2. Конституция Королевства Польского 1815 г.

Конституция Королевства Польского ³⁸ на французском языке именовалась Конституционной хартией, как аналогичный основной закон Людовика XVIII, что лишний раз подчеркивало ее связь с политической системой Реставрации. Конституция состояла из 165 статей, объединенных в 7 разделов, три из которых дополнительно подразделялись на части. Разделы были озаглавлены: I. «Политические отношения Королевства» – 10 статей; II. «Общие гарантии» – 24 статьи; III. «О правительстве» – 49 статей. Внутри третьего раздела были выделены части: «О короле»; «О регентстве»; «О наместнике»; «О Государственном совете»; «О департаментах правительства»; «Об администрации воеводств». Раздел IV, озаглавленный «О народном представительстве», состоял из 52 статей. В нем были выделены части: «О Сенате»; «О Посольской избе»; «О сеймиках»; «О тминных собраниях»; «О советах воеводств». Раздел V «О судопроизводстве» подразделялся на «Общую часть» и специальные части: «Мировые судьи», «Суды первой инстанции», «Апелляционные трибуналы», «Верховный трибунал», «Сеймовый суд». Заключительные два раздела конституции были озаглавлены: VI. «О вооруженных силах» и VII. «Общие установления».

В первом разделе конституции были определены фундаментальные основы статуса государства и системы государственного права Королевства Польского, а также его отношение к России. Королевство «навечно» соединялось с Российской империей. Соединение это осуществлялось «в особе монарха» путем установления общей правящей наследственной династии в России и в Польше в лице российского императора Александра I, провозглашенного польским королем, и его преемников. Соединение заключалось также в общей для обеих стран внешней политике. Российский император (он же польский король) получал право объявления войны и заключения мира, определял участие Королевства Польского в войнах, которые вела Россия. При этом независимо от территории (российской, польской или иностранной), на которой находились бы участвовавшие в войне российские и польские войска, российская армия содержалась за счет средств России, а польская – за счет Королевства Польского. Российский император заключал от имени России и Польши международные трактаты и торговые договоры. В случае своего отсутствия в Королевстве он назначал наместника и наделял его соответствующими полномочиями. В истории шляхетской Речи Посполитой на королевском престоле не раз оказывались монархи-иностранцы, подолгу пребывавшие у себя на родине. Однако ни польское государственное право, ни политическая традиция шляхетской республики не знали должности наместника. Даже для ее обозначения в конституции Королевства был применен русский по происхождению термин. Появление уполномоченного императором-королем наместника, разумеется, свидетельствовало об усилении власти монарха, однако это же указывало и на другую тенденцию. Во-первых, ограничивались возможности царя по управлению страной, условно говоря, извне, из-за ее пределов, и, во-вторых, исключалась возможность вмешательства российских правительственных учреждений в дела Королевства Польского, хотя бы и по указу императора, поскольку в Польше его должен был замещать наместник. Наконец, на должность наместника могли претендовать влиятельные магнаты и политики, как, например, А. Е. Чарторыский или С. К. Потоцкий, и тогда наместничество стало бы институтом, укреплявшим относительную самостоятельность Королевства в его связи с Россией.

Таким образом, уже в первом разделе конституции в полной мере нашло выражение стремление законодателя в максимальной степени сохранить самостоятельность Королевства Польского, ограничив условия его вхождения в состав Российской империи только общим монархом, прерогативой которого была бы исключительно внешняя политика. Королевство, согласно определенному в конституции его государственно-правовому статусу, представало как одно из наследственных владений российской короны, но никак не часть Российской империи. Это дало основание польским историкам права определить характер взаимоотношений Королевства и Российской империи как «персонально-предметную унию» ³⁹, в которой власть монарха была ограничена строго определенными в конституции предметами полномочий.

По поводу сформулированного таким образом определения конституционного статуса Королевства Польского в дальнейшем, уже со времени восстания 1830 г., развернулась напряженная политическая борьба, что нашло отражение в истории польского права и в целом в польской историографии особенно в связи с тем, что в текст конституции не было включено содержавшееся в «Основах конституции Королевства Польского» важное положение о конституции как о связующем «узле», соединяющем оба государства – Россию и Польшу. В польской общественной мысли обосновывался тезис, что, в соответствии с постановлениями Венского конгресса и заключенными в австрийской столице между его участниками трактатами о статусе Королевства Польского, провозглашение российского императора польским королем было сопряжено с условием конституционного ограничения прерогатив монарха и отдельного от Российской империи существования Королевства. Из этого вытекало, что вводимая конституция устанавливала не только государственный и политический строй Королевства, его правовую систему, но и пределы полномочий короля как главы исполнительной власти Королевства, а не как полновластного государя. В случае нарушения королем конституции, согласно трактовке принадлежавших к польскому патриотическому лагерю правоведов, утрачивала бы силу не только она сама, но и акт инаугурации короля и правящей династии, а также, что самое главное, становилось недействительным «соединение» Королевства Польского с Россией. Именно по этим правовым основаниям в ходе Ноябрьского восстания 1830 г. и была провозглашена детронизация Николая I. Таким образом, конституция 1815 г. рассматривалась как своего рода «Pacta conventa» – договор, заключавшийся между избранным королем и собравшимся на сейм господствующим сословием во времена шляхетской Речи Посполитой, или же как некий «общественный договор» в духе просветительских политических теорий.

В действительности конституция не была ни тем, ни другим. Согласно решениям Венского конгресса, конституционная система управления должна была быть установлена на всех польских землях в том виде, как это «сочтут удобным» монархи трех держав, и в соответствии «с духом польской нации». То есть ни о каких ограничениях власти российского императора, как и других государей, разделивших польские земли, не было и речи, а само понятие конституции подразумевало только законодательную систему, определявшую государственный и политический строй страны, а также основные права подданных. Конституция 1815 г. была «дарована» императором-королем, приобретшим этот статус прежде издания конституции и, следовательно, независимо от нее. В конституции нигде не говорилось о ее неизменности, поэтому, имея право издать ее без чьей-либо санкции, царь мог и изменить ее по своему усмотрению, что подтверждалось его правом дополнения конституции посредством Органических статутов. Наконец, ни постановления Венского конгресса, ни сама конституция не содержали правовых оснований для пересмотра положения о «связи на вечные времена» Королевства Польского и России или о характере такой связи.

Разумеется, приведенными аргументами, на которые опирались царские чиновники, дипломаты и юристы, не опровергаются правовые концепции польского освободительного движения. Сопоставление тех и других только доказывает историческую ограниченность и имманентно присущую правовым системам классовую односторонность норм права, которые, будучи по существу внутренне противоречивы, по своей форме должны исключать двоякое толкование. Альтернативная трактовка польской конституции свидетельствует, что она в универсальной законодательной форме по существу воплощала волю господствующей силы, каковой по отношению к Польше и выступала Россия. Поэтому для историка нормы права могут служить только свидетельством и отражением исторической реальности, своеобразным историческим источником, но ни в коем случае не основанием для суждений и оценок.

Вопрос об определении в конституции 1815 г. характера связей Королевства с Россией рассматривали видные польские историки права. Высказанные ими оценки положены в основу современной государственно-правовой характеристики конституционного статуса Королевства Польского 1815-1830 гг. в его отношении к Российской империи. С.Кутшеба в начале XX в. писал, что постановления Венского конгресса «отдавали Королевство Польское под власть российского императора и его наследников на российском престоле. Царь устанавливал администрацию Королевства и определял его территорию, как считал удобным. Конституция была объявлена узлом, которым Королевство навечно было связано с Россией»⁴⁰. А.Айненкель, который в начале XXI в. охарактеризовал определенную в конституции связь России и Польши как «персонально-предметную унию», писал в 1989 г., что «по Конституции Королевство Польское провозглашалось суверенным национальным государством [со всеми присущими атрибутами. – Б. Н.) […]. Королевство было конституционным государством во главе с монархом (российским императором) самодержавным, абсолютным и не подлежащим конституционной ответственности, которую нес министр, контрассигновавший акты короля (императора)»⁴¹.

Вслед за определением статуса Королевства Польского как субъекта государственного права в Конституции Королевства Польского 1815 г. были зафиксированы фундаментальные права подданных. Этому был посвящен второй раздел «Общие гарантии». Он открывался определением статуса вероисповеданий. Как и в «Основах конституции Королевства Польского», здесь было конституционно установлено господствующее положение католической церкви при свободе иных христианских конфессий и предоставление епископам представительства в Сенате.

Конституция провозглашала, что все подданные, вне зависимости от сословной принадлежности, находятся под защитой закона. Однако этим формально подтверждалось сохранение сословий и их неравноправное положение. Конституция предоставляла подданным гражданские свободы, в том числе свободу печати (ст. 16). В конституции также подтверждалась старинная шляхетская привилегия, согласно которой никто из подданных не мог быть подвергнут аресту и заключению иначе как по приговору суда (ст. 18). Теперь формально эта норма распространялась и на представителей других сословий. В то же время это традиционное для польского законодательства право было записано в конституции в иной формулировке: «Никого не позволим подвергнуть заключению». Это изменение, как оказалось, не было сугубо стилистическим. Царь присваивал себе таким способом право разрешить или не разрешить арест без санкции суда. Впоследствии этим правом иногда пользовался наместник. Другим, как оказалось, существенным изъятием по сравнению с правовыми нормами шляхетской Речи Посполитой стало исключение права осужденного отбывать наказание только на территории Королевства Польского. Оно было установлено в XVIII в., дабы отнять у монархов из династии Веттинов возможность отправлять своих осужденных противников в Саксонию, в замок Кёнигштайн. Теперь русские цари получали право содержать польских заключенных в России.

