступлениям печати, их настораживала общая атмосфера в Королевстве. «Ожел бялый» опубликовал корреспонденцию из-под Плоцка от 11 августа 1820 г., где говорилось о появившихся в берлинской прессе статьях, касающихся Польши и особенно предстоящего сейма, на котором будто бы «должен проявиться дух недовольства и острой критики». Сообщалось, что подобные материалы печатали и другие немецкие, а также французские издания. «Ожел бялый» решительно отвергал предположение, что их авторами могли являться поляки, поскольку последние гордятся своей нацией и не стали бы обращаться с жалобами в немецкие газеты; к тому же статьи несли на себе признаки «абсолютной непольскости». Издатели газеты указывали, что «положение Королевства Польского в политическом отношении совершенно отличается от положения всех других стран»: «Конституционный закон, которым мы пользуемся, – подчеркивали они, – является добровольным делом вдохновения великой души лучшего и мудрейшего из правителей. Самой этой мысли, правильно понятой, достаточно, чтобы убедить каждого, что у нас никакое различие политических убеждений, никакое семя врожденной ненависти не превозможет любви к порядку, который один лишь может ускорить получение спасительного результата от развития либеральных институтов, мудрых и по-настоящему национальных. В таком положении партийный дух должен уступить духу единения, а все объятые им непременно должны стремиться к одной цели и наивысшему благу: Salus populi». «Ожел бялый» подозревал, что кто-то плетет интриги против Польши, пытается посеять «несогласие и недоверие», не понимая, что для этого нет причин; тот, кто наивно надеется таким способом повлиять на работу будущего сейма, наверняка не является поляком, так как его выдает «полная неосведомленность о политическом духе народа, которым он хочет манипулировать»; что же касается поляков – представителей любого социального слоя, то каждый из них скажет: «Отыди от меня, сатана!»²³

В этой кампании «реабилитации» общественного мнения в глазах администрации Королевства Польского и убеждения ее в «мирных» намерениях оппозиционеров, в том, что они выступают с программой постепенных реформ, принимали участие и представители умеренного крыла либералов. Так, один из либеральных политиков Ф. Скарбек, являвшийся доктором философии, профессором административных наук в Варшавском университете, незадолго до открытия работы сейма выступил с речью на торжественном заседании университета в присутствии ректора, профессуры, а также местных властей. Темой выступления стала политика; акцент был сделан на противопоставлении предыдущей эпохи революций и наполеоновских войн, с одной стороны, и этапа успокоения и мирного развития, с другой: «Время утихомирило страсти, пережитые испытания сорвали обманчивые маски, и перед народами оказался открытым единственно спасительный путь умеренности». Народы, утверждал Скарбек, только с опытом достигают зрелости: «Заложить вечные основы человеческих общностей, сохранять, упрочивать и совершенствовать их пребывание в зрелом возрасте – вот что является предметом, целью политики и единственно верным представлением о ней». Наука «выводит из этих основ правила для упрочения национального быта и свобод; единство и согласие народов, взаимное доверие и любовь между правящими и управляемыми, все главнейшие условия счастья народов составляют ее здание; поэтому с чувством, утешительным для друга человечества, ее сущность можно выразить краткой фразой: политика есть наука мирной жизни»²⁴.

