Глава пятая. Вторая мировая. Часть вторая

Глава пятая. Вторая мировая. Часть вторая

Главлит во время войны. Русская идея. Литература в первые годы войны. Сталинград. Усиление цензурных преследований. Щербаков и Мехлис. Писатели в эвакуации. Фильм братьев Васильевых «Оборона Царицына». Управление пропаганды и агитации ЦК…, рост его влияния. Усиление репрессий после победы под Сталинградом. Создание нового гимна Советского Союза. Сталинские премии. Антиеврейские тенденции в области кино. Обвинение Московской консерватории в недооценке русской музыки. Осуждение журналов «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Звезда». Записка «О контроле за выходящей литературой». Установление цензуры в освобожденных от фашизма странах (Польше, Венгрии, Румынии, Болгарии, ГДР). Письмо Тарасенкова Жданову. Осуждение произведений Кетлинской, Асеева, Сельвинского, Чуковского, Зощенко («Перед восходом солнца»), Довженко («Украина в огне»), Эйзенштейна («Иван Грозный»). Некоторые итоги.

Естественно, война поставила по — новому вопрос о цензуре, о сохранении военной тайны. Об этом постоянно говорилось и до 22 июня. 2 июня 1941 г. начальник Главлита Н. Г. Садчиков направил (секретно) в ЦК ВКП (б), в отдел агитации и пропаганды, проект Положения о Главном цензоре, в «целях усиления военной цензуры в СССР». Предлагалось ввести должность Главного цензора, который одновременно будет начальником Главлита. Главный цензор, его заместители, старшие цензоры союзных и автономных республик, краев и областей должны считаться на действительной военной службе (Бох 85). В проекте отразилось и стремление усилить ответственность цензуры, укрепить ее положение, повысить статус, увеличить штаты, и намерение автора подчеркнуть свое значение в новой обстановке, и желание оградить цензоров от призыва в армию. В разных источниках указывается, что 80 процентов работников цензуры ушло на фронт. Часто они и там работали цензорами. Согласно же проекту, они, и никуда не уходя, считались бы на военной службе.

К проекту приложена Записка Главлита. В ней шла речь о необходимости усиления почтово-телеграфной цензуры, о том, что ее осуществляют все воюющие страны. Как пример, Садчиков приводил англичан, пославших в 1940-м г. на Бермудские острова 700 цензоров, контролирующих всю поступающую в Англию из других стран корреспонденцию; на лондонском почтамте работает 1500 цензоров; в Германии письма не могут быть отправлены без указания адреса отправителя, который должен лично явиться и предъявить паспорт; марки должен наклеивать там не сам отправитель, а почтовый чиновник; всё это делается в целях борьбы с разведкой противника, с передачей врагу секретных сведений. Отсюда делался вывод о необходимости усиления военной цензуры и в СССР, о важность проверки писем и телеграмм, которых огромное количество: в среднем ежедневно поступает 6709 тыс. писем, 375600 телеграмм; из них за границу 33 тыс. писем и 1500 телеграмм; из-за границы 31 тыс. писем и 1000 телеграмм. Для проверки всего этого, по словам Садчикова, необходимо резко увеличить количество цензоров, на 41351 единицу, что не реально; поэтому следует осуществить выборочную проверку, контролировать только заграничные письма и телеграммы, идущие в СССР и из СССР; на что потребуется только 652 дополнительныe единицы. До начала войны оставалось еще 20 дней, а вопрос о военной цензуре уже поставлен. И в таком аспекте, как будто война уже идет.

Она и на самом деле вскоре началась, и значение военной цензуры коренным образом возросло. Повысился статус и начальника Главлита. Он стал именоваться «Уполномоченным СНК (Совета Народных Комиссаров) по охране военных тайн и начальником Главлита». Летом 1942 г. Садчиков в приказе подводит итоги успехам работы Главлита, прямо по отделам, с указанием имен (Очерки36-7). Ряд докладов и распоряжений: о порядке издания религиозной литературы, о контрреволюционных опечатках в газетах (Ленингад, Сталингад, гавнокомандующий, со своими жопами и пр. См «Зеркало» Тарковского). Садчиков сообщает о вооруженных нападениях на работников Главлита в Эстонии, о порядке публикации материалов о партизанском движении. о контроле за публичными лекциями и др. (Бох 502–504).

26 мая 42 г. приказ Уполномоченного… о работе с кадрами цензоров в условиях военного времени. В нем идет речь о случаях отставания от предъявляемых цензуре требований, о разглашения военных и государственных тайн, о политико-идеологических ошибках. Причиной называются недостатки в воспитании на местах состава цензоров. Садчиков приказывает: ликвидировать недостатки, создать резерв способных людей, проводить систематические семинары, давать инструктаж и пр. (Бох 332). О выполнении этих требований Садчиков докладывает 28 июля 43 г. в отдел печати ЦК ВКП (б), А. С. Щербакову. Секретно (Бох333).

Попадал впросак и сам Садчиков. В апреле 43 г. выходит в свет его брошюра «Цензура в дни Отечественной войны», по материалам его докладов на четырех совещаниях цензоров Москвы в сентябре-декабре 42 г. Она не была по недосмотру своевременно послана в ЦК… и ее выпуск приостановили, признав брошюру «крайне вредной». Персональное дело Садчикова рассматривалось позднее в Комиссии Партийного Контроля при ЦК ВКП (б). Главный цензор страны получил нагоняй, сам попал под цензуру. Пришлось оправдываться. 28 июля 43 г. Садчиков отправляет письмо в ЦК ВКП (б на имя А. С. Щербакова. Секретно. Тон письма смиренный и просительный. Видно, что Садчиков выпускал и другие брошюры такого рода («Строго хранить тайны социалистического государства», «О некоторых вопросах цензуры во время войны»), изданные в 42 г. Их он посылал в ЦК и они получили положительную оценку. Начальник Главлита пишет о том, что в цензуру пришло много новых работников, которым необходимы инструкции. Этим он объясняет появление своих брошюр, но признает, что в последней, запрещенной, есть отдельные недостатки: не следовало бы приводить выдержки из выступлений фашистских главарей, упоминать, даже в секретной брошюре, номера и местоположение секретных заводов (Бох 333-5, 622). Знаменательно, что в этом случае, как и в последующем и в прошлых, Садчиков спокойно произносит слова «цензура», «цензор». Эти слова он выносит даже в название своих брошюр.