В соответствии с духом Нового времени в конституцию были включены положения о праве частной собственности, которая была объявлена «священной и неприкосновенной». При этом в конституции предусматривалось, что если общественные нужды потребуют перевода частного владения в общественное достояние, то такой перевод проводился бы только в случаях, строго определенных законом, и за справедливое и предварительно уплаченное вознаграждение в установленном законодательством порядке. Эти нормы и ныне расцениваются юридической наукой как необходимая гарантия права собственности⁴². Однако с исторической точки зрения эти новеллы конституции 1815 г. отнюдь не выглядят ни универсальными, ни демократическими, принимая во внимание, что подавляющее большинство населения Королевства Польского – крестьянство и городские низы – было лишено собственности. К собственникам относились только шляхтичи-землевладельцы и узкий слой (также в значительной части шляхетский) собственников городской недвижимости, именно их «священные и неприкосновенные» права защищала конституция. Таким образом, под видом охраны права собственности скрывалась старая дворянская привилегия, шляхетское право исключительной сословной монополии владения землей. Защищая шляхетское землевладение от угрозы экспроприации, законодатель не только имел в виду практику российских и прусских властей того времени, под разными предлогами прибегавших на захваченных землях Речи Посполитой к конфискации или секвестру некоторых шляхетских владений, но, прежде всего, страшился революционного разрешения крестьянского вопроса. В революционную эпоху эта опасность, несомненно, осознавалась дворянством европейских стран, что и стало побудительным мотивом для проведения целого ряда крестьянских реформ в первой половине XIX в. Осознавала угрозу революционного уничтожения дворянской собственности на землю и польская шляхта, памятуя о якобинских декретах эпохи Великой французской революции, волны которой докатились и до польских земель в виде «польского якобинства» в еще совсем недавние времена восстания Т. Костюшко. Однако на практике законодательно определенное конституцией 1815 г. отчуждение частных земель для общественных нужд выглядело несколько иначе, нежели это следовало из буквы конституции. Согласно «установленному законом порядку», такой перевод осуществлялся на основании указа императора (или наместника) по представлению правительства⁴³.

Проникнутая духом дворянских привилегий, конституция зафиксировала и многие другие исключительные политические права шляхты, скрывавшейся в основном законе королевства под термином «землевладельцы». Все важные выборные государственные должности снизу доверху – председателей судов первой и второй инстанции, председателей комиссий воеводств и членов воеводских советов, послов сейма и депутатов трибуналов – должны были занимать только землевладельцы. В подавляющем большинстве шляхтичи находились и на тех должностях, к которым номинально имели доступ также и представители других сословий. Должности в правительстве замещались по назначению, и поэтому сословная принадлежность их обладателей не оговаривалась в конституции специально. Однако и на этих высших постах были исключительно дворяне, что, очевидно, вытекало из сословной политики властей. Указывая на привилегированное положение землевладельцев, польские историки права отмечают, что подобный подход означал существенное отступление от «демократических установлений» конституции Княжества Варшавского. «В этом, – по словам А. Айненкеля, – нашла выражение общая тенденция, проявившаяся на Венском конгрессе и усилившаяся в дальнейшем, – возвращение к жизни институтов и воззрений времени „старого порядка“, что недаром получило название Реставрации»“. При этом восстановление дворянских привилегий в Королевстве Польском (в отличие от заимствованных из наполеоновского законодательства буржуазных новелл конституции Княжества Варшавского) не зависело непосредственно и только лишь от внешнего влияния, а было, прежде всего, продиктовано интересами шляхты как экономически и политически господствующего сословия. Разумеется, в этом вопросе российские протекторы Королевства и правившего в нем сословия были вполне солидарны с польскими дворянскими конституционалистами.

Подобный статус шляхты вполне очевидно демонстрировал смысл провозглашенного конституцией «национального» характера польского государства – Королевства Польского. Еще со времени Люблинской унии 1569 г. и образования польско-литовской шляхетской республики – Речи Посполитой понятия «польский народ» и «польская нация» («Nar?d Polski») обозначали только шляхту как господствующее и привилегированное сословие Польско-Литовского «государства обоих народов». Другие сословия, независимо от своего этнического происхождения, не считались принадлежащими к «польскому народу» или к польской политической нации. Такое положение польской шляхты не было исключительным явлением, аналогичным статусом в Европе обладало и венгерское дворянство, объявившее себя «венгерской политической нацией».

Великая французская революция, отвергнув сословный принцип национальности и объявив представителей «третьего сословия» Национальным собранием, провозгласила принадлежность всех французских граждан к французской нации. Этим историческим актом было положено начало правовому оформлению современных наций. Однако в этом направлении предстоял еще длительный путь. В первой половине XIX в. на польских землях, как и у других народов Центральной и Восточной Европы, в политической системе, а также в политическом сознании и в правовой культуре, несмотря на отдельные новые явления, вызванные к жизни революционными потрясениями 1789-1795 гг., продолжали господствовать прежние сословные порядки, политические традиции и консервативные формы общественного сознания.

Это противоречие между новым значением понятия «нация» и его традиционным сословным содержанием нашло отражение и в Конституции Королевства Польского 1815 г. С одной стороны, по своей форме конституция 1815 г., как и конституция Княжества Варшавского 1807 г., соответствовала передовым образцам европейского конституционализма своего времени. С другой стороны, сохраняя в максимальной степени политическое господство дворянства и шляхетские привилегии, обе эти конституции служили консервации статуса шляхты как господствующего сословия, одним из существенных атрибутов которого являлась исключительная принадлежность к польской политической нации.

«Польская нация, – гласила статья 31-я конституции 1815 г., – на вечные времена будет иметь народное представительство, воплощенное в Сейме, объединяющем Короля и две палаты, первая из которых состоит из Сената, а вторая – из послов и депутатов от гмин (Nar?d Polski mie? b?dzie wiecznymi czasy reprezentacj? narodow? w Sejmie, z?o?onym z Kr?la i z dw?ch Izb, z kt?rych pierwsza sk?ada? si? b?dzie z Senatu, druga z pos??w i deputowanych od gmin)». Так в конституции был вновь провозглашен основополагающий принцип государственного устройства прежней Речи Посполитой о «трех чинах» шляхетской «Республики обоих народов» (Польши и Литвы). Формулировка приведенной статьи Конституции Королевства Польского отражает различные правовые традиции и весьма противоречива по своему содержанию. Старошляхетская политическая теория, согласно которой сейм объединял три чина Речи Посполитой – короля, Сенат и послов польского рыцарства, избранных на сеймиках, была отменена уже Конституцией 3 мая 1791 г. Однако, если во времена польско-литовской шляхетской республики сейм обладал всей полнотой законодательной, исполнительной и судебной власти, которые были тогда нераздельны, то, согласно конституции 1815 г., статус сейма был низведен до уровня «народного представительства», когда «объединение» короля и палат сейма было лишено всякого смысла, а правительство вообще оставалось за пределами этой конституционной конструкции. Появление в Посольской избе депутатов от гмин (общин) рядом с избранными на сеймиках представителями шляхты (послами) было на первый взгляд только повторением системы, принятой в Княжестве Варшавском. Однако ее происхождение также представляет интерес, поскольку она не имеет ни прямых французских или других зарубежных аналогов, ни непосредственной связи с польскими правовыми традициями. Имеющиеся свидетельства позволяют ответить на вопрос о ее происхождении только предположительно.

Еще со времени Четырехлетнего сейма 1788-1792 гг. одним из наиболее привлекательных образцов для польских шляхетских реформаторов были английские политические порядки, в условиях ограниченной королевской власти в наибольшей степени сохранившие традиции сословнопредставительной монархии. По-видимому, представительство общин в британском парламенте, в котором в начале XIX в. господствовало «новое дворянство» и связанная с ним верхушка буржуазии, и послужило примером для составителей конституций Княжества Варшавского и Королевства Польского. Другим не менее важным по значению источником этого нововведения, также относящимся к эпохе Четырехлетнего сейма, стал проект Г. Коллонтая о допуске горожан (крайне ограниченном) к участию в сейме. Примечательно, что целью своего плана он видел не трансформацию существовавшей сословной и политической системы, а укрепление шляхетской Речи Посполитой и господства дворянства посредством привлечения верхов мещанства на сторону лагеря шляхетских реформаторов.

Таким образом, провозглашая «национальный характер» Королевства Польского, конституция 1815 г. в действительности закрепляла его шляхетский характер, подтверждала шляхетские сословные привилегии и политическое господство шляхты во всех областях. С этой точки зрения можно рассматривать и все другие установленные конституцией «национальные права», такие как право на занятие исключительно поляками всех общественных должностей и использование в общественной жизни и в администрации только польского языка. Эти нормы призваны были дополнительно подчеркнуть «отделенность» Королевства Польского от России. Правда, как в реальности, так и согласно конституции, правом подлинного участия в администрации и в общественной жизни в подавляющем большинстве обладали дворяне, в некоторой степени – городские верхи и разночинцы, и практически его были лишены демократические слои городского и сельского населения.