Провозглашением политической и идеологической программы мира, умеренности и постепенности либералы рассчитывали успокоить правительство, но этот расчет не оправдался. Еще летом 1819 г. Александр I пригрозил, что отменит конституцию, если поляки будут вести себя столь «неблагодарно», и А. Чарторыский в письмах убеждал его в непоследовательности такого решения. Варшава, писал он в августе 1819 г., «погружена в глубокую печаль. Она сделалась всеобщей с того момента, как стало известно, что страна навлекла на себя Ваше неудовольствие. Вы приказали написать, что положите предел обещанным благодеяниям и что Вы даже могли бы отнять дарованное Вами прежде. Ах, Всемилостивейший государь, разрешено ли мне будет высказать, что разве Ваши учреждения и начатое Вами дело могли бы приобрести характер действительности и ненарушимости, что именно и составляет их достоинство и прочность, если Вы сами объявляете, что они могут быть разрушены!» Чарторыский подчеркивал, что «существует очень ощутительный оттенок разницы между образом действий» самого императора и «поступками правительства», которое «издало множество указов, превышающих его полномочия», а это стало предметом критики со стороны некоторых молодых людей, считающих, что их позиция отвечает целям монарха, тем более, что их волнует «ущерб, нанесенный с разных сторон конституции». Накануне открытия сейма в августе 1820 г. Чарторыский сообщал Александру I, что «умы в Польше в чрезвычайной нерешительности и в полнейшем унынии», так как ходят слухи, будто взгляды и чувства царя «изменились и стали противоположными прежним». Действительно, лишь влияние министра иностранных дел графа Каподистрии и английского посла в Петербурге помогло предотвратить в последний момент подписание уже подготовленного указа царя: согласно проекту, разработанному Новосильцевым в 1820 г., предполагалось в связи с провозглашением российской конституции преобразовать Королевство Польское в одно из наместничеств Российской империи без собственного органического статута; польское войско получило бы статус «западной» армии в составе вооруженных сил России²⁵ [22]. В то же время император рассчитывал снизить накал недовольства, связанного с цензурными ограничениями, дав указание Государственному совету Королевства подготовить для утверждения на будущем сейме проект закона о печати. Как отмечал И. Соболевский в мае 1820 г., царь принимал во внимание, «до какой степени этот проект, с одной стороны, предотвратил бы возрождение зла, призраки которого уже проявились, а с другой – сообразовался бы с пожеланиями обеих палат»²⁶.

Говоря о «призраках возрождения зла», Александр I имел в виду не только нарастание в это время в Европе революционных настроений, способствовавшее единению европейской реакции в Священном союзе. «Зло» нашло проявление и в России, в частности, в русской армии, свидетельством чего вскоре стал бунт в Семёновском полку. На революционную атмосферу ссылалось правительство Королевства, оправдывая свою цензурную политику, император же в речи на открытии сейма в сентябре 1820 г. предостерегал поляков от революционных порывов. Он напомнил, что вернуть полякам «столь славную свободу» удалось единственно при помощи «благотворных моральных принципов», и потому они должны, «со своей стороны, также придерживаться этих спасительных принципов». «Покажите вашей отчизне, – обращался он к собравшимся, – что опираясь на ваш опыт, ваши принципы, ваши чувства, вы сумеете сохранить, под щитом ваших прав, спокойную независимость и незапятнанную свободу […]. Покажите современникам, что эта свобода является подругой порядка и проистекающих от него благодеяний и что вы извлекаете из нее пользу, ибо умели и всегда будете уметь противостоять подстрекательствам злой воли и опасным примерам […], возбуждая ложную потребность в рабском подражании, злой дух покушается вновь утвердить свое злополучное господство. Он уже носится над частью Европы, уже множит там преступления и жестокие несчастья». Император считал требованием нового века, «чтобы основой и гарантией общественного порядка служили покровительственные законы», но подчеркнул, что тот же самый век «накладывает на правительства обязанность охраны этих законов от вредного влияния страстей, всегда неспокойных, всегда слепых». Он обращал внимание поляков на связанную с этим тяжелую ответственность: «Вам она велит неотступно держаться того пути, какой указывают вам ваше благоразумие и ваша честность. Мне же велит откровенно предостерегать вас перед опасностями, какие могут вас окружать, и заслонить от них […]. Наконец, она меня обязывает, чтобы предупредить сотворение зла и необходимость прибегнуть к сильнодействующим лекарствам, вырвать с корнем зародыши разложения сразу, как только бы они были замечены». После этих грозных предупреждений Александр I все же обратился к полякам со словами надежды: «В меру того, как крепнут братские узы, навечно соединяющие вас с Россией, в меру того, как вы проникаетесь всякими чувствами симпатии, которые сообщает вам память об этих узах, я открываю вам поприще, оно проложено и расстилается перед вами»²⁷.

