А. В. Трофимчик Меры по ликвидации оппозиционных настроений и антисоветской деятельности в школах западных областей БССР (1939–1941)[578]

Действия советской власти в отношении враждебных проявлений в сфере школьного просвещения[579] имели характер «кнута и пряника». Несомненно, большевики хотели, чтобы население присоединенных территорий проявляло лояльность к их политике, и, искренне веря в сталинскую программу развития социализма, не всегда могли объяснить отсутствие симпатий к их действиям. Чтобы исправить ситуацию, большевики использовали различные приемы задабривания населения, причем, не всегда эффективные. Так, например, не только на производстве, но и в сфере образования стали вводить социалистическое соревнование, рассчитывая при этом не только на энтузиазм участников, но и на их определенную материальную заинтересованность в виде премий, подарков, экскурсий, путевок на отдых и т. п. Кроме того победителей ждал почет со стороны власти (грамоты, медали, ордена) и слава в обществе (их портреты тиражировались в газетах различного уровня, висели на досках почета). Применялись и такие рычаги как продвижение по службе, быстрая карьера, преференции при распределении путевок в лагеря и поступлении в учебные заведения, которые получали активисты пионерского и комсомольского движения.

Метод «пряника» помогал далеко не всегда, и поэтому широко применялся «кнут» — та или иная форма репрессий и жесткого контроля со стороны органов власти. Более того, даже практическая лояльность человека к Советам не обязательно являлась условием его неприкосновенности и отсутствия наблюдения за ним. Размах репрессий установить труднее, чем масштабы антисоветских настроений и деятельности. Большевики оставили в общедоступных архивах лишь часть материалов, которую можно сравнить с вершиной айсберга. Однако даже имеющиеся данные позволяют представить общую картину борьбы советской власти с явными и потенциальными противниками.

В первую очередь советская власть приступила к выявлению враждебных элементов на присоединяемых землях, в том числе потенциально. Во многих случаях это не составляло труда. Те, кто воспринимали большевиков в качестве агрессоров наравне с нацистами не скрывали своего негативного отношения к советизации и были готовы вести с ними активную борьбу. Однако большая часть населения антисоветские настроения открыто не проявляла. Для выявления потенциально враждебных элементов была снаряжена целая армада служащих НКВД. Причем сбор информации проводился как кадровыми сотрудниками, так и через оперативно созданную плотную сеть секретных агентов (сексотов). Для разработки антисоветского элемента среди учительства и учащихся старших классов вербовались «секретные осведомители». В Лиде, например, действовали 10 осведомителей и 3 агента. Согласно документам, этими «осведомителями», доносившими на своих товарищей, являлись сами школьники.

Поскольку учебные заведения были одним из важнейших рычагов советизации, большевики уделяли им особое внимание, тщательно следил и за настроениями учителей. Неблагонадежные именовались «особами, не гарантирующими коммунистическое воспитание».

Фактически уже с 17 сентября 1939 г. началась физическая ликвидация антисоветски настроенных учителей и учащихся. Первыми пострадали те, кто с оружием в руках выступил против прихода Красной армии.

О жестокости некоторых боев свидетельствует следующий пример. Красноармейцы-«освободители» не щадили не только взрослых противников, но и детей. Свидетельница событий Г. Липиньская вспоминала: «На одном из танков вижу распятого мальчика — тринадцатилетнего Т. Ясиньского, который пробовал бутылкой поджечь танк». Есть сведения, что в Гродно были расстреляны 20 учеников, защищавших Дом стрельца (патриотической организации), причем замечено, что исполнителями казни были не солдаты Красной армии, а уже сотрудники НКВД. Это была не единственная подобная акция в городе по уничтожению оказавших сопротивление учеников и учителей. Особое внимание советских карателей притягивали харцеры — ученическая молодежь польской патриотической организации. По словам местного жителя В. Новицкого, еще в сентябре 1939 г. группы детей в возрасте 10–15 лет по 15–20 человек под вооруженным конвоем уводились из города в лес на расстрел[580]. Следовательно, во многих случаях школьная молодежь погибала не в боях, а при захвате в плен. Вместе с тем, подобные воспоминания требуют скрупулезной верификации при введении их в научный оборот, так как их носители в силу обиды на советскую власть нередко склонны гиперболизировать ее пейоративность.