Были случаи, хотя и редкие, когда партийные органы сдерживали «рьяность» цензуры. Как правило, для этого требовался какой-то толчок извне. Так, после того как академик Е. С. Варга направил письмо Сталину и Щербакову, в котором он описывал «все круги ада» Главлита для любой научной работы, по указанию Щербакова, секретаря ЦК, Управление пропаганды и агитации провело летом 44 г. проверку Главлита. Результаты ее отражены в письме начальника Управления… Г. Александрова Щербакову от 29 июля 44 г. Секретно.

Александров сообщал о заслугах цензуры. После введения нового порядка предварительного просмотра версток и рукописей Главлитом, «цензура предупредила появление в печати некоторых книг и статей, содержащих грубые ошибки». Но Александров говорит и о перегибах, которые иногда допускает Садчиков, работники его аппарата. В качестве примера приводится оценка цензурой статьи академика С. И. Вавилова (брата Н. И. Вавилова) «Ленин и современная физика». По оценке Садчикова, она содержит грубые «ошибки идеалистического и махического характера». По мнению же Александрова, хотя у Вавилова «имелись некоторые неудачные формулировки», но статья его правильна и относить ее «к идеологически вредным не было никаких оснований». Не исключено, что в придирках Садчикова косвенно отразилась судьба Н. И. Вавилова, репрессированного и погибшего в 43 г.

Так же неправильно, по мнению Александрова, оценена Главлитом, как «политически вредная, опошляющая героику нашего народа», статья С. Богуславского «Великая Отечественная война в русском народном творчестве»: в ней, действительно, с похвалой приводятся некоторые плохие стихи, но в целом в статье «много интересного материала об отражении в русском народном творчестве борьбы советского народа против фашистских захватчиков. Запрещать статью к печати не было оснований».

Говорилось Александровым и о том, что Главлит иногда оценивает недостатки редакционного характера как политические ошибки и в то же время разрешает печатать материалы, содержащие политически вредные положения. Как пример, приводится статья, в которой «весьма скупо характеризуются достижения отечественного производства и дается непомерно восторженная оценка успехов производства США и Англии».

Критика работы Главлита выдержана в относительно умеренных тонах, хотя и выдвигается обвинение в «серьезных перегибах». Управление пропаганды предлагает провести совещание руководящих работников Главлита, обсудить ошибки цензуры, разъяснить ее задачи, обязать Садчикова навести порядок, ввести ежедневное представление Главлитом в Управление… сведений о запрещенных изданиях, с точным указанием мотивов запрещения (Бох 86–88, 606. курсив мой — ПР). Партийные инстанции все жестче берут под свой контроль не только литературу, но и проверяющую ее цензуру.

Не обходилось и без курьезов. Так 17 августа 44 г. Управление пропаганды ЦК… направляет Маленкову Записку о «серьезных недостатках в работе Главлита». По поводу приказа по цензуре о произведениях А. И. Иванова, который во время оккупации «сотрудничал с немцами, изменил родине и перешел на сторону врага». Главлит занес в список запрещенной литературы произведения всех А. И. Ивановых, в том числе начальника Военно-Морской медицинской академии генерал-майора медицинской службы Алексея Ивановича Иванова, находившегося на фронте и к перешедшему на сторону врага Иванову никакого отношения не имеющему. Почти анекдот, но в нем отразилась и лень цензора, и твердое убеждение в том, что лучше переусердствовать, чем недоусердствовать. Записка оценивает происшедший случай как свидетельство несерьезного отношения к делу. Предлагается предупредить начальника Главлита, что при повторении подобного он будет привлечен к партийной ответственности (Бох 89).

Далее пойдет речь об отношении власти к художественной литературе и искусству. Прежде всего следует отметить, что в первый период войны начальству было не до литературы. Приходилось решать проблемы, неизмеримо более важные, жизни или смерти. Появление множества патриотических стихотворений — наиболее мобильных откликов на военные события (как и в начале Крымской, первой мировой войн). Они в значительной части искренние. Их охотно печатают все газеты, и общие, и военные (даже «Правда»). Стихотворения К. Симонова, Н. Асеева, С. Маршака, С. Михалкова, песни В. Лебедева-Кумача. В «Правде» напечатано стихотворение А. Ахматовой «Мы знаем, что ныне лежит на весах». Ахматова печатает патриотические стихотворения и в других газетах, журналах. В 43 г. в Ташкенте выходит её сборник «Избранное» (Гром 329). О противоречиях на время позабыли. Все охвачены одним порывом: выстоять, дать отпор врагу. Печатается и проза, прежде всего статьи, очерки: А. Толстой «Кровь народа», Б. Горбатов «О жизни и смерти», И. Эренбург «Выстоять!» Всеобщий подъем. Известными становятся новые имена и произведения, которые позднее войдут в историю советской литературы.

Конечно, встречаются и трагические судьбы. В первую очередь Цветаева. Но не из-за преследования властей, а от безразличия к человеческим судьбам, непонимания масштаба её таланта, равнодушия. Вина лежит на Фадееве, Федине, Треневе, других, стоящих во главе Союза Писателей. Недавно вернувшаяся в СССР, среди тяжелых испытаний войны, без всякой помощи, в захолустной Елабуге, она не выдержала, покончила жизнь самоубийством. Письмо-мольба о помощи к Н. Асееву, оставшееся без ответа.

Но большинство писателей живут трудно, хотя не смертельно трудно (а некоторые и совсем не трудно (стихотворение Е. Евтушенко «Мед»). Союз Писателей эвакуирует писателей в тыл, в основном в Среднюю Азию, в район Волги. Им пытаются создать условия для сносного существования. Писатели, большей частью эвакуированные, выполняют на новом месте поручения властей, сами проявляют патриотическую инициативу, понемногу грызясь друг с другом. Так 17 декабря 41 г. первый секретарь ЦК ВКП (б) Узбекистана, Юсупов, сообщает секретарю ЦК ВКП (б) Андрееву (Совершенно секретно) о ряде московских писателей, приехавших в Узбекистан. Им созданы все возможные благоприятные бытовые условия. Многие хорошо работают, выступают в рабочей и красноармейской аудитории. Н. Погодин, вместе с узбекскими писателями, по заданию ЦК Узбекистана, пишет драму о мобилизации узбекских народных масс на борьбу с фашизмом. А. Толстой создал серьезную статью «Клянемся не осквернить святости нашей родины». Но имеются и нездоровые настроения, попытки организовать выступления против руководства ССП. О приходе к нему А. Толстого, поставившего вопрос о полной реорганизации и обновлении руководства ССП. Толстой говорил, что Фадеев и его помощники растерялись, потеряли связь с писательской массой, заняты в Чистополе своими личными делами. Толстой обвинял писателей в групповой возне. О том, что писатели, живущие во время войны в Узбекистане, подготавливают коллективное письмо в ЦК. Он, Юсупов, уговорил коллективное письмо не посылать. Толстой согласился, сказал, что сделает все возможное для улучшения работы писателей. Решили проинформировать Щербакова, просить его предложить Фадееву существенно улучшить руководство. Для создания условий для более плодотворной работы поддержать ходатайство Тоlстого, Погодина, Вс. Иванова и других о перенесении в Ташкент издания одного из больших литературно — художественных журналов.