Но представители польского народа разочаровали монарха. В комиссиях сейма шла напряженная работа по подготовке замечаний к отчету Государственного совета, причем Посольская палата в это время «превратилась в тайный отдел», как писал «Ожел бялый», тщетно пытавшийся получить информацию о мнении комиссий. Мнение это оказалось весьма критичным, хотя, согласно принятой оппозицией тактике, она постаралась провести грань между царем и его министрами. В преамбуле к «Замечаниям» по отчету Государственного совета говорилось, что привычка министров ссылаться на «святое имя» короля для подтверждения своих распоряжений кощунственна, она «противоречит природе конституционной монархии» и угрожает свободе дискуссии в сейме: «привлекать имя короля для обсуждения вопросов, подлежащих рассмотрению в сеймовой дискуссии, значит выводить королевскую власть из присущей ей сферы, использовать ее как средство в борьбе мнений, желать, чтобы король отвечал за своих министров, тогда как Конституция требует, чтобы министры сами были ответственны». По конституции, утверждали депутаты, министры поставлены между королем и народом, как щит во всех политических спорах, министры же пытаются сделать короля своим щитом. В преамбуле указывалось, что «конституционные нации […] соединили безопасность народов с величием трона, идентифицируя короля и королевскую власть, атрибуты и обязанности верховной власти, отделили несовершенство человека от политического лица руководителя государства […]. Политическое лицо монарха наименовано совершенным, король не может желать дурного, не может о нем помыслить […]. По самой сути король велик только через свой народ, будучи высшим над всеми, он избежал честолюбия и зависти. Он может желать только общественного блага, так как с этим связан его собственный интерес. Он приказывает, но в соответствии с отчетами, которые ему представляют, он решает, но на основе предъявленных фактов. Поэтому, если он ошибется, то оттого, что его обманули, если поступит дурно, то потому, что его плохо проинформировали; министры же обязаны информировать его хорошо и верно, а если этим пренебрегают, справедливо, что их самих преследует враждебность общества». В заключение авторы «Замечаний» заявляли: «Когда министры прикрываются именем короля, тогда сейм вынужден либо склониться перед абсолютной властью, либо бороться с неприкосновенной властью. Грустная альтернатива!» Они подчеркивали, что рассматривали отчет как информацию о деятельности министров и соответственно к ней относились и ее оценивали; поэтому из их замечаний к отчету король узнает правду, которую хочет знать, так как она «представляет общий интерес народа и трона»²⁸.

За этим последовало перечисление совершенных министрами нарушений конституции, прежде всего в области свободы слова и печати. Звучали требования освободить от цензуры научные, исторические, литературные труды, публиковать документы сейма в полном объеме. Подчеркивалось, что «стеснение мысли предполагает или ведет за собой всякое иное стеснение», а свобода печати – это «тот показатель общественного мнения, который является существенным признаком конституционного правления». Оппоненты указывали, что наказание за злоупотребление свободой слова и печати уже предусмотрено в Уголовном кодексе, но если необходимо принятие специального закона, то это компетенция короля и сейма, постановления же наместника и Административного совета не имеют силы. В использовании свободы печати нет вреда, доказывали авторы «Замечаний», она лечит нанесенные ею же раны, она является «достойной толковательницей всеобщих чувств», нужной и народу, и монарху. Приводилась в пример Англия, которая уже 150 лет пользуется свободой слова и печати, одновременно подчеркивалось, что в Польше вообще нет оснований опасаться злоупотребления этими свободами, так как его «не допустил бы и не допустит дух нации, благодарность и приверженность королю и конституции»²⁹.

«Мы живем в глубоком мире, – говорилось в «Замечаниях», – благословляя того, кто нам его подарил, – нашего любимого короля, объединяясь в любви к нему и нерушимой верности его династии». Но это утверждение являлось отправной точкой для критики беззаконных действий полиции: хотя на сейме было признано, что в Королевстве царит порядок, в то же время отмечалось, что умножилось число полицейских и появилась жандармерия – «институт, вроде бы менее приличествующий свободному народу, который пользуется по милости своего великодушного короля благодеяниями конституционной монархии». Выступавшие противопоставляли политику «omnia cognoscere non omnia persui», как более действенно обеспечивающую поддержание мира и порядка, политике полицейского произвола – в частности, таким «самоуправным и насильственным средствам», как высылка из страны, отдача под надзор полиции без приговора суда и т. и. Требовали строгого соблюдения тайны переписки и отстранения полиции от заведования почтой. Среди требований были также устранение произвола и установление порядка при призыве в армию, отмена постановления, разрешающего проведение обысков в домах и лавках. Критике подверглась и финансовая деятельность правительства, его обвиняли в злоупотреблениях и расточительстве; указывалось на необходимость введения конституционного бюджета. Общая оценка деятельности правительства была негативной: его поведение поставило «под угрозу спокойствие населения»³⁰.