Раздел третий «О Правительстве» был посвящен организации государственной власти Королевства Польского и роли в ней короля – государя. Хотя в «Основах конституции» и в Конституции Королевства Польского 1815 г. в качестве конституционной нормы и провозглашался принцип разделения властей, сформулирован он был весьма туманно. Как писал С. Кутшеба, «теоретически в конституции был заложен принцип разделения властей, однако он не получил в ней конкретного воплощения»⁴⁵. Отмеченная неопределенность эта была двоякого рода. Во-первых, техническая передача административных, законодательных и судебных функций отдельным специализированным учреждениям была присуща системам государственного управления практически всех государств Нового времени, в том числе и шляхетской Речи Посполитой, и Российской империи XVIII в. В этом смысле конституция 1815 г. не содержала ничего существенно нового. Во-вторых, функциональное разделение государственных учреждений отнюдь не означало разделения властей (в собственном значении этой нормы публичного права), то есть властей, независимых одна от другой и обладавших полномочиями равного уровня. Конституцией 1815 г. разделения властей в этом значении установлено не было. Такой подход был несовместим с верховными правами императора (польского короля) в законодательной, исполнительной и судебной сферах государственного управления Королевства Польского. Введенные конституционные нормы призваны были только ограничить возможный произвол отдельных учреждений государственного аппарата, и не более того. Они никак не затрагивали нераздельность государственной власти в ее основе. Это касалось и общих положений о разделении властей, и в особенности конституционных норм, регулирующих полномочия, структуру и функции органов государственной власти, первенство среди которых принадлежало Правительству Королевства Польского.

В основном законе 1815 г. была повторена формула конституции Княжества Варшавского: «Правительство состоит в особе короля». Тем самым два других чина прежней Речи Посполитой (Сенат и Сейм) если и не лишались статуса органов государственной власти, то явно утрачивали равноправие с правительством. «Особа короля, – говорилось в конституции 1815 г. далее, – священна и неприкосновенна». Это положение конституции представляло собой новеллу польского государственного права. Основанием для нее послужил статус Александра I как русского царя и правящего монарха наследственной династии в Королевстве Польском⁴⁶. Однако подобного определения государя в русском праве не существовало^47[17].

Конституционная норма «священности и неприкосновенности» монарха основывалась, вероятно, на принципах Реставрации и возникла, чтобы не допустить впредь юридических оснований для свержения государя и революционного суда над ним. В русской юриспруденции положение о неприкосновенности царя могло быть связано только с вынесенным Верховным уголовным судом в 1826 г. приговором декабристам, главным обвинением в отношении которых было покушение на цареубийство, и с последующим законодательством об императорской фамилии. Неприкосновенность короля как норма польской конституции могла также вытекать из постановлений Четырехлетнего сейма об уничтожении права конфедерации и из Конституции 3 мая 1791 года. Согласно ей король обладал иммунитетом от политической ответственности, которая возлагалась на правительство («Стражу законов»).

Конституция Королевства Польского 1815 г. относила к исключительным правам польского короля (он же российский император) все военные дела, включая объявление войны и заключение мира. Армия Королевства Польского была полностью подчинена российскому императору (как королю польскому), который мог ввести в Польшу русские войска, а польские – в Россию. Использование царем польских войск, согласно конституции, ограничивалось пределами Европы. В Польской армии, как и во всех государственных учреждениях Королевства Польского, сохранялась польская система чинов, польский язык. Все должности в армии должны были занимать только поляки. После оглашения конституции Войску польскому были переданы боевые знамена с изображением белого орла на красном поле. Иных государственных символов на знаменах не допускалось ⁴⁸. Осуществление царской политики в отношении Польской армии возлагалось на великого князя Константина, который полностью сосредоточил в своих руках руководство войсками. В этих условиях значение Правительственной военной комиссии Королевства было минимальным, а сама комиссия играла сугубо декоративную роль.

Помимо военных дел, к прерогативам российского императора конституция относила распоряжение доходами Королевства Польского (король сам утверждал государственный бюджет), назначение на все административные должности, пожалование достоинством сенатора и номинацию на сан епископа. Король обладал правом помилования, а также возведения в шляхетское достоинство (право нобилитации), пожалования титула и еще целым рядом прерогатив. Он располагал широким кругом других властных полномочий, а в области законодательства имел право в дополнение к конституции издавать Органические статуты и утверждать принятые сеймом законы.

Конституция устанавливала, что актом обретения королем трона является его коронация в столице. Однако точного определения, какой именно город является столицей Королевства Польского, в ней не содержалось. Эта неопределенность послужила впоследствии поводом для коллизии, когда вступивший в 1825 г. на российский престол Николай I не сразу согласился короноваться в Варшаве, настаивая, что Петербург является столицей и для Королевства Польского.

В конституции 1815 г. принципиальным противоречием в определении полномочий короля было, с одной стороны, признание его статуса абсолютного монарха, «даровавшего» конституцию, а с другой – установление неких пределов (хотя весьма условных и никоим образом не ограничивавших королевской власти) монарших прерогатив и полномочий. Оно возникло вовсе не из-за редакционных погрешностей в формулировке тех или иных статей конституции и отнюдь не было сугубо польским явлением, так как проявлялось повсеместно, всюду где, согласно правовым воззрениям эпохи Просвещения, провозглашался принцип верховенства закона. Со всей очевидностью это противоречие нашло выражение и в России в связи с конституционными проектами в период царствования Александра I, например, в проекте М. М. Сперанского. Причина такой антиномии состояла в несовместимости абсолютизма (хотя бы и просвещенного) с конституционными формами государственного управления. Это вполне определенно отразилось в государственном устройстве Королевства Польского 1815-1830 гг. и в его конституции. Включение в ее третий раздел части «О короле» формально делало польского государя конституционным монархом. Однако конституция провозглашала, что за свои действия король не несет конституционной ответственности. Внешне эта форма была заимствована из Конституции 3 мая 1791 г., но принципиально отличалась от нее по существу. По конституции 1791 г. свободный от ответственности король не обладал никакими реальными полномочиями. Тогда вся власть в шляхетской республике была сосредоточена в сейме – в им назначенном и перед ним ответственном правительстве. Единственной функцией короля в то время оставались «добрые дела», а следовательно, не могло быть и ответственности монарха. Напротив, в государственном устройстве Королевства Польского по конституции 1815 г. положение было принципиально иным. От ответственности освобождался монарх, обладавший практически неограниченной властью. Чтобы хотя бы по видимости разрешить это противоречие, в конституции была установлена норма, согласно которой все указы и повеления государя подлежали контрассигнации одного из министров, на которого и возлагалась ответственность за принятое решение. Законодатель исходил из того, что министр может отказаться подписать неправомерное распоряжение короля и будет обязан дать отчет сейму за принятое постановление. Своеобразной гарантией могло бы послужить и то, что в этом случае королевские повеления будут даны в Варшаве, где работают министры и где распоряжения монарха могут быть соответственно контрассигнованы.

Практика министерских контрассигнаций имела достаточно широкое распространение в Европе. С XVIII в. она применялась и в России, однако здесь силу закона обретали все без исключения императорские повеления, а дополнительное наличие подписи министра влияло только на определение формы акта верховной власти. В Королевстве Польском принцип контрассигнации соблюдался более строго, хотя он практически не являлся препятствием для монаршего произвола, поскольку не составляло труда сыскать министра, готового не глядя подписать любое королевское распоряжение, после чего оно приобретало силу закона. При этом контрассигновать указ короля мог любой министр, независимо от ведомства, по которому указ был издан. Мало того, указ обретал законную силу даже после отказа одного министра подписать его, если он все же был подписан другим. Довольно быстро был найден способ оформлять королевские указы в Петербурге или в другом месте, где бы ни находились царь и его двор. В частности, с этой целью была учреждена должность министра-государственного секретаря, представлявшего правительство Королевства Польского при особе императора-короля.

Отдельная часть третьего раздела конституции посвящалась наместнику. Назначенный по указу государя, он присягал на верность конституции и получал право издавать декреты верховной власти. Будучи по должности председателем органа исполнительной власти – Административного совета, он принимал постановления от его имени, голоса прочих членов совета по отношению к решению наместника имели совещательный характер. К конституционным полномочиям наместника относилось представление королю двух кандидатов для посвящения в сан архиепископа и епископов, а также для назначения сенаторов, министров и других должностных лиц. Кроме этого, по усмотрению государя, в ведение наместника могли быть переданы королевские функции.

29 апреля 1818 г. Александр I назначил наместником генерала Ю. Зайончека и передал ему всю полноту исполнительной власти в Королевстве, за исключением внешней политики. Наместник получил право созыва сеймов, сеймиков и тминных собраний, утверждения государственного бюджета. В его ведении находились также все дела по военному ведомству. В этом вопросе Зайончек должен был непосредственно взаимодействовать с великим князем Константином как главнокомандующим Польской армией, что обрекало их как на скрытое соперничество, так и на тесное сотрудничество. По мнению поляков-современников, воспринятому впоследствии и польской историографией, Зайончек был послушным орудием Константина. Однако конкретных примеров вторжения великого князя в сферу компетенции наместника было отнюдь не много. Во всяком случае, арбитром в отношениях между ними выступал император, что позволяло Александру I надежно контролировать обоих наиболее влиятельных лиц в Королевстве. Царь также передал Зайончеку право назначения на пожизненные должности, присвоения титулов и королевских наград. Свои решения, которые требовали формального прохождения через Государственный совет, наместник должен был предварительно согласовывать с королем, а с мнениями министров мог и не считаться.