Письмо Юсупова и по стилю, и по содержанию создает впечатление удивительной убогости. Да и писатели, о которых говорится в нем, выглядят крайне неприглядно. В то время как шли наиболее тяжелые и кровопролитные бои, эвакуированные руководители Союза Писателей, многие из самых влиятельных литераторов занимались кляузами, взаимным подсиживанием, пьянками, устройством личных дел. И их не «прорабатывали» за это, в отличие от Зощенко. Их «грехи», с точки зрения властей, были вполне понятны и извинительны. Здесь речь не шла об идеологии. В первые годы войны громких цензурных скандалов, касающихся писателей, литературы, вообще было не много. Разве что по поводу поведения Фадеева, но здесь речь шла не об его литературной деятельности.

3 сентября 41 г. С. А. Лозовский (зам. начальника Совинформбюро) докладывал секретарю ЦК ВКП (б) А. С. Щербакову о «совершенно недопустимом» отношении Фадеева к своим обязанностям. Секретно. Лозовский сообщал, что Фадеев во время его работы в Информбюро (заведующий Литературной группой) в первые дни войны исчезал периодически на несколько дней, совершенно не интересуясь порученным делом. Предлагалось освободить Фадеева от работы в Информбюро, а на его место назначить Евг. Петрова.

Комиссия Партийного Контроля разбирала сообщение Лозовского и установила, что Фадеев не исполнял заданий Информбюро; в течение 7 дней он пьянствовал, не выходил на работу, скрывал место пребывания; установлено, что попойка происходила на квартире артистки Булгаковой, причем это не единственный факт, когда Фадеев несколько дней подряд пьянствовал; такое происходило и в конце июля 41 года (т. е. буквально в первые дни войны; видимо, растерянность при внезапном начале военных действий, характерная для многих, привела Фадеева к такой реакции — ПР). В решении комиссии говорилось: «Факты о попойках т. Фадеева широко известны в писательской среде». Его поведение сочтено недостойным коммуниста. Предлагалось объявить ему выговор и предупредить, что если такие проступки будут повторяться и далее, комиссия поставит вопрос о более серьезном взыскании. 21 сентября вопрос о Фадееве рассматривался на Оргбюро ЦК, которое постановило утвердить решение КПК.

13 декабря 41 г. Фадеев обратился к Сталину и другим секретарям ЦК с подробными оправданиями, сваливая вину на других. Он говорил о своих заслугах во время гражданской войны, о том, что совершал ошибки и промахи, но всегда был активным борцом за дело Ленина — Сталина; если бы ему разрешили ехать на фронт корреспондентом или политработником, он принес бы немало пользы. 13 декабря 41 г. Л. З. Мехлис, нарком Госконтроля, зам. наркома обороны, сообщал секретарю ЦК А. А. Андрееву, что от Фадеева получена телеграмма с просьбой о направлении его на фронт, «как будто ему кто-то мешает». По поводу просьбы Фадеева возникает переписка. В итоге секретарь ЦК А. С. Щербаков пишет, что посылать Фадеева на фронт не целесообразно. Дано указание об использовании его на работе в Союзе Писателей и на организации новой газеты «Литература и искусство». К нему проявили снисходительность. Всё же свой (см. «Литературный фронт». стр?)

Власти пока не очень свирепствуют, но добровольные цензоры появляются сразу. Речь идет иногда даже не о политике, а о безнравственности. В августе 41 г. начальник отдела пропаганды политуправления Калининского фронта доносит по начальству (в агитпроп ЦК) о стихотворении К. Симонова «На час запомнив имена» («…Здесь память долгой не бывает, Мужчины говорят — Война… И наспех женщин обнимают»). Автор доноса возмущен Симоновым. Он посылает в Агитпроп критическую статью, написанную, по его словам, авторами фронтовой газеты «Вперед на врага», возмущенными «цинизмом» Симонова, который «оскорбил сотни и тысячи советских женщин и девушек». И далее круче: «Симонов бежал с поля боя, идеологически дезертировал, клевеща на советских мужчин и женщин». Между строк доноса звучит, что Симонова нужно проработать, заклеймить, сурово наказать (Гром 333). На самом деле, Симонов лишь слегка прикоснулся к часто встречавшейся во время войны теме, отраженной с гораздо большим натурализмом во фронтовом фольклоре: «Он пришел к ней прямо на дом. Ночь темным темна. Улыбнулись, сели рядом… Все равно война…». И сразу же удостоился доноса. Некоторые увидели неуважительное отношение к женщине-матери и в чрезвычайно популярном в годы войны стихотворении Симонова «Жди меня». При чем не только ретивые политработники, но и известные литераторы, поэты (И. Андронников, С. Кирсанов). Агитпроп ЦК на донос о Симонове и его цинизме реагировать не стал. Лирика, по указанию Щербакова, до поры не преследовалась. Да она и не выходила, в целом, из предусмотренных властями рамок. Сталину Симонов, в основном, нравился, хотя вождь с иронией отозвался об его предвоенном лирическом сборнике, посвященном Валентине Серовой: его надо бы издать в двух экземплярах.

И все же относительная откровенность Симонова не нравилась многим. О любви считалось необходимым писать в самом высоком штиле, обязательно связывая ее с верностью, с ненавистью к врагу, боевыми подвигами («И врага ненавистного крепко бьет паренек за любимую девушку, за родной огонек» (провер. цитат)). Фольклор протестовал против такой лакировки и слащавости. Иногда грубо, натуралистично. Так произошло и со стихотворением «На позицию девушка провожала бойца». Появился ряд его фольклорных вариантов: «Не успел за туманами скрыться наш паренек, как тотчас же у девушки появился дружок…». В том же духе было выдержано стихотворение, которое любил цитировать Ю. М. Лотман («Летят по небу самолеты, бомбовозы, хотят засыпать нас землей..»), многие частушки («Если хочешь познакомиться, приди на бугорок, принеси буханку хлеба, еще каши котелок»).