Пленных продолжали уничтожать и в дальнейшем. Только в трех лагерях для военнопленных из офицеров резерва было убито 832 учителя и преподавателя. Судя по всему, цифра касается выходцев со всех восточных «кресов», на долю же территории, присоединенной к БССР, можно предположить, приходится около 400 человек. Белосточина потеряла таким образом 64 педагога[581].

Наиболее оперативно репрессивная машина развернулась на землях Виленщины, которые передавались Литве. По сообщению народного комиссара НКВД Белоруссии, которое сохранялось под грифом «совершенно секретно», «по городу Вильно на 5 октября этого года установлены 253 (! — А. Г.) общественные организации с полными установочными, характеризующими данными (название, время создания, фамилии руководителей, местонахождение и характеристика деятельности их)», в том числе «Союз польских учителей». Нещадно отнеслись большевики и к белорусской интеллигенции, арестовав самых активных на специально созванном собрании, на которое белорусские националисты доверчиво пришли[582].

На остальной присоединенной территории такого «цейтнота» не было, что позволило проводить процесс перетряски и фильтрации педагогических кадров не так резко, но и не настолько тихо, чтобы его не заметить. В советских исторических исследованиях по этому поводу старались ограничиваться общими фразами, не раскрывающими всей полноты проблемы. Сообщалось лишь, что реакционные «старые кадры» усложняли «проведение в жизнь мероприятий партии и правительства в деле культурного строительства и внедрения советской педагогики в системе народного просвещения» в западных областях Белоруссии в конце 1939 г

Основная масса арестов среди педагогов на территории Западной Белоруссии пришлась на первый учебный год. В первую очередь арестовывали тех, кто считался наиболее опасным для советской власти — социально активных, заметных, влиятельных, таких, как, например, директора гимназий. Не всегда пользовались доверием у большевиков и лишенные должностей во II Речи Посполитой учителя-белорусы, получившие осенью 1939 г. работу, в том числе и на руководящих должностях. Они также оказались «под присмотром» властей и подвергались арестам, как, например, руководитель Крынского районо Н Чернецкий. Впрочем, последнему удалось из-под ареста сбежать.

Как правило, потенциально опасные, по мнению представителей новой власти, ставились на учет и брались в «агентурную обработку» — первый этап на пути к аресту. Волна арестов захлестнула белорусскую интеллигенцию: сотни учителей так и не успели развернуть педагогическую деятельность в реорганизованной школе, в которой многие из них надеялись вести обучение на родном языке. Наибольшие потери понесло польское учительство, и в результате стала ощущаться нехватка компетентных кадров для польскоязычных школ. Не обошли своим вниманием силовые органы и иные национальные школы. Так, в июне 1941 г. и без того испытывающие острую нехватку специалистов украинские школы недосчитались 30 арестованных учителей[583]. Подозреваемых работники НКВД забирали не только ночью. Часто вызывали учителей в районо и там арестовывали. Некоторых такая участь постигала прямо на уроках. К этому стоит прибавить учителей, осужденных за нарушение трудовой дисциплины в соответствии с указом от 26 июня 1940 г, каравшего даже за опоздания[584].

Советская историография умалчивала факты арестов «неблагонадежных» школьников. В то же время в одной только гимназии Августова было арестовано 40 учащихся, среди которых были 12-13-летние подростки. В назидание другим нередко устраивали «показательные» суды, которые чаще всего выносили наказания в виде лишения свободы от 5 до 10 лет в исправительно-трудовых лагерях за проступки, несоизмеримые с наказанием. Так, в Лиде 12 гимназистов и их педагогов были арестованы, а еще 5 объявлены в розыск за то, что во время торжественного заседания, посвященного годовщине Октябрьской революции, кто-то рассыпал в зале порошок с аммиачным запахом[585]. Однако даже строгие меры не пугали молодежь. В Ломже при проведении процесса по подобному делу возникла стихийная манифестация под окнами суда. Следует отметить, что и несовершеннолетние иногда приговаривались к смертной казни. В той же Ломже уже на втором «показательном» суде были три подобных случая. Однако впоследствии мера наказания была изменена на 10 лет лишения свободы: видимо, подобные процессы были, прежде всего, средством устрашения населения. Но активность молодежи не падала, и аресты продолжались. Установить даже приблизительную цифру арестованных школьников невозможно. Имеющиеся данные позволяют предположить, что речь идет о сотнях осужденных несовершеннолетних в Западной Белоруссии. Многие школьники задерживались на несколько суток. Следует отметить, что за провинности детей арестовывали и их родителей. Бывали случаи, когда у детей спрашивали, говорят ли им родители молиться, и при положительном ответе забирали отца или мать в заключение. С организованным подпольем, включавшем и молодежные ячейки, шла вооруженная борьба, в которой были человеческие жертвы.