Формально власть наместника, находившегося на вершине гражданской администрации Королевства, была чрезвычайна велика, действительность же выглядела по-другому. Человек слабохарактерный и вполне сознававший отведенную ему роль, Зайончек во всем подчинялся воле подлинных властителей Королевства Польского – великого князя Константина и Н.Н.Новосильцева⁴⁹. Разумеется, окажись в должности наместника А. Е. Чарторыский или С. К. Потоцкий, положение могло бы быть иным. Зайончек не имел собственных многочисленных сторонников, за ним не стояли ни магнатские, ни шляхетские группировки, ни воеводские шляхетские корпорации. Генерал был относительно небогат. Он целиком зависел от благоволения российских властей, которые выдвинули его на высокий пост и чью волю он и должен был беспрекословно исполнять. В известной мере схожий удел выпал и на долю Н. Н. Новосильцева – «злого гения» Польши (с точки зрения тогдашнего польского общества, а вслед за ним и польской историографии). Среди «молодых друзей» великого князя Александра Павловича он был старший по возрасту и более четверти века провел в ближайшем окружении императора Александра I, пользуясь все эти годы его полным доверием. Правда, последнее едва ли можно было утверждать по отношению к кому бы то ни было, имея в виду свойственные царю скрытность и двуличие. Во всяком случае, Новосильцев был едва ли не единственным из приближенных Александра I, кто, выполняя деликатные императорские поручения, будь то надзор за великим князем Константином или подготовка «Уставной грамоты русскому народу», в течение долгих лет так и не испытал на себе царской немилости или опалы. Такая карьера была бы невозможной, если бы Новосильцев хоть в чем-то проявил свою индивидуальность, обнаружил бы собственные политические устремления. Он был просто второй ипостасью своего коронованного патрона, благодетеля и друга. Однако Новосильцев не только умел предугадывать настроения и подлинные намерения императора. Он был ловким царедворцем, чутко реагировавшим на изменения в правительственных сферах Петербурга, где влиятельные представители русской бюрократии и дворянских верхов не скрывали недовольства ни конституционными увлечениями, ни эфемерными польскими планами царя. Таким образом, ни показное дружелюбие Новосильцева к полякам, ни его закулисное противодействие их устремлениям не были в натуре самого генерального комиссара. Все и хорошее, и дурное, что делали Новосильцев и Зайончек в Польше, едва ли может быть признано их заслугой или же поставлено им в вину лично. Они были только выразителями той политики, которую проводили на польских землях консервативные правящие круги России и Королевства Польского во главе с российским императором и польским королем Александром I.

К высшим государственным учреждениям Королевства принадлежал Государственный совет, в рамках которого под одним названием сосуществовали два практически самостоятельных института государственной власти: Административный совет (Rada administracyjna) и Общее собрание Государственного совета (Zgromadzenie Og?lne Rady Stanu). В состав Административного совета входили: наместник (председатель совета), пять министров, а также лица, специально назначенные королем. По конституции Административный совет был совещательным органом при наместнике. В составе Административного совета работали пять Правительственных комиссий (министерств) во главе с министрами. Через Правительственные комиссии и их аппарат Административный совет, помимо своих совещательных функций, также должен был проводить в жизнь решения наместника и королевские указы. На него возлагалась подготовка материалов для Общего собрания Государственного совета. Наместник еженедельно направлял королю отчеты о работе Административного совета. После смерти в 1826 г. Ю. Зайончека Николай I не назначил нового наместника, и все наместнические функции были переданы Административному совету, который с этого времени стал играть роль высшего органа исполнительной власти Королевства Польского.

В Общее собрание Государственного совета, которое в дальнейшем стало именоваться просто Государственным советом, входили: наместник и 5 министров (за исключением министра – государственного секретаря), 10 статских советников, в числе которых 9 директоров и членов Правительственных комиссий, а также секретарь Государственного совета, возглавлявший его канцелярию. Все они по должности были также членами Административного совета. Кроме них, членами Общего собрания были: председатель Счетной палаты, делегаты Верховного трибунала, заседавшие в Правительственной комиссии юстиции, и генеральный прокурор, далее следовали специально назначенные члены Общего собрания: 10 референдариев (без жалования) и вице-секретарь, не имевший в Собрании права голоса. В целом Общее собрание Государственного совета насчитывало в своем составе несколько десятков человек, собиралось оно относительно редко и только по распоряжению наместника.

По своим функциям Государственный совет Королевства Польского напоминал Государственный совет времени Княжества Варшавского. В его задачу входила подготовка или предварительное рассмотрение проектов королевских указов и направляемых в сейм законопроектов, при этом Государственный совет выносил о них суждение с точки зрения как их соответствия законодательству, так и потребностям государства. Проекты этих актов государственной власти чаще всего рассматривались Административным советом, реже – Общим собранием Государственного совета, однако в итоге проект выходил как прошедший обсуждение в Государственном совете. Процедура одобрения Государственным советом тех или иных проектов считалась завершенной только после утверждения его мнения королем. Таким образом, ни один законопроект не мог выйти из Государственного совета и поступить в сейм без предварительного одобрения королем или наместником. В большинстве случаев законопроекты готовились в Правительственных комиссиях и в дальнейшем направлялись наместником в Государственный совет.

Государственный совет был отстранен от разработки и обсуждения государственного бюджета, хотя такое обсуждение и предусматривала конституция. В то же время в дополнение к конституционным полномочиям Органическим статутом 1817 г. в ведение Общего собрания было передано особое административное судопроизводство, сторонами в котором выступали органы государственной власти и местного управления. На практике Общее собрание в этом случае давало санкцию на привлечение к суду чиновников за должностные нарушения или злоупотребления. В то же время Общее собрание утратило статус кассационной инстанции по судебным делам общей юрисдикции. Таким образом, по своим функциям и месту в государственном управлении Административный совет и Общее собрание Государственного совета не были непосредственно связаны друг с другом и представляли собой два самостоятельных государственных учреждения, которым по конституции было присвоено единое название. Объединял их только в известной части общий персональный состав.

Входившим в состав Административного совета министрам были подчинены пять Правительственных комиссий, в которых они председательствовали. По функциям и структуре комиссии соединяли в себе как коллегиальное, так и министерское начало. Конституция, тем самым, возвращалась к государственному устройству, напоминавшему по форме правительственные комиссии времени короля Станислава Августа, однако по существу оно подверглось весьма существенной модификации.

Согласно конституции, функции исполнительной власти – исполнение законов и постановлений органов власти – были возложены на ответственного министра, который действовал в соответствии с министерскими принципами единоначалия и персональной ответственности перед верховной властью в рамках отведенных полномочий через подчиненный ему аппарат чиновников. Однако в известной мере эти принципы сочетались с коллегиальными методами управления, поскольку принимаемые министром решения он должен был согласовывать с членами своей комиссии, выступавшей таким образом в целом в роли коллегии. К такого рода функциям Правительственных комиссий относились: подготовка проектов законов и других актов государственной власти, в том числе правительственных инструкций; комиссии управляли специальными фондами, предоставляли отчеты королю и правительству по направлениям своей деятельности, ведали отбором кандидатов на высшие административные должности и назначением прочих должностных лиц.

Организационная структура Правительственных комиссий была различной и изменялась с течением времени, возглавляли их министры и генеральные секретари, в ведении последних находилась организация текущей деятельности комиссии и ее делопроизводства. Помимо пяти министров, председательствовавших в соответствующих комиссиях, был и шестой – министр – государственный секретарь, который постоянно находился при короле и не возглавлял комиссии. Как писал М. Хандельсман, в частности и о министрах, «Александр I по совету Новосильцева назначил на высшие должности тех деятелей, которые более других демонстрировали преданность императору и свои реакционные взгляды»⁵⁰.

Первой из Правительственных комиссий и самой большой по численности была Правительственная комиссия религиозных исповеданий и общественного просвещения. Ее регламент был установлен Органическим статутом 1818 г. и впоследствии изменен в 1821 г. Подразделялась комиссия на три дирекции: 1) Общая дирекция вероисповеданий; 2) Дирекция духовных и просветительных учреждений; 3) Дирекция общественного просвещения. Входили в комиссию 16 членов, в том числе два статских советника. Согласно Органическому статуту 1821 г., в составе комиссии была образована Духовная римско-католическая секция, в которой председательствовал примас и заседали еще два епископа и 4 референдария. Первым министром просвещения стал С. К. Потоцкий, возглавлявший комиссию с 1818 до 1820 г. Одним из ее членов, входивших в дирекцию общественного просвещения, был епископ Ю. Щ. Козьмян (брат К. Козьмяна, который также одно время работал в комиссии в должности референдария). Уже по структуре и составу комиссии можно было судить о клерикальных тенденциях в ее деятельности, как это и задумывалось создателями Королевства. Деятельность Потоцкого в правительстве Королевства Польского носила весьма противоречивый характер. Он поддерживал официальный политический курс властей, вместе со С. Сташицем участвовал во введении цензуры, за что подвергся нападкам со стороны либеральной оппозиции в сейме, грозившей в 1819 г. даже отдать его и Сташица под суд. Однако и комиссия, и возглавлявший ее С. К. Потоцкий внесли выдающийся вклад в развитие просвещения, высшего образования и культуры как Королевства, так и Польши в целом. Во многом благодаря их усилиям в Королевстве была налажена работа учебных заведений⁵¹. Под руководством Потоцкого были осуществлены плодотворные начинания в области культуры, основаны многие просветительные и научные учреждения^52[18]. Роль братьев Игнация и Станислава Костки Потоцких в реформаторском лагере времени шляхетской Речи Посполитой в годы Четырехлетнего сейма 1788-1792 гг., а также вклад С. К. Потоцкого в развитие польской культуры снискали ему известность как человеку прогрессивных взглядов, что в свою очередь порождало недоверие к нему среди откровенных реакционеров и обскурантов. В результате под давлением слева и справа Потоцкий вынужден был в 1820 г. уйти в отставку с поста министра.