И уже в то время появляется ложь, запретные темы, связанные не только с изображением любви: нельзя писать о массовом отступлении, о трагедии попавших в плен, об оккупированных областях. Это уже о прозе. Как и в стихах, много прямолинейно-плакатного. Немцы изображаются дураками и трусами; можно писать о трусости отдельных советских бойцов (именно отдельных), но не политруков, о неумелом командовании, но не на высоком уровне. Довольно много «нельзя» и «можно». Нередко прямолинейно-низкопробные агитки: «Фашистская басня — чепуха на масле», «Солдаты у Гитлера вшивы, сводки у Геббельса лживы». Надо отметить, что и сводки советского информбюро выходили иногда под разухабистыми названиями: «Фашистская брехня о советских потерях» (а надо бы писать «советская брехня», так как реальные потери в сводках отрицались: «Незачем говорить о том, что никаких 'кораблей советского флота' гитлеровцы не потопили и советских пароходов не подожгли»). Следует сказать, что и немецкие «агитки» отличались той же дубовостью: «Бей жида политрука, морда просит кирпича». Или о противотанковых рвах, которые рыли в начале войны: «Дамочки, не ройте ямочки, наши танки разроют ваши ямки» (над стихами изображалась дамочка, у которой сзади текла каша из чечевицы). «И наши партийцы, и немецкие, — цитирует Бешанов, — ну совершенно одинаковы по узости кругозора и общей безграмотности. Только немцы упитаннее и воротнички чище» (122).

Нельзя сказать, что в начальный период войны в области литературы совсем не было репрессий, но они не характерны для этого времени. Так 2 июня 42 г. Александров сообщает Щербакову о мерах, которые, по поручению того, приняты в отношении газеты «Литерaтура и искусство» в связи с ее ошибками: дважды собирались совещания редколлегии; уволен заведующий редакцией; прошло совещание ответственных редакторов центральных газет, где говорилось об ошибках газеты «Литература и искусство», проведены партийные собрания и пр. (а о самих ошибках, о том, какие они, не говорилось. см. комментар.!!. Откуда взято?).

В целом же первый период войны, при всей сложности и трагичности событий, принес интеллигенции облегчение. Несколько смягчилась атмосфера террора конца 30-х гг. Внешний общий враг — фашизм привел к объединению. На первом месте оказалась борьба с внешним противником. Внутренние проблемы отступают на задний план. В это время несколько сглаживаются противоречия между интеллигенцией и властью. У них общий враг. Надо было спасать страну. Единство задач и целей. Кроме того властям просто было не до интеллигенции.

Относительная возможность рассказать правду о войне («Сталинградские очерки» В. Гроссмана, «Нашествие» Л. Леонова, «Василий Теркин» А. Твардовского, «Февральский дневник» О. Берггольц и др.). Надежды интеллигенции на будущее, на то, что после войны всё пойдет по-иному. О литературе власти не забывают, но речь не идет о карательных мерах. Писатели их и «не заслуживают». Так в 42 г. Сталин одобрил пьесу Корнейчука «Фронт»: о двух командующих, генералах; один — старый, отсталый, ориентирующийся на опыт Гражданской войны (типа Тимошенко, Ворошилова, Буденного), другой — новой, сталинской выучки (типа Жукова). Верховный главнокомандующий поддерживает его, совсем молодого, назначает командующим фронтом. Некоторым пьеса показалось слишком острой (критиковалось командование), но Сталин ее хвалит. По его указанию, отрывки из пьесы печатаются в «Правде», на театральной сцене она имеет успех. По пьесе ставится фильм. Сталин относится к нему положительно, хотя и делает ряд замечаний, не очень существенных. Согласно им фильм исправляется и 6 января 44 г. об этом докладывает Большаков (председатель Госкино) Щербакову, с просьбой дать «указания газетам о помещении рецензий на него», конечно положительных (Гро м? 36).

Братья Васильевы задумывают фильм в двух сериях «Оборона Царицына» (по повести А. Толстого «Хлеб» — апологии Сталина). Первая серия выходит весной 42 г. и 11 апреля получает Сталинскую премию 1-й степени. Вторую же серию запрещают: за «серьезные отступления и искажения исторической правды» в образах Сталина и Ворошилова, «фальшивую трактовку образа народа». В официальном кратком объяснении, почему запрещен фильм, по сути ничего конкретно не сказано. Вторая серия ничем не отличалась от первой: обе прославляли Сталина — величайшего стратега Гражданской войны; никаких конкретные обвинений режиссерам не предъявляли; они не испортили своей репутации; им сразу поручили постановку «Фронта». Авторы каталога запрещенных фильмов (Марголит и Шмырев) высказывают предположения, что могла не понравиться тема борьбы со ставленниками Троцкого, а также отказ от изображения заслуг Ворошилова в прошлом. Громов считает первое мало вероятным, второе же весьма правдоподобным (Гром 338). Возможно, что на самом деле всё обстояло совсем не так. Ведь хвалил Сталин пьесу «Фронт», как-то ориентированную на критику Ворошилова. Возможно и другое: не понравилось сопоставление Сталина и Ворошилова. Или еще что-нибудь. У Сталина всяко бывало.

Уже с первых годов войны Управление пропаганды и агитации берет на себя все больше властных, организационных функций. Оно руководит эвакуацией писателей, творческих работников, выделением пайков, устройством быта, но и выпуском книг, который контролирует. Писатели, в том числе далеко не официальные, привыкли прямо обращаться к властям по самым разным поводам. Например, 16 июля 43 г. Пастернак пишет Щербакову о трудном бытовом положении. Он только что вернулся в Москву, квартира оказалась разгромлена, в Союзе Писателей и в Литфонде к нему относятся недоброжелательно, за исключением Храпченко и Чагина. Щербаков помог. По его указанию Пастернак принят 24 июля Александровым.

Пастернак пишет Щербакову и 5 мая 44 г. по поводу стихотворения «Весна», которое не печатают из-за спора газет «Труд» и «Правда» о том, где его печатать (напечатано 17 мая в «Правде»). Поэт сообщает, что усиленно работает, создает много статей и стихов «совсем по- новому»; «Все это старое я сбросил, я свободен. Меня переродила война и Шекспир»; он ничего не просит, но «пусть не затрудняют мне работы», «я не дармоед даже и до премии и без нее». На письме стоит резолюция Щербакова Александрову: «Выясните, что Пастернак хочет конкретно».