Практически сразу же стало очевидным, что одними арестами нельзя навести «большевистский порядок». Сами силовые органы признавали, что иной раз могли лишь частично ликвидировать подпольные структуры, подобные организации школьников в Пружанах. Поэтому стал применяться метод депортаций населения. НКВД готовил «списки на высылку национально-сознательных и всех классово-ненадежных элементов занятой территории», куда, безусловно, попадали подозрительные или тем более настроенные против Советов учителя. Особенно много учительства было вывезено во время одной из волн депортаций (в апреле 1940 г.). По некоторым подсчетам, только из бывшего Белостокского воеводства было депортировано около 300 учителей, большинство из которых (263 человека) ушли из жизни в местах ссылки К этим данным необходимо прибавить репрессированных учителей-офицеров резерва. На размеры акции по депортации повлияла кампания, развернутая после постановления Совета народных комиссаров от 22 апреля 1940 г., касающегося состояния школьных педагогических кадров «под углом их атеистического отношения к религии» По мнению А. Бобовика, подобными мерами обеспечивалась необходимая квалификация учителей для работы в следующем учебном году[586].

Выселение классово чуждых и ликвидация вражеских элементов напугала учителей, заставила надеть «маску лояльности», хотя, по мнению власти, взглядов своих они не изменили[587]

Белорусская историография, после исследований А. Хацкевича, оперирует данными о как минимум 120 тыс. депортированных из западных областей БССР. Польские историки в своих расчетах приводят цифры в три-четыре раза большие. Причем говорится, что число детей не старше 16 лет, депортированных из западных областей Белоруссии и Украины, доходило до 140 тыс. Соответственно, на белорусскую долю припадает около 50 тыс. детей, которых вывозили вместе с семьями. В любом случае размах депортаций, направленных на элиминацию антисоветского элемента, был велик, и поставленные задачи были частично выполнены. Следовательно, меры, предпринятые советской властью для контроля в отношении учителей, по своей жесткости не шли ни в какое сравнение с дискриминацией учительства во II Речи Посполитой, что не могло не вызвать различного рода реакций со стороны педагогов.

Большевистские репрессии в системе образования имели не только открытый, но и латентный характер. Цели их были одинаковыми — скорейшая советизация просвещения. Однако методы осуществления различались. Дифференциацию мероприятий советской власти наглядно отражает схема, составленная на основе проведенного анализа (рис. 1).

Широкое распространение приобрели случаи увольнения преподавателей и исключения учащихся. Сам факт, что педагог работал в «буржуазной» школе, вызывал подозрение. А если ситуация осложнялась отсутствием рабоче-крестьянского происхождения, не говоря уже о малейших про явлениях антисоветизма, учителя однозначно увольняли. Особенно массовые увольнения-чистки происходили в 1939/1940 учебном году, что негативно сказывалось на качестве учебного процесса. По Барановичской области недопущенных к работе в реорганизованной школе оказалось около 200, по Брестской — до 250 учителей. Вместо тех 250 «учителей, из коих подавляющее большинство были выходцы из чиновников, духовенства, купцов, помещиков и кулаков», были «назначены на работу бывшие безработные учителя, бывшие политзаключенные и революционно настроенные».

Такие радикальные меры вскоре принесли результат и дали основания органам советской власти рапортовать, что «за время после реорганизации школ города (Гродно — А. Т.) и перехода их на советские программы преподавания, партийные и советские организации города оказали помощь школам в наведении большевистского порядка, парторганизация сплотила учительский коллектив, значительно очистила его от враждебных элементов». Таким образом, уж в первый учебный год силовыми методами представители власти в основном «разобрались» с проблемой тех педагогических кадров, которые достались им в наследство от II Речи Посполитой: часть их была репрессирована (количество элиминированной польской интеллигенции в западных областях БССР, по некоторым оценкам, составляет 80 %), а большинство остальных этим запугано.