Во главе комиссии его сменил крайний консерватор и клерикал Станислав Грабовский⁵³, в прошлом секретарь Государственного совета Княжества Варшавского. Его личность и жизненный путь стали, в известной мере, воплощением противоречивой и трагической эпохи. Родился он в семье генерала Я.Е. Грабовского и был незаконным сыном Станислава Августа и Изабеллы из рода Шидловских, ставшей морганатической женой короля. Вместе с матерью С. Грабовский жил в Королевском замке. В 1794 г. Станислав Август отправил его для завершения образования в Рим. В Италию после отречения от престола намеревался перебраться и сам польский король, однако последние годы жизни он провел в Петербурге, куда за ним последовала и Изабелла с сыновьями. Уже в то время С. Грабовский получил известность как человек, обладавший обширными познаниями и эрудицией, отличавшийся необычайными способностями и незаурядной памятью. В духе времени и в соответствии с воззрениями тогдашней аристократической молодежи он следовал идеям Просвещения. Во время пребывания в Петербурге Грабовский пользовался покровительством Павла I и Н. В. Репнина, был в кругу детей Ожаровских (деятелей Тарговицкой конфедерации 1792-1793 гг.), дружил с молодыми представителями тульчинской ветви Потоцких, а также был близок с А. Е. Чарторыским, Новосильцевым и великим князем Константином.

Станислав Август при жизни переводил жене и детям значительные средства, однако сыновья их быстро растратили, а имение С. Грабовского было продано за долги. Стремясь поправить материальное положение, его брат Михал обручился с Лаурой Потоцкой и в 1805 г. женил Станислава на Цецилии Дембовской, воспитывавшейся в Пулавах под опекой Чарторыских. В 1808 г. С.Грабовский вернулся в Варшаву, где при поддержке А. Рожнецкого и маршала Л. Даву занял пост секретаря Государственного совета Княжества Варшавского, вопреки позиции Ф. Лубеньского, возражавшего против его назначения. На следующий год, благодаря хлопотам Ю. Понятовского, правивший в Княжестве саксонский король Фридрих-Август I пожаловал С. Грабовскому 18 тыс. злотых ежегодной пенсии, что позволило тому поправить свое материальное положение.

В 1812-1813 гг. С.Грабовский потерял самых близких людей: под Смоленском умер от ран брат Михал, а затем погиб двоюродный брат – Ю. Понятовский. Видимо, обрушившиеся несчастья тяжело сказались на его моральном состоянии. С.Грабовский выказал решительное неприятие курса правящих кругов Княжества Варшавского на сближение с Россией. Он протестовал против занятия Княжества русскими войсками (на что тогда отважились немногие) и, невзирая на уговоры родителей жены, отказался от сотрудничества с А. Е. Чарторыским. Грабовский покинул тогда столицу и уехал в имение Маркушев под Бронницами. Здесь под влиянием близкого общения с Л. Потоцкой (нареченной покойного брата) и иезуитом Ш. Семашко он проводил целые дни в молитвах, окончательно расставшись с вольтерьянскими увлечениями юности и став ревностным католиком и убежденным клерикалом. Жене с трудом удалось возвратить его к активной деятельности, в чем сыграли свою роль и материальные затруднения семьи. Чтобы поправить дела, Грабовский по совету Дембовских поступил на службу, став переводчиком с польского на французский язык различных материалов, предназначенных для Александра I. Сделанные Грабовским переводы большей частью касались проектов создания Королевства Польского и его государственного устройства. Царь высоко оценил набожность и разносторонние дарования своего сотрудника. Нельзя достоверно утверждать, ограничивалась ли его роль только услугами переводчика или Грабовский оказал какое-то воздействие на мнение императора по существу поставленных вопросов. Сложно также охарактеризовать его отношения в это время с А. Е. Чарторыским, о которых свидетельствовало только избрание Грабовского и Л. Дембовского по рекомендации и при поддержке князя Адама послами на сейм 1818 г. На сейме Грабовский примкнул к клерикальному лагерю. Тогда же возобновились его отношения с Новосильцевым и великим князем Константином. В 1820 г., накануне отставки С. К. Потоцкого, в Пулавах надеялись, что его преемником на министерском посту станет Л. Дембовский. Однако в это время он, овдовев, женился вторым браком на Юлии Забелло, что привело его на сторону «гжибовцев» и к разрыву с «партией» Чарторыского. В итоге на должность председателя Правительственной комиссии вероисповеданий и общественного просвещения был назначен С.Грабовский, который проводил в правительстве линию «гжибовской котерии».

Остальные комиссии по своему количественному составу были значительно меньше. Так, Правительственная комиссия юстиции состояла из министра и трех статских советников, которые одновременно являлись руководителями Верховного трибунала и соответственно возглавляли в комиссии три дирекции: дирекцию администрации и контроля, а также гражданского и уголовного судопроизводства. Первым министром юстиции Королевства Польского стал Т. Вавжецкий, пол год а занимавший эту должность. В мае 1816 г. его сменил В. Соболевский. С этого времени комиссия оставалась в сфере влияния «гжибовцев», когда ее в дальнейшем последовательно возглавляли: протеже И. Соболевского – Ф. Венгленьский, а потом М.Бадени, в прошлом секретарь Станислава Августа, и вновь сам И. Соболевский.

В Правительственную комиссию внутренних дел и полиции входили министр и три статских советника. Ей были подчинены: комиссия по поддержанию порядка (полиция), дирекция администрации, дирекция почт, дозорная служба, пожарная служба, дирекция дорог и мостов, медицинская комиссия и подчиненные ей больницы, строительный совет, комиссия по торговле и комиссия мер и весов, а также ряд других учреждений. Сфера деятельности комиссии внутренних дел была чрезвычайно многообразна и поистине огромна. Для руководства таким министерством требовался большой опыт и немалый административный талант. На должность министра был назначен Т. Мостовский, занимавший ее еще в 1812 г. в Княжестве Варшавском, а до этого бывший директором в министерстве финансов Княжества. Мостовский вступил в должность министра внутренних дел Королевства Польского 1 декабря 1815 г., среди первых назначенных Александром I на высшие государственные должности сразу после подписания царем конституции, а с 1817 г. он стал членом Административного совета, оставаясь на посту министра до Ноябрьского восстания 1830 г.

На сейме 1818 г. Мостовский с энтузиазмом демонстрировал лояльность Александру I, вместе с С. К. Потоцким выступал за сближение правительства с обществом, став одним из инициаторов «Писем доверия» («Listy ufno?ci»), в которых политики и общественные деятели заявляли о верности государю и лояльности правительственному курсу. В то же время Мостовский высказывался в пользу свободы прессы и в защиту ее материальной независимости. Однако после 1819 г. он как министр содействовал установлению цензуры, на сейме 1820 г. проводил курс Ю. Зайончека, направленный на расширение полномочий правительства⁵⁴.

Один из важнейших департаментов Правительственной комиссии внутренних дел и полиции – дирекцию администрации возглавлял действительный статский советник (сенатор-каштелян с 1829 г.) К.Козьмян, переведенный на эту должность в 1821 г. из Правительственной комиссии вероисповеданий и общественного просвещения⁵⁵. Еще во времена восстания Т. Костюшко в Речи Посполитой Козьмян исполнял обязанности секретаря комиссии доброго порядка Люблинского воеводства, так что проблемы местного управления были знакомы ему не понаслышке. В 1826-1827 гг. он являлся заместителем Т. Мостовского и был лоялен своему шефу. На всех должностях Козьмян последовательно представлял консервативное шляхетское направление общественного движения, критиковал с правых позиций политиков также консервативного толка С. К. Потоцкого и Ф. К. Друцкого-Любецкого. Вместе с тем он был близок к А. Е.Чарторыскому, критически относился к обскуранту С.Грабовскому и осуждал сервилизм «гжибовцев».

При всем разнообразии сфер компетенции министра и возглавляемой им Правительственной комиссии внутренних дел и полиции главным направлением их деятельности было заведование полицией и тюрьмами. Шляхетская Речь Посполитая не знала ни одного, ни другого неотъемлемо присущего государству института в том виде, как они сформировались в Новое и Новейшее время. Полиция и тюрьмы в современном значении этих понятий появились на польских землях лишь в эпоху разделов страны. Первое специальное тюремное здание нового типа (в отличие от старых замков-крепостей, где содержались также арестованные и заключенные) было построено в Плоцке, на территории, захваченной Пруссией. Оно перешло «по наследству» к Княжеству Варшавскому, а затем Королевству Польскому и по сей день продолжает служить по первоначальному назначению.

Созданные на польских землях разделившими шляхетскую Речь Посполитую странами полицейские и тюремные учреждения были в трансформированном виде сохранены в Княжестве Варшавском, а в дальнейшем и в Королевстве Польском. В Королевстве их подчиненность различным ведомствам носила специфический характер. Так, тюрьмы находились в ведении Правительственной комиссии внутренних дел и полиции, однако в части исполнения установленных судом наказаний ими ведал министр юстиции. Общий надзор за местами заключения осуществлял генеральный прокурор. Вместе с тем все принципиальные решения в этой области принимались наместником. Находившиеся в ведении Правительственной комиссии внутренних дел и полиции полицейские подразделения подчинялись министру, который производил все назначения в полицейском аппарате, а также в соответствующих отделениях воеводских комиссий.

Однако полицейские функции в Королевстве Польском наряду с подчиненной министру внутренних дел полицией выполняли и другие учреждения. Еще во времена, когда Варшава находилась в составе прусских владений, в городе прусскими властями была учреждена тайная полиция, которая затем продолжила свою деятельность и в Княжестве Варшавском. «Просвещенное» влияние Франции сказалось и в этой области, а традиции тайного политического сыска времен французской Директории и наполеоновского министра Ж. Фуше прижились и на польских землях. Тайная полиция оказалась как нельзя кстати и российской администрации 1813-1815 гг. В это время под началом Ланского и Новосильцева состояло 50 секретных агентов в Варшаве и 100 в провинции, на их содержание было ассигновано до 300 тыс. злотых⁵⁶.

С созданием Королевства Польского секретную полицию возглавил дежурный старший офицер главного штаба Польской армии и начальник личной охраны великого князя Константина российский майор Г. ван дер Ноот, после смерти которого, в 1818-1823 гг., на этом посту находился полковник Г. Кемпен. Однако подлинный размах секретному сыску придали Н. Н. Новосильцев и генерал, командующий кавалерией польской армии А. Рожнецкий.