24 июня 44 г. Александров сообщает Щербакову, что по его (Щербакова) поручению Пастернак вызывался в Управление пропаганды. Он просит об издании книги его новых стихов и о заключении договора на том переводов Шекспира. Дано указание директору издательства «Советский писатель» о подготовке небольшого сборника новых произведений Пастернака и Гослитиздату об издании тома переводов Шекспира. Что же касается публикации его стихотворений в газетах, то ему было сообщено, что центральные издательства сами решают вопрос об этом (Курсив мой-ПР). Все же выполнили просьбу, хотя без особого удовольствия, вознаградили Пастернака за обращение к помощи властей, за желание «жить со всеми сообща и заодно с правопорядком».

В начальный период войны, в первые военные 1.5 года, когда несколько свернуты восхваления Сталина и проводится сравнительно мягкая литературная политика, без истерии, разоблачительных кампаний, создается и газета «Литература и искусство». Редактирует её Фадеев. Тон газеты не агрессивный (Гро м? 57). 22 января 43 г. доклад Щербакова, посвященный годовщине смерти Ленина. Он выдержан тоже в довольно примирительном тоне: похвалы работникам агрономической науки, учителям, писателям и деятелям искусства (несколько странное сочетание, но похвалы). Однако вскоре дело меняется. Особенно после победы под Сталинградом (битва за Сталинград с 17.7.42 г. по 2.2.43 г.). Власти почувствовали себя прочно. Угроза поражения миновала. И сразу же вспомнили об идеологии, о литературе и искусстве. Уже 27 февраля 43 г. в передовой газеты «Литература и искусство» «Выше уровень художественного мастерства» ощущаются новые ноты. Редакция пишет, что в дни войны обязательства художника перед народом, его ответственность увеличиваются во много раз, а некоторые факты последнего времени свидетельствуют о снижении чувства ответственности за качество художественного труда. При этом дается ссылка на Сталина, как на высший критерий истины: товарищ Сталин неоднократно требовал высокого мастерства в работе. Призыв: больше принципиальности, больше ответственности. И вновь ссылки на Сталина. Они снова становятся постоянными и обязательными. Между прочим, Агитпроп в 44 г. организует большую экспедицию для собирания северного фольклора (нашли самое необходимое и злободневное дело- ПР). Главный материал — о Сталине (Гром 357). Как бы подтверждение слов: «О Сталине мудром, родном и любимом Прекрасные песни слагает народ».

Итак, положение меняется с 43 г., особенно с конца его, с начала следующего, 44-го. Новая волна репрессий. Генералы от идеологии — генерал-полковник А. С. Щербаков и генерал-лейтенант А. А. Жданов — начинают охоту за неблагонадежными писателями. К 43 г. интеллигенция, с точки зрения властей, несколько «подраспустилась». Надо опять взять ее в руки, поставить на место, «натянуть поводья». Один из главных «натягивающих» в 43–44 гг. — А. С. Щербаков. Это период можно условно назвать «щербаковской эпохой». В названные годы Щербаков в ЦК… непосредственно ведал вопросами идеологии, печати. Генерал полковник, с 42 г. начальник Главного политического управления советской армии и флота, заместитель наркома обороны, с 41 г. кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК. Большинство цензурных гонений этого периода связаны с его именем. Хотя и другие старались по мере сил. А за ними вырисовывалась главная зловещая фигура, Генсека, Сталина.

Любопытна история создания нового гимна СССР, где Сталин выступает и инициатором, и цензором, и соавтором (Гром 438-40). Идея гимна шла в русле общих новшеств по созданию имперской символики. Ввели форменную одежду для железнодорожников и юристов. Дипломатам приказали во время парадных приемов надевать черные костюмы с серебряными погонами, с золотым шитьем на бортах и обшлагах. В Москве острили, что скоро и поэтов заставят носить мундиры, на погонах которых, в зависимости от присвоенного звания, будут красоваться одна, две или три лиры.

Весной 42 г. Сталин принял решение о новом гимне. Ранее гимном был французский «Интернационал». Теперь, по мнению Сталина, потребовалось другое, более соответствующее обстоятельствам и изменившимся политическим амбициям, истинно русское, национальное. Речь должна идти о нерушимом союзе «республик свободных», но сплотила их на веки «великая Русь».

Создана специальная правительственная комиссия, во главе с Ворошиловым (считалось, что он любит музыку и имеет приятный тенорок: следовательно знаток). Объявили конкурс на новый текст и мелодию для гимна. Посыпались сотни предложений, в том числе от самых известных в стране поэтов: Демьяна Бедного, Николая Тихонова, Михаила Исаковского, Михаила Светлова, Евгения Долматовского. В списке композиторов значились имена Сергея Прокофьева, Дмитрия Шостаковича, Арама Хачатуряна, Александра Александрова.

Из всего присланного Сталин, внимательно следивший всё время за конкурсом, отобрал текст молодых поэтов — русского, Сергея Михалкова, и армянского, Габриэля Урекляна, печатавшегося под псевдонимом Эль-Регистан. Текст отредактирован самим Сталиным, который еще в юности напечатал в газетах Тифлиса несколько своих стихотворений (следовательно, тоже знаток поэзии; впрочем, Сталин был знатоком в любой области). Он собственноручно правил текст гимна, делал замечания по каждой строке, с отметками: единица, двойка, тройка. Высказал мнение, что текст получился слишком коротким, надо еще добавить один куплет с припевом. Там должны выражаться: 1. мощь Красной армии; 2. мы бьем и будем бить фашистов. Авторы встречаются со Сталиным. Создано семь вариантов гимна. По легенде, Михалков выпросил экземпляр со сталинскими поправками и сине-красный карандаш, которым они сделаны; ходили слухи, якобы Сталин спросил у каждого из создателей, чем его наградить: Александров попросил автомобиль, Регистан — дачу, а Михалков — карандаш, которым Сталин делал пометки; первые два получили просимое, Михалков тоже, с добавлением дачи, автомобиля и сталинского благоволения.

Самое существенное из сталинских исправлений: вместо «Нам Ленин в грядущее путь озарил, Нас вырастил Сталин — избранник народа» вождь поставил: «И Ленин великий нам путь озарил, Нас вырастил Сталин — на верность народу». Не так существенно, но, видимо, Сталину нравилось править текст, чувствовать себя автором. Может быть, он считал, что в избрании народом не нуждается и не следует говорить об избрании в гимне. Несколько двусмысленно звучали слова о Ленине: великий то ли он, то ли путь. Но любая поправка, сделанная Сталиным, воспринималась как нечто гениальное и значимое.