Члены сейма обращали внимание на то, что польский народ прошел трудный путь и благодаря этому «приобрел необходимое знакомство с подлинной свободой и настоящим добром», получил политический опыт, о котором другие народы лишь мечтают, усвоив по-настоящему ценное и не зарясь на пустые новинки. Пользуясь свободой, он «никому не причинил вреда, умел подчиняться законам, хранить послушание и верность властителям, […] доказал истинную любовь к отчизне, полное посвящение себя ей и несгибаемый характер». Подчеркивалось, что поляки разочаровались во многом и отказались от ложных надежд, хотят залечить раны, которые народ получил в борьбе за национальное существование: «Добросовестно пользуясь умеренной свободой, он закладывает свое благосостояние и счастье, освободившись от всяких страстей, он ограничился теми свободами, какие дала ему Конституция, […] но со всей силой своего характера он ощущает обязанность соблюдать нерушимость Конституции и чувствует благородное призвание со всей силой и стойкостью преодолевать препятствия, которые его отделяют от тех свобод и того быта, что ему обеспечил Всемилостивейший монарх»³¹.

Дежурные славословия монарху и заверения в том, что польский народ, имея за плечами тяжкий опыт, не поддастся ни «заблуждениям», ни «опасным мечтам» и «не позволит обречь на гибель дело, которое стоило стольких жертв», сопровождались довольно двусмысленной фразой о препятствиях, которые разрушают посвященные монарху силы народа и грозят «затмить прекрасное, первое в истории деяние Александра I». Не была упущена также возможность напомнить царю о его обещаниях насчет присоединения западных губерний и вновь упомянуть о «дорогих надеждах, которые должны крепить и объединять наши стремления». «Благодарность» и «преданность» не помешали участникам заседаний выступить против большинства предложенных правительством и одобренных царем законопроектов. 117 голосами против 3 был отвергнут проект устава, определявшего процедуру уголовного судопроизводства, так как в нем отсутствовали гарантии гласности при допросе свидетелей, а главное, не предусматривалось использование суда присяжных, введения которого требовали еще участники сейма 1818 г.; между тем Административный совет разрабатывал Уголовный кодекс согласно непосредственным указаниям Александра I, рекомендовавшего ориентироваться на австрийский образец. Объясняя отсутствие проекта закона о суде присяжных, Правительственная комиссия юстиции указывала, что Государственный совет «счел нужным воздержаться от разработки проекта этого института не без важных причин», хотя при обсуждении этого вопроса он учитывал «важность этого института, приверженность к нему народа, в лоне которого он был создан и получил развитие, почти всеобщее требование его введения в Европе». Поскольку в отчете правительства подчеркивалось, что царю этот вопрос разъяснен, участники дискуссии решили обратиться с просьбой о введении суда присяжных непосредственно к нему. Они не приняли поправки к Органическому статуту Сената, имевшие целью отнять у членов сейма право призывать к ответу чиновников. Не прошел и проект Органического статута Посольской палаты. Правда, оппозиции также не удалось провести свои предложения, была отклонена и значительная часть из 90 петиций³².

Под конец работы сейма С. Замойский предложил обеим палатам совместно обратиться к царю с выражением «бесконечной признательности», «безграничного доверия», «непоколебимой привязанности» и «нерушимой верности». Такое обращение было оглашено, причем, благодаря императора за уже сделанные им дары, парламентарии вновь намекали на «богатое надеждами будущее», явно имея в виду обещанное расширение Королевства Польского за счет западных губерний России. Но в ответ царь упрекнул их: «Спросите свою совесть, и она скажет вам, послужили ли вы Польше во время дебатов так, как ожидали от вашей мудрости, или, поддавшись столь обычным в наше время соблазнам и пожертвовав надеждой, которую осуществило бы предусмотрительное доверие, не задержали ли вы продвижение дела восстановления вашей родины. Эта тяжелая ответственность ляжет на вас, она является необходимым следствием свободы ваших голосований. Они свободны, но их всегда должны определять чистые замыслы. Мои вам известны. Взамен зла вы получили добро, и Польша вновь поднята в ранг государства. В отношении ее я буду постоянен в своих намерениях, каково бы ни было мнение, которое может сложиться на основании способа использования вами своих полномочий». Александр I выражал надежду, что, возможно, «с течением времени неприятные впечатления могут ослабнуть, и члены этого собрания, воодушевленные искренней любовью к добру, завершат свою почетную миссию и понесут к своим очагам слова мира и согласия, распространяя там дух спокойствия и безопасности, без которого самые благотворные законы всегда останутся бесплодными». А пока царь выносил на суд польского народа факт отказа его представителей от принятия законов в сейме³³.