Ситуация с педагогическими кадрами в Западной Белоруссии в 1939/1940 учебном году привлекла внимание партийных властей БССР «Перестраивая школу, — признавалось в письме ЦК КП(б)Б “О недостатках в работе партийных и советских органов в западных областях Белоруссии”, - партийные организации много сделали для того, чтобы очистить учительский состав школ, в частности польских, от националистических, контрреволюционных элементов. Однако, при этом в некоторых районах стали проявлять огульное недоверие и увольнять большинство поляков-учителей из школ, хотя к этому не было оснований. Очищая школы от враждебных элементов, партийные организации обязаны были отличить врагов от честных и преданных людей и не допускать огульного подхода и необоснованного увольнения с преподавательской работы людей, ничем себя не скомпрометировавших и искренне стремящихся работать на благо нашей родины. Особо нетерпимыми являются действия некоторых работников, сводящиеся к ограничению прав польского населения на пользование польским языком». Поэтому при массовом увольнении педагогов польских школ в начале 1940/1941 учебного года в некоторых районах Белостокской области райкомы КП(б)Б критиковались за нежелание заниматься «кропотливой работой по индивидуальному изучению, воспитанию и выращиванию» педкадров из местного населения; приказано было их устроить назад и в дальнейшем при увольнениях и перемещениях учителей сохранять индивидуальный подход. После прозвучавшей со стороны ЦК КП(б)Б критики, политика в отношении учительства Западной Белоруссии стала более мягкой и рассудительной, причем некоторые из уволенных (конечно, далеко не все) сумели возвратиться на работу. В Белостокской области обратно устроились в школах лишь 17 человек. Там же «в процессе исправления ошибок» 318 местных учителей были выдвинуты на руководящую работу: заведующими районо — 4 человека, инспекторами районо — 30, заведующими райпедкабинетами — 7, директорами школ — 277. Такие действия, с одной стороны, свидетельствуют о повышении доверия к местным педагогам, а с другой — о надежном контроле за педагогическими кадрами, их настроениями. К причинам такого «потепления», как предполагают польские исследователи, стоит отнести и капитуляцию Франции — союзника Польши, поскольку, таким образом, исчез один из каналов материальной и моральной подпитки польского патриотического подполья.

Отсутствие проявлений антисоветских настроений не означало прекращения надзора за благонадежностью учителей. Особенно скрупулезно контролировали учителей школ приграничных районов, состоявших на особом учете. Секретарь Малоритского РК КП(б)Б, несмотря на то, что этот район не был обеспечен педкадрами даже наполовину, в июне 1940 г. сообщал, что из 54-х работающих в школах учителей 24 (! - А. Т.) необходимо освободить из-за несоответствия своему назначению («классово-чуждые» или без педагогического образования). А среди педкадров Ломжинского региона антисоветскую деятельность, не говоря уже о настроениях, к началу 1940/1941 учебного года так и не смогли искоренить, «несмотря на значительную чистку учительского состава».

Хотя система всеобщего образования не позволяла выдворять учеников из школы в массовом порядке, но отдельные случаи исключения (за проявление антисоветских настроений) были[588]. Интересен пример протеста учеников против задержания в НКВД на два дня их товарищей, за которым последовали исключения из школы.

Репрессии коснулись и школ национальных меньшинств. С самого начала сеть школ формировалась таким образом, что обучение на белорусском, «еврейском», польском языке не сулило перспектив: в средних, средних специальных и высших учебных заведениях преобладало обучение на русском языке. При создании сети национальных школ не всегда учитывалась пожелания населения. Более того, в национальных школах, в том числе белорусских, часто не хватало квалифицированных учителей, и преподавание шло на «трасянке». Еврейские школы, численность которых заметно уменьшилась при советской власти, переводились с иврита на идиш[589]. Во многих школах дети-«восточники» в ультимативной форме предлагали местным учителям переходить в их присутствии на русский. К тому же в результате неадекватной кадровой политики учителей часто переводили из одной школы в другую, не обращая внимания на их владение соответствующим языком.