Выбор текста был, вероятно, не случайным. Сталин знал Михалкова со средины 30-х гг. История с публикацией в «Известиях» стихотворения Михалкова «Светлане» («Ты не спишь, подушка смята» (по мифу оно напечатано в «Правде», в день рождения дочери Сталина). Михалков сочинил позднее целую историю: дескать у него была приятельница Светлана, он с ней заключил пари, что его стихотворение напечатают в «Известиях», а имена и даты рождения его приятельницы и дочери Сталина случайно совпали (см. книгу Е. В. Душечкиной «Светлана: культурная история имени». СПб., 2005?). Уже в то время Михалков заслужил репутацию карьериста и пролазы («И чего не доставало, Он тотчас же доставал. Из московских доставалов Самый главный доставал). Не следует забывать, что Михалков быстро делал карьеру. Он был не только поэтом и баснописцем официального толка, иногда с довольно подлыми баснями (например, „Крысы“ — сравнение уезжающих диссидентов с крысами, бегущими с корабля), но и одним из самых активных функционеров, руководящих литературой, главой Московского отделения ССП, затем всесоюзного. Его имя постоянно всплывало там, где речь шла о литературных травлях, наказаниях, проработках, о цензурных репрессиях. Большинство его „подвигов“ относилось к более позднему времени, но и в молодости Михалков был „парень не промах“. PS. Позднее Е. В. Душечкина несколько уточнила свою позицию, напечатав в интернетном сборнике „Габриэлиада. К 65- летию Г. Г. Суперфина“ статью „Предание не верит в случайности (Об адресате одной колыбельной)“. Aвтор повторяет свои доводы, изложенные в книге, убедително доказывает, что в мифе о стихотворении „Светлана“ многое не соответствует действительности, что его сочинили недоброжелатели Михалкова, завидующие росту его влияния, желающие опорочить писателя, всегда верно служившего советской власти. Но и Михалков, его близкие, опровергая своих обличителей, создают свой миф, далекий от реальных фактов. Как признает и сам Михалков, жизнь его, после публикации „Светланы“, резко изменилась: его вызывали в ЦК КПСС, „ответственный товарищ“ сказал ему, что его стихотворение понравилось Сталину. Михалков объясняет это случайным совпадением имен: „Мог ли я подумать“. Но в такие случайности, превратившие малоизвестного, невлиятельного, второстепенного детского писателя в одного из самых главных лиц советской литературы, верится с трудом… О чем и идет речь в названии и окончании статьи Душечкиной: «Но, как завершается один из рассказов об истории колыбельной „Светлана“„предание<…> не верит в случайности“ (20.07. 08).

В январе 2007 г. в Тарту проходил международный симпозиум „Постсоциалистический анекдот“. Исследователь С. Неклюдов (Москва) делал на нем доклад „Происхождение анекдота: 'Муха-цокотуха' под судом советских вождей“. Рассказ о том, как в анекдоте с течением времени меняются авторы „Мухи-цокотухи“. Сперва это Чуковский — реальный автор, затем Чуковский и Михалков, в конце — один Михалков („А о Чуковском забыли“): „Здесь, очевидно, актуализуются <…> черты, устойчиво приписываемые в писательской среде Михалкову, составляющие его фольклоризированный образ: Михалков — плагиатор, придворный гимнотворец, переделывающий свои произведения в угоду меняющейся политической конъюнктуре; циничный карьерист, в первую очередь адресующий свои тексты власти и тем достигающий своих целей“. Неклюдов говорит о том, что история создания гимна — „одна из центральных в михалковском 'анекдотическом эпосе' <…> В предложении 'мухи-цокотухи' поочередно Сталину, Хрущеву, Брежневу, Горбачеву, Ельцину и Путину <…> можно усмотреть фарсовую редакцию сюжета о неоднократной конъюнктурной переработке гимна“.

Выббрал Сталин и мелодию. Всем композиторам было предложно написать музыку на слова гимна. Заключительные прослушивания были организованы в Большом театре. Каждый гимн звучал сначала в исполнении хора Краснознаменного ансамбля песни и пляски Красной Армии под управлением композитора и сталинского любимца, профессора Московской консерватории, народного артиста СССР, генерал-майора А. В. Александрова, затем оркестра Большого театра и в заключение хора вместе с оркестров. Кроме гимнов-претендентов для сравнения исполнялись „Интернационал“, „Марсельеза“, британский гимн и даже строго запрещенный российский гимн «Боже, царя храни!». Мероприятие получилось масштабное и помпезное. В нем участвовали и члены Политбюро. Позднее Шостакович вспоминал, что думал в этот момент с тоской: «Хорошо бы мой гимн приняли. Была бы гарантия того, что не посадят». Один из ведущих певцов Большого театра позднее утверждал, что гимны Шостаковича, Прокофьева и Хачатуряна не произвели на комиссию благоприятного впечатления. С. Волков, автор книги об отношениях Сталина и Шостакоовича, считает другое. По его словам, Сталин сразу обратил внимание на гимны Шостаковича и Хачатуряна (они даже написали один совместный гимн, специально по заказу вождя). На обсуждении Сталин выделил Шостаковича и Хачатуряна: он слышит в их гимнах что-то свое, оригинальное; у остальных получились большей частью традиционные марши. Но гимн, по мнению вождя, в первую очередь, должен сжато выражать политическую установку партии, легко запоминаться и быть удобным для исполнения; новый гимн должны понимать все — «от пионеров до пенсионеров». Поэтому Сталин выбрал музыку еще довоенного торжественного «Гимна партии большевиков» Александрова. После одного из прослушиваний с авансцены объявили: «Шостаковича и Александрова просят в ложу». Там Сталин сказал, обращаясь к Шостаковичу: «Ваша музыка очень хороша, но, что поделать, песня Александрова более подходит для гимна по своему торжественному звучанию». Затем он повернулся к своим соратникам (в ложе было человек десять-пятнадцать): «Я полагаю, что следует принять музыку Александрова, а Шостаковича…» (тут он сделал паузу; Шостакович позднее признавался, что готов был услышать: «а Шостаковича вывести во двор и расстрелять»). Но Сталин после паузы произнес: «а Шостаковича — поблагодарить» (Волк 49–58).

Конечно, все приняли решение Сталина. Музыка Александрова, бывшая уже в употреблении, использованная прежде, постановлением правительства была провозглашена государственным гимном, как и еще два раза в будущем.