Он происходил из богатой подольской шляхты, родился в 1774 г. в Варшаве, обучался в кадетском корпусе, 14-ти лет поступил на военную службу, в 1792 г. был сторонником патриотического лагеря, участвовал в боях против отрядов Тарговицкой конфедерации и поддержавших конфедератов русских войск, а также в восстании Т. Костюшко. В годы наполеоновских войн Рожнецкий воевал в рядах Польских легионов и в Итальянской армии. В 1806 г. он возвратился в Польшу, где принял участие в создании армии Княжества Варшавского. В этот период он сблизился с Ю. Понятовским и пользовался его полным доверием. Вместе с наполеоновской Великой армией, в которой он командовал корпусом, Рожнецкий дошел до Москвы, участвовал в сражении под Можайском. В 1813 г. он стал начальником штаба в корпусе Ю. Понятовского, в «Битве народов» под Лейпцигом попал в русский плен. В общей сложности в 1792-1813 гг. Рожнецкий провел 9 кампаний и был 5 раз ранен, награжден орденами, в том числе стал командором ордена «Почетного легиона». Правда, как писал Ш. Аскенази, «в этой биографии была и обратная сторона медали». Отец Рожнецкого промотал семейные имения и разорился, так что генерал не имел других средств, кроме тех, которые ему доставляла служба. Его позднейшие недоброжелатели, а среди них были и А. Е. Чарторыский, и С. К. Потоцкий, говорили о присущих ему пороках, обвиняя генерала во взяточничестве, в непомерных грабежах во время похода в Россию и даже в измене, когда в июле 1812 г. возле селения Мир корпус под его командованием потерпел поражение в бою с арьергардом отступавшей русской армии. В обществе Рожнецкого осуждали за его не вполне шляхетский внешний облик и манеры подолянина, за заносчивый и тяжелый характер⁵⁷. В мирные времена Рожнецкий стремительно продвигался по службе в Королевстве Польском, став полным генералом и начальником польской кавалерии, получил немало боевых наград, был осыпан милостями и разными отличиями. Вопреки всем ранее принятым в Польше и в России судебным и правительственным постановлениям, ему удалось по царскому указу вернуть себе проданные за долги отцовские имения на Волыни и в Подолии. Причины такой счастливой фортуны современники усматривали в покровительстве А. А. Аракчеева, а через него и царя, а также в неких значительных услугах, якобы оказанных Рожнецким великому князю Константину, и в дружбе генерала с Новосильцевым.

Однако наиболее значительным его «свершением» стала организация в Королевстве жандармерии. В октябре 1816 г., во время второго посещения Александром I Варшавы, Рожнецкий представил царю доклад и проект указа. Изданный в итоге указ предусматривал «в целях поддержания в стране порядка, спокойствия и безопасности» создание в Варшаве, в 8 воеводских и 31 окружном городе (в обводах) корпуса жандармов общей численностью в 280 человек. Корпус входил в состав Польской армии и был подчинен верховному командованию. На службу в жандармерию принимались лица «доброго нрава, умеющие читать и писать, от 30 до 50 лет от роду». В задачу корпуса входило «хватать бунтовщиков», подвергать их аресту и препровождать их, а также других арестованных и заключенных в места отбывания наказаний, предотвращать побеги и оберегать прочие казенные интересы. По поводу последних корпусу жандармов была дана специальная инструкция, предусматривавшая его взаимоотношения с гражданскими властями⁵⁸. Таким образом, была создана особая полиция, обладавшая самыми широкими полномочиями, позволявшими ей не только «искоренять крамолу», но также под прикрытием защиты «казенного интереса» вмешиваться во все сферы общественной жизни. Особое подразделение жандармерии было образовано при великом князе Константине. На формирование корпуса было израсходовано 400 тыс. злотых и в дальнейшем по 200 тыс. выделялось ежегодно на его содержание. Командиром корпуса был назначен близкий Рожнецкому человек, его подчиненный еще со времен Польских легионов – полковник С.Дульфус. Сам же генерал стал шефом жандармов. Создание корпуса жандармов шло без промедления, и уже в апреле-мае 1817 г. он был сформирован. Накануне восстания 1830 г. корпус жандармов насчитывал 431 чел., из которых (по имеющимся сведениям) при великом князе Константине находились 59 чел., 359 чел. были командированы в воеводства и в обводы⁵⁹.

Примечательно, что жандармский корпус в Королевстве Польском формально положил начало истории жандармерии в России. В феврале 1817 г. Александр I подписал рескрипт о создании корпуса жандармов в Петербурге, Москве, во всех губернских центрах и в трех портовых городах империи. Ш. Аскенази называл польскую жандармерию, в сравнении с российской, «скромной»⁶⁰. Однако, если иметь в виду, что весь штат Третьего отделения императорской канцелярии в царствование Николая I составлял около 600 человек, а учрежденный в 1832 г., уже после подавления Ноябрьского восстания в Королевстве Польском, 3-й Варшавский жандармский округ был в империи третьим (после Петербургского и Московского) не только по порядку, но и по значению, то жандармское ведомство Рожнецкого, составлявшее немногим более половины из общего числа жандармов в Российской империи, едва ли заслуживало такого определения.

Формирование тайной полиции в Польше и в России отнюдь не было среди европейских стран исключительным явлением. Тайная полиция и жандармерия, возникнув во Франции во время Директории и наполеоновского правления вначале как инструмент борьбы с «белой» контрреволюцией и иностранными агентами, а в дальнейшем для преследования противников первого консула и императора, получила в период Реставрации практически общеевропейское распространение. Ведомство тайного политического сыска стало для европейской реакции одним из важнейших орудий подавления революционного движения. Наибольшее развитие и влияние тайная полиция и жандармерия получили в то время отнюдь не в России и в Польше, а во Франции и в Австрии.

Четвертой в составе Административного совета была Правительственная военная комиссия. Мемориал с проектом ее создания был составлен генералом Стефаном Грабовским по поручению А.Е.Чарторыского и представлен в 1815 г. Александру I⁶¹. Сам генерал стал ее членом с 1816 г. Формально комиссия ведала набором в Польскую армию, обеспечением и вооружением войск, а также теми формированиями, которые непосредственно не входили в состав Войска польского и не были подчинены его верховному командованию. Однако в действительности все области военного управления, включая назначения на должности командного состава, находились в руках главнокомандующего – великого князя Константина.

Видную роль в комиссии играли снискавший в польском обществе репутацию «независимого» Ю. Вельгорский, ставший ее первым председателем и возглавлявший комиссию с 1 декабря 1815 г. по 15 мая 1816 г., и сменивший его на этом посту М.Гауке. Существование и деятельность Правительственной военной комиссии, а также имена возглавлявших ее популярных генералов должны были подчеркнуть «национальный характер» вооруженных сил и создать видимость их преемственности с традициями польских формирований наполеоновской армии⁶².

Одной из наиболее важных комиссий Административного совета была Правительственная комиссия государственных доходов и финансов. В ее состав в качестве департаментов входили: генеральная дирекция государственных имуществ и генеральная дирекция угодий и лесов, горная дирекция, особая дирекция лотерей. Время от времени организационная структура комиссии менялась. Так, были ликвидированы горная дирекция и генеральная дирекция угодий и лесов, их функции перешли непосредственно в ведение Правительственной комиссии в целом. Судя по структуре комиссии, главным предметом ее ведения был сбор государственных доходов. Расходование государственных средств осуществлялось в рамках утвержденных королем или наместником смет и уже не подлежало ведению Правительственной комиссии государственных доходов и финансов. Ее второй главной задачей было составление проекта государственного бюджета. Первым председателем Правительственной комиссии доходов и финансов стал Т.Матушевич, ушедший в отставку 15 апреля 1817 г. Его последовательно сменяли «гжибовцы» М.Бадени и Ф.Венгленьский⁶³. В 1821 г. на должность министра финансов был назначен Ф. К. Друцкий-Любецкий.

Единственным контрольным органом Королевства Польского, который сохранился со времен Княжества Варшавского, не претерпев существенных изменений, была Счетная палата, однако в ее функции входила ревизия финансовой отчетности отдельных должностных лиц и учреждений, а не контроль за распределением и расходованием государственных средств в целом, что оставалось исключительной прерогативой верховной власти. Счетная палата была подчинена только королю или наместнику, в случае наделения того соответствующими полномочиями.

Наряду с министрами – председателями правительственных комиссий в составе Административного совета была предусмотрена должность министра – государственного секретаря, представлявшего польское правительство при российском императоре в Петербурге или в другом месте его пребывания. Это позволяло царю издавать в отношении Королевства Польского любые указы без своего, согласно конституции, обязательного там присутствия. Например, в мае 1821 г. государственный секретарь И. Соболевский передал в Варшаву повеление (устный указ) Александра I о назначении министром финансов Ф. К. Друцкого-Любецкого. Указ этот, хотя и расцененный представителями оппозиции в сейме как нарушение конституции, вступил в законную силу, а Любецкий долгие годы оставался одним из ключевых министров Королевства Польского. Присутствие в Петербурге министра – государственного секретаря позволяло царю, не будучи в Польше, принять любое важное решение независимо от правивших от его имени в Королевстве Польском великого князя Константина, Новосильцева или наместника Зайончека и тем самым дополнительно контролировать их действия, играя роль верховного арбитра в польских правящих кругах.