В словах Александра I звучало не только раздражение, но и разочарование. Кто-то из его польского окружения конфиденциально писал наместнику Зайончеку, что «Его Величество очень надеялся» на сейм: «В этой надежде он уже предпринял много подготовительных шагов и обдумывал новые, более решительные, не позволяя многочисленным препятствиям отвратить себя, когда с грустью, которую нетрудно себе представить, заметил, до какой степени ряд инцидентов, имевших место в нашей стране накануне и во время последнего сейма, далеко отбрасывает нас от цели, к которой Его Величество постепенно нас вел». Разочарование и возмущение царя нашло отражение в его планах если не отменить конституцию, то по крайней мере ограничить ее. По мнению И. Соболевского, император имел на это полное право: «Император, – писал он, – не связан Конституцией, так как она дана в качестве милости и в каждый момент может быть отозвана». Одним из предлогов, чтобы ослабить ряд положений конституции Королевства, стало требование «более точного» перевода их на польский язык, для чего в 1821 г. Александр I повелел создать специальную комиссию. Это начинание осталось неосуществленным, но возник другой, более серьезный предлог: в связи с дефицитом казны Королевства император поручил Административному совету решить, «должна или нет Польша иметь свой политический быт. Может ли Королевство Польское в своем нынешнем статусе содержать себя на собственные средства или должно получить иную форму, более отвечающую его силам». Ответом на этот грозный вопрос стали усилия министра финансов Королевства К. Друцкого-Любецкого обеспечить рост поступлений в казну³⁴.

Были сделаны очередные шаги, направленные против оппозиции и, в частности, против оппозиционной прессы. Во время работы сейма «Ожел бялый» еще выходил, но уже было объявлено о прекращении издания с 30 сентября 1820 г. В последнем номере Б. Кициньский, Т. Моравский и Ю. Брыкчиньский сообщили читателям, что «обстоятельства не позволяют» им далее издавать газету, и напомнили о «трудностях», встречавшихся на пути издания. «Мы делали всё, что позволяли нам возможности, – заявляла редакция газеты, – и хотя кончаем свою профессиональную деятельность, но сохраняем один и тот же образ мыслей». Последнее вскоре было подтверждено Кициньским, который взялся за издание новой газеты «Курьер Варшавский».