Происходит «обмывание гимна». Очень торжественно. К накрытому столу пригласили всех членов Политбюро. Великое событие «обмывали» до 5 утра. Михалков читал «Дядю Степу». По его словам, Сталин «смеялся до слез». А 1-го января 44 г. новый гимн впервые исполнен по радио, в оркестровке Рогаль-Левицкого. Громов подробно описывает происходящее. На пиру, между прочим, Сталин заявил, что он не любит дирижера Н. Голованова из-за его антисемитизма. Во время приема вождь трижды повторил эти слова, фиксируя на них внимание: «вредный и убежденный антисемит» (Гро м? 43–48). Защищая Голованова, музыканты, видимо, владели какой-то информацией, заставляющей их сомневаться в искренности Сталина. Трудно объяснить мотивы сталинского высказывания. В всяком случае, оно не соответствовало реальности (не случайно многими подчеркивалось, что новый гимн «истинно русский»). Слова Сталина об антисемитизме звучали в данной ситуации парадоксально, но вообще он любил такие «пикантные штучки».

На самом деле к этому времени правительственный антисемитизм начинает вырисовываться довольно четко. На передний план всё яснее выдвигается русская идея. Игра с ней начинает звучать уже в докладе Сталина 6 ноября 41 г., первом его военном докладе. Сталин призывает к непримиримой борьбе с фашистскими захватчиками, говорит о неминуемости конечной победы над ними и, акцентируя на этом внимание, обращается к великой традиции русской нации. В дальнейшем именно русское начинает все более выделяться, а понятия фашистского и немецкого постепенно все более сливается, хотя неоднократно подчеркивается, что их нельзя отождествлять («Убей немца!»). Русское национальное начало все более подчеркивается, что сочетается с ростом антисемитизма. В августе 42 г. Агитпроп (Александров) подал секретарям ЦК Маленкову, Щербакову, Андрееву докладную записку, вряд ли не санкционированную Сталиным. По мнению Агитпропа, в течение ряда лет во всех областях культуры извращается национальная политика партии. В итоге, «в управлениях Комитета по делам искусства и во главе учреждений русского искусства оказались нерусские люди (преимущественно евреи)», «во многих учреждениях русского искусства русские люди оказались в нацменьшинстве» (Гро м? 49). В Записке приводился ряд примеров, подтверждающих основной тезис, высказанный в ней (положение в Большом театре, в Московской и Ленинградской консерваториях, в Московской филармонии, в музыкальной критике, в отделах искусства многих газет). О кино подобных записок вроде бы не было, но начальство тоже считало положение в нем неблагоприятным. Все отчетливее ощущается заигрывание с «русской идеей». В конце 42 — начале 43 г. возникает проект переименования «Мосфильма» в «Росфильм», и не только о формальном переименовании. Конкретные кадровые изменения по национальному признаку коснулись едва ли не всех киностудий страны (Гро м? 50).

Письмо режиссера М. Ромма (художественного руководителя Кинокомитета) Сталину (год 43?) о разброде и упадке, в которых ныне находится кинематография. Автор связывает это с кадровой политикой Большакова. Все вопросы решаются помимо него (Ромма). В таком же положении находятся художественные руководители ряда киностудий: Эрмлер, Трауберг, Райзман. По словам Ромма, жалуется и Козинцев: за последние месяцы перемещено 15–20 крупных работников, что необъяснимо никакими политическими и деловыми соображениями; все снятые работники оказываются евреями, а заменяются они не-евреями.

Сталин отмежевывается от происходящего, объясняя его антиеврейскими тенденциями в руководстве Комитета по делам кинематографии, но, естественно, ничего не предпринимая. Ромм обращается к Большакову, тот по сути не скрывает антиеврейской направленности изменений. Тогда Ромм обращается в ЦК…, к Александрову. А у того уже находится письмо Ромма к Сталину, все исчерканное синим карандашом, с восклицательными и вопросительными знаками. В конце письма сталинская резолюция, одно слово: Разъяснить. И Ромму, видимо, разъяснили. Позднее он говорил, что не помнит, что. Вероятно, ему не хотелось возвращаться к этому эпизоду (Гром 352). Люди, хорошо знавшие Александрова, утверждали, что тот был не антисемитом, но типичным партийным функционером сталинской выучки, без колебаний выполняющим приказания начальства, тем более самого Сталина. Ромм об Александрове вспоминает без злости, называет «вежливым человеком». В результате Александров обещал Ромму вернуть на Мосфильм некоторых гонимых режиссеров. Идею переименования «Мосфильма» в «Росфильм» спустили постепенно на тормозах. Несколько смягчили в сфере кино антисемитские тенденции. Евреи — ведущие режиссеры продолжали ставить фильмы, получать за них ордена, Сталинские премии. Пока начальство слишком далеко заходить не хотело. Видимо, были и разные тенденции. Не всем хотелось в еврейском вопросе солидаризоваться с фашистами, с которыми шла война. Но в руководство искусством выдвигали большей частью только русских. Кадровая политика проводилась прежняя, та, которая вызвала возмущение Ромма (Гром 352-53).

В конце июля 43 г. видный военный журналист Д. Ортенберг освобожден от должности главного редактора «Красной звезды». Он вспоминал позднее разговор с Щербаковым за несколько месяцев до увольнения: у вас в редакции слишком много евреев, надо провести сокращение. Ортенберга назначили начальником армейского политотдела одной из армий Юго-Западного фронта, т. е. на весьма значительную должность, но она была существенным понижением, хотя и не страшным (Гро м? 53).

В ноябре 43 г. Александрову докладывают, что смещен директор Московской консерватории А. Гольденвейзер. Большаков сообщает, что Эйзенштейну отказано в просьбе утвердить на роль княжны Ефросинии Ф. Раневскую (в фильме «Иван Грозный»). Позднее Большаков утвердил на эту роль С. Бирман, вероятно решив, что вторичный отказ будет слишком явным проявлением антисемитизма. Пока видимость еще соблюдали, антисемитизм официально осуждался партией (вернее, соблюдалась видимость осуждения) (Гро м? 53–55).