Первым министром – государственным секретарем стал «гжибовец» И. Соболевский. В 1822 г. его в этой должности сменил генерал Стефан Грабовский. Он происходил из Литвы, родился в семье генерала Т. Грабовского и Д. Оттенхаузен. Из этого литовского протестантского рода вышли многие офицеры и генералы литовских и коронных войск Речи Посполитой. В 1775 г. С. Грабовский поступил в Рыцарскую школу. Как участник восстания Костюшко в Литве он вместе с другими пленными находился под арестом в Смоленской следственной комиссии. Зимой 1811-1812 гг. Грабовский по поручению Ф. К. Друцкого-Любецкого приезжал в Петербург в связи с планами «воссоздания Великого Княжества Литовского» под властью Александра I. С началом Отечественной войны 1812 г. Грабовский перешел на сторону Наполеона и присоединился к Конфедерации Княжества Варшавского во главе с А. К. Чарторыским. Тогда же его избрали маршалком (главой) Брестской (Литовской) конфедерации. После изгнания из России наполеоновской Великой армии он вместе с остатками литовских войск отступил к Варшаве, а в 1813 г. принял участие в «Битве народов» под Лейпцигом.

В 1815 г. С. Грабовский при содействии Ф. К. Друцкого-Любецкого и А. Е. Чарторыского получил подтверждение генеральского чина и поступил на службу в армию Королевства Польского, став в 1816 г. членом Правительственной военной комиссии. С приходом в правительство Друцкого-Любецкого по его предложению Грабовский сначала был назначен в 1822 г. заместителем, а затем министром – государственным секретарем и оставался в этой должности до 1839 г. В правительстве Королевства Польского он был сторонником консервативного курса Любецкого. Вместе с тем Грабовский выступал против наиболее одиозных действий реакции: защищал от нападок совет Калишского воеводства, отстаивал публичность заседаний сейма, был противником гонений на масонов, содействовал утверждению оправдательного приговора Сеймового суда по делу Патриотического общества.

Будучи в российской столице в день восстания декабристов, Грабовский находился в свите Николая I, и якобы именно по его совету царь, используя наполеоновский опыт, применил против восставших артиллерию. Вместе с императором Грабовский участвовал в русско-турецкой войне 1828-1829 гг.

В соответствии с Конституционной хартией Королевства Польского в отношении министров и членов правительственных комиссий предусматривалась ответственность «за каждое нарушение Конституции, законов и королевских указов». В этом случае они должны были предстать перед судом сейма⁶⁴. Такой статус министров (определенный в польском праве как «конституционная ответственность») не означал их политической ответственности перед «народным представительством» за избранный политический курс и принятые решения. В этом случае министры отвечали лишь перед назначившим их королем, причем только в индивидуальном порядке. Такая система была установлена во всех странах Европы, за исключением Англии. По конституции к Сеймовому суду их можно было привлечь только за нарушение конкретного закона, при этом сама конституция упоминалась в одном ряду с законами и королевскими указами, а ее приоритет никак не был оговорен. Из этого формально следовало, что если министр поступал хотя и вопреки конституции, но в соответствии с королевским указом или по монаршему повелению, то его действия были вполне законными. Это противоречие возникало вовсе не из неточности формулировок конституционных норм, а было заложено в основе государственного устройства Королевства Польского как облеченной в конституционную форму абсолютной монархии.

Ключевым институтом в политической системе шляхетской республики – Речи Посполитой XVII-XVIII вв. были шляхетские сеймики, представлявшие рыцарские корпорации воеводств и повятов⁶⁵. Сеймики избирали депутатов трибуналов (важнейших органов судебной власти) и послов на сеймы, давая последним обязательные инструкции для голосования по всем вопросам внутренней и внешней политики. От сеймиков же в решающей степени зависело избрание королей. Таким образом, земскому местному началу принадлежала весьма существенная роль в государственном устройстве и политической системе польско-литовской шляхетской республики, а сеймики наравне с сеймом являлись органами государственной власти. В шляхетской Речи Посполитой не существовало разделения на органы государственной власти и местного управления. Впервые, в соответствии с политическими воззрениями Нового времени, такое разделение было введено в Княжестве Варшавском, где на французский манер в стране были созданы департаменты и соответствующие органы местной администрации.

Разделение властей на центральное и местное управление было предусмотрено и в Конституции Королевства Польского 1815 г. О местной администрации в ней говорилось весьма кратко. В каждом воеводстве учреждалась воеводская комиссия, в городах создавалось муниципальное управление, в гминах вводилась должность войта «для исполнения правительственных распоряжений как последнее звено в ряду административных учреждений страны»⁶⁶.

В административном отношении Королевство Польское делилось на 8 воеводств (Мазовецкое, Краковское, Калишское, Люблинское, Сандомирское, Плоцкое, Августовское, Подляское). Каждое воеводство подразделялось на обводы (административные округа), в одном воеводстве их могло быть от 4 до 7, а всего в 8 воеводствах было 39 обводов. Каждый обвод охватывал от 1 до 3 повятов прежней шляхетской Речи Посполитой. Обвод являлся низшей территориально-административной единицей Королевства Польского. Повяты в административную структуру страны непосредственно не входили. Они сохранились в качестве судебных и избирательных округов. В дальнейшем система повятов подверглась унификации, тогда на территории каждого обвода были образованы 2 повята.

Структура воеводской комиссии, возглавлявшей администрацию воеводства, соответствовала отраслям управления, определенным Органическими статутами 1816 г. В ее составе работали 5 отделов (религиозных исповеданий и просвещения, административный, военный, финансовый и полиции). Вскоре к ним был добавлен отдел государственных имуществ и лесов. Отделы комиссии были подчинены соответствующим министрам, главам Правительственных комиссий. Воеводская жандармерия местной комиссии не подчинялась, будучи в распоряжении только центрального командования Польской армии во главе с шефом жандармов А. Рожнецким.

Комиссия воеводства по своим функциям была органом сугубо административным, исполнительным, бюрократическим и не имела никаких иных полномочий, помимо исполнения правительственных распоряжений. Организационно она строилась по коллегиальному принципу, что, по замыслу законодателя, должно было ограничить произвол отдельного чиновника, но не препятствовало произволу самого учреждения. Помимо возглавлявшего комиссию председателя, в нее входили 5 комиссаров-заседателей (по отраслям управления) и по одному комиссару, делегированному от каждого обвода, – всего их могло быть от 4 до 7. В комиссию были включены асессор-юрист, а также несколько почетных асессоров. Аналогичные комиссии были сформированы и в обводах.

Первоначально порядок управления городами был определен Органическим статутом 1815 г., по которому администрации городов назначались воеводскими комиссиями. Во главе городов были поставлены бургомистры, в помощь которым из числа местного населения назначались лавники (заседатели). Спустя два года, в 1818 г., в соответствии с новым Органическим статутом и постановлением наместника Ю. Зайончека от 30 мая 1818 г., система управления городами была несколько изменена в связи с введением в нее коллегиального начала. В городах были образованы муниципальные управления. Они также назначались комиссиями воеводств, состояли из радных (советников), ведавших отдельными отраслями администрации, и возглавлялись президентами городов, которые председательствовали в этом институте городского управления. Сохранили свою роль в администрации городов и лавники. Никаких властных функций муниципальные управления не имели, а все административные полномочия в городах принадлежали их президентам. Радные и лавники могли только уведомить вышестоящие инстанции (воеводские комиссии или, если дело касалось Варшавы, Правительственную комиссию внутренних дел и полиции) о неправомерных действиях городских президентов. В столице Королевства в муниципальном управлении было создано 4 отдела (полиции; внутренней администрации; финансов и городских касс; военный), во главе каждого стоял радный.

В селах местная администрация Королевства Польского была представлена войтами. В исходном значении термин «войт» приблизительно соответствовал русскому термину «староста». Однако войты Королевства Польского не имели ничего общего ни с сельскими старостами, ни со старостами-судьями эпохи шляхетской Речи Посполитой. Должность войта была введена во время Княжества Варшавского, где войт выступал в качестве государственного чиновника или публичного должностного лица, будучи администратором сельского округа – гмины, объединявшей несколько деревенских поселений. В свою очередь, войты Королевства Польского имели мало общего со своими предшественниками, ибо сельская администрация Королевства, в отличие от Княжества Варшавского, строилась совсем по иному принципу. В «Основах конституции» по этому поводу говорилось: «Землевладельцы […] в селах и в сельских гминах […] будут составлять […] последнее звено административной службы»⁶⁷. Таким образом, восстанавливался один из основополагающих принципов феодальной системы, когда землевладелец выступал по отношению к крестьянам еще и как носитель государственной власти. Хотя формально конституция 1815 г. такого положения не содержала, однако именно в этом духе строилась система местной администрации Королевства Польского, согласно постановлениям наместника 1816 и 1818 гг. Проведенные преобразования предусматривали сокращение размеров первичных территориальных единиц и соответственно увеличение числа гмин. Власть в них получили помещики, из числа которых формировался состав войтов. Минимальный размер гмины был определен в 10 дымов (крестьянских дворов). Если в деревне было 10 дымов, такая часть становилась особой территориальной единицей, а ее владелец – войтом. Если в деревне (или в принадлежавшей отдельному владельцу ее части) было менее 10 дымов, то такая часть присоединялась к близлежащей гмине. Когда все части были менее 10 дымов, их владельцы выбирали войта между собой, а если они не могли прийти в этом к согласию, то войта назначала воеводская комиссия. Таким образом, в административном отношении не только крестьяне, но и владения «дробной шляхты», как и она сама, оказывались под административным контролем более крупных землевладельцев. Если одному землевладельцу принадлежало несколько деревень, то такие собственники могли образовать в своих владениях общую территориальную единицу (гмину), занять должность войта и формировать администрацию по своему усмотрению и за счет собственных средств.