Активные деятели оппозиции привлекали особое внимание императора. Осенью 1820 г. он указал на них министру внутренних дел и полиции, а наместнику поручил неофициально сообщить о своем недовольстве председателям воеводских рад (советов). В ответ с мест хлынула волна верноподданнических адресов, и, видимо, потому летом 1821 г. Александр I, обращаясь к полякам через министра – государственного секретаря И. Соболевского, немного смягчил тон: он считал, что поляки вели себя плохо из-за недомыслия, тщеславия, дурного влияния Запада и по другим подобным причинам, но они любят свою страну и не допустят потери того, что он дал им для счастья. В противном случае царь видел лишь один путь: «Усмирение самыми действенными средствами всякого предприятия, нацеленного на нарушение спокойствия или могущего дать повод для возмущения». А такие поводы постоянно возникали. В частности, не везде властям удавалось проводить в местные советы лояльных депутатов, поэтому в ряде случаев результаты выборов в воеводские рады были аннулированы по формальным причинам. Особое отношение испытала на себе Калишская рада – «гнездо» оппозиционеров Немоёвских: после того как оба брата вошли в ее состав, выборы аннулировали, а деятельность рады была приостановлена в 1823 г. на неопределенный срок. Таким образом, после первых лет конституционного быта и первых опытов парламентской практики в польском обществе стало все более широко распространяться мнение, что Александр I изменил политический курс. Если о таком мнении А. Чарторыский писал царю перед началом работы сейма, то наблюдения Ю. У. Немцевича относились уже к концу 1820 – началу 1821 г. Он отмечал, что революционный процесс, развивавшийся в Европе, произвел на Александра I сильное впечатление, которое усугубилось после съезда держав в Опаве, где Меттерниху удалось еще больше напугать царя. Немцевич подчеркивал, что после Опавского конгресса император «стал неузнаваем»: «Как раньше он был уверен в конституции, которую дал полякам, так теперь усматривает в ней источник опасности». По утверждению Немцевича, царь дал указание не только изменить конституцию, но и организовать интервенцию в случае «смены правительства путем мятежа». О перемене позиции Александра I очень резко отозвался В. Лукасиньский: по его мнению, на первом сейме «казалось, что народ начал ощущать себя собственником данной ему конституции, но на втором сейме императору уже наскучило играть роль либерального и конституционного монарха, и он рассудил, что удобнее быть самовластным». Царь не хотел столкнуться с оппозицией на следующем сейме, а поскольку гарантии того, что на местах выберут «правильных» депутатов, не было, он отложил срок созыва третьего сейма, хотя по конституции его надлежало созывать каждые два года³⁵.

Александр I принял решение по совету консервативного окружения, активно настроенного против либеральной оппозиции. В этом кругу большим влиянием пользовался давний друг и советчик царя сенатор Н. Н. Новосильцев. Он являлся царским комиссаром и советником наместника Королевства, играл первую скрипку в Административном совете, уделяя первостепенное внимание вопросам финансов и просвещения. Новосильцев неоднократно обращался к царю с предложением ликвидировать либо урезать Конституцию Королевства Польского. Он предостерегал, что конституционность, «принципы демократии и республиканизма» привьют «гангрену» всему народу, и он захочет сменить монархическую власть, даже отечески заботливую, на «тираническую и своевольную», но опирающуюся на верховенство народа, то есть на республиканское правление. Так, утверждал он, можно связать себе руки, когда потребуются перемены; поэтому очень важна соответствующая редакция статей конституции, не позволяющая толковать их расширительно. В конце 1821 г. Новосильцев представил Административному совету свои соображения о недостатках существующего в Королевстве законодательства, оставляющего, по его мнению, безнаказанным государственные преступления. В рапорте царю в январе 1822 г. он доказывал, что при желании ничто не мешает установить в крае «правильный порядок»: согласно конституции, король имеет право развивать ее содержание и не обязан представлять проекты законов на утверждение обеих палат сейма³⁶.