Евреями дело не ограничивалось. В марте 43 г. принято постановление о Сталинских премиях за 42 г. Сталинград — триумфальное событие, поворот в войне. И присуждение премий связано с этим триумфом. Что не мешало «завинчиванию гаек». Возвращение к прежнему, к 30-м годам. 3 апреля 43 г. в газете «Литература и искусство» помещена редакционная статья «За великую литературу великого народа»: критика второстепенных писателей, но, видимо, и подготовка к более масштабным обвинениям. Сообщение о творческом совещании в ССП, прошедшем, судя по изложению, в напряженной обстановке. Как ярый боец за партийную идеологию на нем активно выступает Н. Асеев. Он осуждает многих писателей, которым не достает чувства ответственности перед народом (критикует «Василия Теркина» Твардовского, лирику и пьесу «Жди меня» Симонова). Но Асеева и самого начинают «прорабатывать». Передовая 3 апреля в газете «Литература и искусство» — как бы введение в последующую литературную политику, но конкретных репрессий, партийных решений пока не последовало.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава 19 Вторая мировая война, часть первая

Из книги Англия и Франция: мы любим ненавидеть друг друга автора Кларк Стефан

Глава 19 Вторая мировая война, часть первая Ни слова о ДюнкеркеСублимированная французская версия Второй мировой войны выглядит примерно так…В 1940 году немцы хитростью проникли за линию Мажино. В Дюнкерке они опрокинули в море слабаков англичан, а потом временно


Глава 20 Вторая мировая война, часть вторая 

Из книги Англия и Франция: мы любим ненавидеть друг друга автора Кларк Стефан

Глава 20 Вторая мировая война, часть вторая  Защищая Сопротивление… от французовЕще со времен фиаско в Дакаре бритты предупреждали де Голля об утечке информации, но его люди в Лондоне упорно отрицали возможность расшифровки их кодов. Вот почему практически с самого


Часть вторая МИРОВАЯ ВОЙНА 1914–1918 годов

Из книги Решающие войны в истории автора Лиддел Гарт Бэзил Генри

Часть вторая МИРОВАЯ ВОЙНА 1914–1918 годов ПРЕДИСЛОВИЕ Когда эта книга впервые появилась в черновом виде, я воздержался от включения в нее каких-либо исследований по теме войны 1914–1918 годов, чувствуя, что, хоть и имеется в избытке материал из архивов или личных свидетельств,


Часть вторая Мировая война 1914–1918 годов

Из книги Решающие войны в истории [litres] автора Лиддел Гарт Бэзил Генри

Часть вторая Мировая война 1914–1918 годов Предисловие Когда эта книга впервые появилась в черновом виде, я воздержался от включения в нее каких-либо исследований по теме войны 1914–1918 годов, чувствуя, что, хоть и имеется в избытке материал из архивов или личных свидетельств,


Часть вторая ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА

Из книги Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911—1920 [litres] автора Литтауэр Владимир

Часть вторая ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА


Часть вторая Мировая империя

Из книги Краткая история Турции автора Стоун Норман

Часть вторая Мировая империя Мехмету Завоевателю был всего двадцать один год, когда на белом боевом коне он въехал в захваченный Константинополь. Он обладал теми же качествами, что и молодой Наполеон – способностью к мгновенной концентрации, прекрасным пониманием


ЧАСТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА ПЯТАЯ

Из книги В поисках пропавших колен Израиля автора Кандель Феликс Соломонович

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА ПЯТАЯ Евреи Франции. Евреи Англии. Кровавые наветы. "Навели враги ложь на меня". Осквернение гостии. Ожидание прихода Мессии. Первое авторское отступление. Мессия из рода Йосефа. Мессия из рода Давида. Сыны света и сыны тьмы. "Что Ты насел на Свой народ?.."


Часть вторая. Неизвестная мировая война

Из книги Крым. Военная история [От Ивана Грозного до Путина] автора Верхотуров Дмитрий Николаевич

Часть вторая. Неизвестная мировая война Есть ли в истории неизвестная мировая война? Вопрос может показаться странным в свете всем хорошо известной хронологии мировых войн ХХ века: Первой мировой 1914–1918 годов и Второй мировой 1939–1945 годов. Однако, такая неизвестная


Часть первая. «ВТОРАЯ МИРОВАЯ — ТРЕТЬЯ ПЕРЕЗАГРУЗКА»

Из книги Гитлеровская Европа против СССР. Неизвестная история Второй Мировой автора Шумейко Игорь Николаевич

Часть первая. «ВТОРАЯ МИРОВАЯ — ТРЕТЬЯ ПЕРЕЗАГРУЗКА» Глава 1. ЗАРОЖДЕНИЕ ГЛАВНОЙ ТЕМЫ КНИГИ И НЕКОТОРЫЕ ТОМУ ВНЕШНИЕ ПОВОДЫ По сложившейся традиции в Европе широко празднуются годовщины (кратные десяти) открытия Второго фронта. В 2004 году на 60-летие Россия была


ЧАСТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА ПЯТАЯ

Из книги Земля под ногами. Из истории заселения и освоения Эрец Исраэль. С начала девятнадцатого века до конца Первой мировой войны автора Кандель Феликс Соломонович

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА ПЯТАЯ Погромы в России 1881–82 гг. Общества Хиббат Цион‚ переосмысление целей и идеалов.Основание Ришон ле–Циона. Билуйцы. Основание Гедеры.1Первого марта 1881 года в Петербурге был убит российский император Александр II . Сразу же после покушения в


Глава пятая. Вторая мировая. (1939–1945) (Часть первая)Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин

Из книги Из истории русской, советской и постсоветской цензуры автора Рейфман Павел Семенович

Глава пятая. Вторая мировая. (1939–1945) (Часть первая)Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин И первый маршал в бой нас поведет И на вражьей земле мы врага разгромим Малой кровью, могучим ударом Идет война народная, Священная война Россия, кровью умытая Цена Победы. Миф


Часть 1 АКЦИЯ «ВТОРАЯ МИРОВАЯ»… «ПРАВДЮКИ» О ВОЙНЕ

Из книги Дело: «Злобный навет на Великую Победу» автора Бушин Владимир Сергеевич

Часть 1 АКЦИЯ «ВТОРАЯ МИРОВАЯ»… «ПРАВДЮКИ» О ВОЙНЕ Вот как совпало! Один за одним я получил два замечательных подарка. Писатель B. C. Геманов, в прошлом моряк-подводник, прислал мне из Калининграда только что вышедшую там свою книгу-исследование «Александр Маринеско», а за


Часть пятая. ВТОРАЯ ПУНИЧЕСКАЯ ВОЙНА.

Из книги История военного искусства автора Дельбрюк Ганс

Часть пятая. ВТОРАЯ ПУНИЧЕСКАЯ ВОЙНА. ВВЕДЕНИЕ  Вторая Пуническая война сделала эпоху в истории военного искусства. До нее мы могли лишь принципиально установить тот факт, что из общей формы фаланги гоплитов выделилась первая могучая ветвь римской, иначе говоря,