Войты должны были выполнять распоряжения высших властей, формировать местную полицию, собирать налоги и следить за выполнением крестьянами общественных повинностей⁶⁸. Тем самым в духе Реставрации местная администрация не только передавалась в руки шляхты, но и восстанавливалась «вотчинная власть» (включая и полицейскую) помещика над крестьянами. Восстанавливался и статус крупных земельных магнатов, которые, как и во времена шляхетской Речи Посполитой, становились почти полноправными государями в своих владениях.

Разделы Речи Посполитой и эпоха наполеоновских войн существенно сказались на положении католической церкви в Польше и на ее конституционном статусе в Королевстве Польском. Многие епархии были отделены от Королевства, находясь на польских территориях, отошедших по решению Венского конгресса к соседним державам. Теперь крупнейшие исторические центры польского католицизма – Гнезно и Львов располагались в прусских и австрийских владениях, за пределами Королевства остался и Краков. За годы войн церковь понесла немалые утраты среди прихожан и церковнослужителей, существенны были и ее материальные потери. С созданием Королевства Польского надлежало восполнить все утраченное, особенно с учетом того, что во многом с деятельностью церкви патриотические круги связывали надежды на возрождение Польши. Предстояло восстановить церковную организацию и ее институты, определить формы отношений церкви и государства, урегулировать отношения с Римом.

Возглавил эту работу Ф. Мальчевский, происходивший из старинного великопольского шляхетского рода. Став священником, он совершил паломничество в Рим, где папа Пий VI в 1782 г., когда Мальчевскому было только 28 лет, возвел его в сан гнезненского каноника. По возвращении из Италии на родину Мальчевский занимал различные церковные должности в Гнезненской метрополии, когда же И.Рачиньский в 1805 г. стал гнезненским архиепископом, Мальчевский рассматривался как его вероятный преемник на познанской кафедре и одновременно как кандидат на вакантную кафедру Куявской епархии. Однако конфликт Наполеона, а вслед за ним и властей Княжества Варшавского со Святым престолом привел к тому, что Мальчевский так и не получил папской буллы о поставлении в сан епископа. Тем не менее, он пользовался большим влиянием и властью в Княжестве. Не обладая формально достоинством епископа, он являлся членом Сената, заседал в сейме. Под руководством примаса Рачиньского Мальчевский вместе с другими епископами выступал в защиту прав церкви, подписал письмо епископов от 3 марта 1809 г. против введения в Княжестве Кодекса Наполеона.

Решения Венского конгресса открыли путь и к конституированию в новых условиях католической церкви Королевства Польского, и к нормализации отношений с Римом, когда Мальчевский в ответ на представление императора-короля был в 1815 г. утвержден в сане епископа. На торжественное провозглашение Королевства в Варшаву приехали все польские епископы, не было между ними только старшего – примаса Рачиньского, который хотя и находился в столице, но присутствовал там как частное лицо из-за запрета прусских властей. Официально его место «первого среди равных» занял Мальчевский. С этого момента он фактически стал во главе католической церкви Королевства как митрополит (архиепископ) варшавский. В этом качестве он присутствовал в Сенате и возглавлял польских епископов при их представлении Александру I. В должность он вступил только 1 июня 1816 г. Назначение Мальчевского митрополитом варшавским и примасом польским имело еще одно, символическое значение, ибо подчеркивало связь церкви Королевства с колыбелью польской государственности и польского христианства – землями Великой Польши и призвано было продемонстрировать каноническое единство католической церкви Польши независимо от установленных государственных границ.

На территории Российской империи католическая церковь располагала в качестве церковно-административных округов пятнадцатью епархиями, объединенными в две провинции. Первая провинция охватывала Королевство Польское (8 епископств), вторая – остальные территории России (7 епископств). Установление диецезий в Королевстве и придание Варшавскому архиепископству статуса метрополии произошло на основе соглашения (конкордата) папы Пия VII с императором Александром I, подписанного в Риме кардиналом Консальви и русским послом Италийским 28 января 1818 г. В связи с этим актом Святой престол издал две буллы «Militantis Ecclesiae» (12 марта 1818 г.) и «Ех imposita nobis» (30 июня 1818 г.), в которых была установлена система епископств и утверждена система церковной иерархии⁶⁹.

Церковная организация Королевства Польского строилась на основе королевского указа от 18 марта 1817 г., конкордата от 28 января 1818 г., регламентировавшего взаимоотношения польского епископата с римской курией, и папского бреве от 6 октября 1818 г. В каждом воеводстве образовывались римско-католические епархии; основывалась также грекокатолическая Хелмская епархия и православная парафия⁷⁰.

Первый сейм Королевства в 1818 г. открылся 27 марта мессой в кафедральном костёле Св. Яна, которую отслужил примас. Сейм принял постановление об упорядочении церковных дел. Осуществить его был призван примас Мальчевский, который папской буллой от 30 июня назначался апостольским делегатом для упорядочения церковных дел, для основания новых епископств и новых церковных учреждений в Королевстве Польском. В стране устанавливалось 8 епископств – по числу воеводств, и хелмское (униатское) было девятым. Поскольку в Королевстве в то время действовало только 6 кафедральных костёлов, требовалось открыть новые. Надлежало также определить канонические границы епархий и основать и обустроить новые епископства. Вопрос о границах епархий был связан не только с внутренним церковным устройством Королевства, но и с изменением в пользу Пруссии его западных границ. Согласно принятому решению, сокращалось число монастырей, чего требовали «как народ, так столица апостольская», закрывались некоторые аббатства, коллегии и ликвидировался ряд бенефициев. Сэкономленные средства предназначались на создание новых кафедр и капитулов, на обеспечение епископов и содержание семинарий. Каждый епископ должен был иметь дворец, каждая семинария – собственный дом. При проведении преобразований прежние епископства были сохранены, правда, в новых границах. Основано было только единственное новое епископство для Подляского воеводства с резиденцией епископа в Янове. Архиепископство устанавливалось в Варшаве.

После смерти в 1819 г. примаса Мальчевского во главе польского епископата встал С. Головчиц. Его продвижение к вершинам церковной иерархии было особенно тесно связано с государственной службой. Выходец из белорусской католической шляхты, Головчиц, в отличие от своего предшественника, не принадлежал к старинным и известным шляхетским фамилиям. Выпускник иезуитской коллегии в Вильно, он вступил в орден иезуитов и сделал карьеру благодаря покровительству сначала познанского епископа А. Млодзиевского, затем примаса М. Понятовского, у которого состоял личным секретарем. Головчиц считался человеком просвещенным, придерживавшимся передовых взглядов, при этом он всегда твердо отстаивал интересы церкви. В конце XVIII в. его карьера была связана с работой в Эдукационной комиссии (Комиссии народного просвещения), в которой именно на Головчица легла большая практическая работа по осуществлению планов создания государственной системы образовательных учреждений в Речи Посполитой. Для изучения передового опыта в этой области он несколько раз побывал во Франции, Голландии, Испании и Германии.

Новый этап продвижения Головчица по ступеням церковной иерархии был связан с созданием Королевства Польского и с поддержкой, оказанной ему С. К. Потоцким, который содействовал поставлению Головчица епископом во вновь учрежденную (на месте Келецкой) Сандомирскую епархию, а затем, в 1819 г., и возведению его в сан варшавского архиепископа. С 1820 г. Головчиц как примас польский входил в состав Правительственной комиссии религиозных исповеданий и общественного просвещения. До самой смерти Потоцкого он был на его стороне в противостоянии с клерикальной реакцией. Среди духовенства Головчиц не пользовался популярностью, хотя в 1821 г. вместе со всеми епископами подписал направленный Александру I мемориал против включения в Гражданский кодекс положения о разводах. Церковники с неодобрением относились к его деятельности в Эдукационной комиссии и участию в сокращении в 1818 г. излишнего числа монастырей в соответствии с согласованным с римской курией пределом. Преемниками умершего в 1823 г. примаса Головчица последовательно были В. Скажевский и П. Воронин, после кончины которого в 1829 г. царь не направил римскому папе нового представления для назначения примаса. Причиной стали события восстания 1830-1831 гг., после которого примасы Королевства как первенствовавшие среди польских епископов в эпоху разделенной Польши уже не назначались. Долгое время, до 1859 г., оставалась вакантной и Варшавская метрополия. В царствование Николая I исключением стало только занятие С. X. Хороманьским варшавской кафедры в 1836-1838 гг.⁷¹ Родился он в 1767 г. под Ломжей. Первые сведения о его жизненном пути относятся ко времени Княжества Варшавского, когда он получил богатый замбровский приход в окрестностях Ломжи. В Королевстве Польском Хороманьский успешно делал церковную карьеру, занимая посты судьи консистории и викария Августовской епархии. За доброту и располагавший к себе характер он пользовался большим уважением провинциальной шляхты: будучи безоговорочно лоялен властям, он мог твердо надеяться на их благоволение, что в совокупности способствовало его постепенному возвышению. Хороманьский внес значительный вклад в развитие народного просвещения и, в частности, в создание школ для крестьян Августовского воеводства, что было публично отмечено благодарственным письмом министра С. К. Потоцкого.

Во время восстания 1830-1831 гг. Хороманьский сохранил верность царю. Ему даже удалось спасти и вывезти через Замбрув в Россию имущество великого князя Константина, а после подавления восстания он принял участие в польской депутации, направленной в 1832 г. с челобитной к Николаю I, и был награжден в Петербурге орденом св. Анны с императорской короной. Четыре года спустя царь представил Хороманьского к поставлению в сан варшавского архиепископа. В польском обществе новый архиепископ варшавский прослыл как незаурядный «толерант». И. Ф. Паскевич относился к нему с искренним расположением и полным доверием, называя его «препочтеннейший старик». Однако многие осуждали прелата за конформизм, ходили даже слухи о якобы адресованных ему угрозах физической расправы.