Новосильцева боялись и ненавидели, его считали причастным к воровству и взяткам. Неприязнь вызывал и брат императора великий князь Константин Павлович. Он был главнокомандующим армией Королевства Польского и возглавлял Литовский корпус, сформированный преимущественно из поляков, но активно вмешивался в гражданские дела, в управление Королевством, а с 1822 г. осуществлял гражданскую власть в Литве и Белоруссии. Великий князь отличался грубостью и жестокостью, «дикими капризами». Об этой «врожденной дикости», «дикой вспыльчивости» еще в 1815 г. писал Немцевич, правда, отмечая наличие у великого князя «человеческого сердца». Тогда же и Чарторыский пытался убедить императора в том, что деятельность Константина Павловича наносит вред делу восстановления Польши: «Все, что исходит от Вашего Величества, дышит благостью, величием души и свободой взглядов; слова и поступки Его Императорского Высочества совсем обратного свойства […]. Постоянное присутствие и определенное положение Его Высочества в Польше составляет одно из крупных препятствий для того, чтобы дело Вашего Величества могло там процветать и приносить желанные плоды». «Ни усердием, ни послушанием, – жаловался А. Чарторыский, – не удается его завоевать. Армия, народ, частные лица – никого он не щадит. Особенно конституция дает ему повод для беспрестанных брюзгливых замечаний. Все правила, формы, законы становятся поводом для издевок, и, увы, вслед за словами пошли уже и дела. Великий князь не соблюдает даже армейские законы, которые сам же утвердил. Он непременно хочет ввести телесные наказания и вчера приказал их применить вопреки единодушным возражениям. Словом, это выглядит так, как если бы был составлен план противодействия намерениям В[ашего] Императорского] К[оролевского] В[еличества], чтобы сделать Ваши благодеяния мнимыми, чтобы в самом начале уничтожить успех всего дела». По свидетельству Лукасиньского, великому князю нравилось мучить людей, издеваться над заключенными; в наказание он заставлял выполнять тяжелые работы с грузом гирь на плечах, мог назначить и 100, и 1000 палок солдату или офицеру, что порой кончалось смертью жертвы. Последствием палочной дисциплины, установленной им с целью «как можно скорее уничтожить дух свободы и неповиновения по французскому образцу», стали дезертирство солдат, отставки и самоубийства офицеров. Многих выгоняли из армии без суда и следствия по доносу шпионов, да и сам великий князь не стеснялся читать дневники военнослужащих. Чарторыский называл порядок, установленный великим князем в армии, системой «страха и повиновения»: «не строгости там слишком много, но произвола и оскорблений». Однако его грубость распространялась и на штатских: так, например, он ударил сенатора графа Ходкевича, а некоему мещанину приказал дать 500 палок, предварительно обрив ему голову и брови. По поводу «зверств» Константина Павловича Чарторыский писал Александру I в 1816 г., что они «разрушают общественную безопасность»: «Непосредственное, постоянное, имеющее все влияние, которым он пользовался до сих пор и которое он и впредь будет еще больше оказывать на судьбы страны, внушает мне страх, что бедствия, преследовавшие в течение многих веков мое злополучное отечество, еще не исчерпаны». Чарторыский просил отозвать великого князя из Королевства Польского: это «заставит край возродиться, вновь водворит там порядок и восстановит возможные права; это разрушит центральный пункт критики и оппозиции». Последнее замечание было связано с тем, что политика Константина Павловича провоцировала конфликты и противостояние, в том числе и межнациональное. Как отмечал Лукасиньский, великому князю доставляло удовольствие компрометировать своих подчиненных, особенно военных, натравливать друг на друга русских и поляков: так, в частности, бить поляков палками было приказано именно русским солдатам. В результате «всюду было недоверие», а «старая неприязнь двух народов, живущих теперь вместе и ежедневно общающихся между собой, – писал Лукасиньский, – не только не уменьшилась, но превратилась в ненависть»³⁷.

Правда, будучи женат на польской аристократке, великий князь защищал перед царем поляков как таковых, возлагая всю вину на оппозиционеров. Позицию русских чиновников разделяли и консервативно настроенные польские чиновники во главе с наместником Ю. Зайончеком, который целиком находился под влиянием Константина Павловича. Это отмечал А. Чарторыский в письмах царю, подчеркивая, что наместник ничего не смыслит в делах, а во всем обвиняет «партии». После 1820 г. консервативное направление в польском правительстве усилилось, когда в ряде правительственных комиссий произошла смена руководства. Так, вместо известного просветителя и писателя С. К. Потоцкого министром вероисповеданий и общественного просвещения стал консерватор С.Грабовский, сделавший своим советником и главой Дирекции общественного воспитания Ю. К. Шанявского, бывшего якобинца, который, как всякий ренегат, особенно рьяно служил реакции на новом посту, выступая одновременно в качестве главного цензора. Наряду с цензурой, охранительные функции в Королевстве Польском выполняла система сыска. В Варшаве насчитывалось 14 родов полиции, явной и тайной. Под эгидой великого князя Константина действовала тайная полиция, Новосильцев же руководил Тайной канцелярией. На ее содержание он получал из казны 64 тыс. злотых в год, а еще 180 тыс. злотых шло на тайную полицию. Ее организаторами были Г. ван дер Ноот и Е. Кемпен, а генерал Д. Д. Курута являлся ее опорой. Г. Макротт руководил сетью шпионов (среди них особо выделялся М. Шлей), которой было опутано все Королевство, и прежде всего Варшава. Буквально за каждым более или менее значимым представителем аристократии, чиновничества, интеллигенции, буржуазии, духовенства следил агент, который подробно описывал в донесениях времяпрепровождение, контакты, высказывания объекта наблюдения³⁸.