Помимо перечисленных, к репрессиям можно отнести и другие мероприятия советской власти по советизации просвещения, имевшие насильственный характер:

• жесткое навязывание большевистской идеологии, как то проведение антирелигиозной кампании, в результате чего система образования фактически превратилась в средство индоктринации;

• различные ограничения, в том числе передвижений, выбора профессии и т. д.;

• упразднение прежних «буржуазных» политических партий и общественных организаций;

• мобилизация молодежи в школы трудовых резервов и на социалистические стройки;

• принудительное участие в социалистическом соревновании, в советских праздниках, демонстрациях, спортивных и военных мероприятиях;

• необходимость вступления в пионерскую, комсомольскую и партийную организации для обеспечения перспектив карьерного роста;

• расформирование учебных заведений, считающихся «очагами контрреволюции»;

• отсутствие адекватных условий для получения образования на родном языке (выселение национальных школ в худшие помещения, уничтожение польскоязычной литературы, в том числе учебников, дискриминация местных учеников и учителей при параллельном возвышении приезжих);

• контроль за «социально-чуждыми элементами», включая надзор за благонадежностью учителей.

Какие причины обусловили тот или иной вид репрессий, достоверно установить невозможно: для этого необходимо более тщательно исследовать документы НКВД. Очевидно, что важнейшей целью была оперативная советизация просвещения, и поэтому особое внимание уделялось проявлениям антисоветских настроений. Предпринятые действия принесли плоды, причем достаточно быстро. Однако «рецидивы антисоветизма» присутствовали, что вызывало крайнее неудовольствие советских властей. Органы НКВД по-прежнему находили среди учителей «врагов советской власти».

В Едвабновском районе на конец 1940 г. после того, как 13 человек были арестованы, 7 выселены. 18 отстранены от работы, во всяческих попытках противодействия коммунистическому воспитанию детей были уличены и поставлены на оперативный учет 26 учителей. Причем, как правило, подвергались репрессиям местные кадры, работавшие до сентября 1939 г., коих было всего 69 человек. Больше половины из них (38) к этому моменту уже были удалены из школы. С постановкой на учет цифра возрастала до 64. Таким образом, проявляется тенденция к тотальной элиминации педагогических кадров, работавших во II Речи Посполитой.

К весне 1941 г. антисоветская деятельность учащихся была во многом, хотя далеко и не полностью, подавлена. Даже в самых неблагонадежных польских школах «по данным на март 1941 г. была достигнута почти нормальная посещаемость во время религиозных праздников», в чем сыграло роль постановление ЦК КП(б)Б «О состоянии антирелигиозной пропаганды в западных областях БССР» от 10 февраля 1941 г.

Развернувшаяся антирелигиозная кампания, хотя и не смогла привить основной массе учеников атеистическое мировоззрение, дала результат в виде формального соблюдения минимальных требований, например, посещения школы во время религиозных праздников, прекращения антисоветских выступлений.

Таким образом, становление советской системы образования проходило в непростых условиях, что привело к появлению различного рода недостатков в организации учебного процесса. «Самый крупный недостаток в школьной работе города (Бреста — А. Т.) состоит в том, что учительские кадры сильно засорены чуждыми элементами» — полагали большевики. Советская власть, чтобы не просто укрепить свои позиции на приобретенных землях, а установить там тотальный диктат, прибегла к комплексу мер, в том числе и в сфере просвещения — от открытых репрессий (включая физическое устранение) до разной степени дискриминации и ограничений даже потенциальных антисоветских элементов.

Охват всех детей школьным обучением преследовал не только цель повышения образовательного уровня населения, но и должен был удовлетворить в последующем потребности государства в квалифицированной рабочей силе. Одновременно таким способом осуществлялся контроль за подрастающим поколением, не позволяющий наладить антисоветскую деятельность.

В заключение стоит подчеркнуть, что антисоветские выступления в школах сопровождались как непосредственными, так и превентивными мерами по их ликвидации. Советизация западных областей БССР отличалась оперативностью: за два года должны были быть достигнуты цели, к которым в восточной части республики шли с конца 1920-х годов. Однако полностью очистить Западную Белоруссию от антисоветского элемента так и не удалось, и репрессии были продолжены и после окончания Второй мировой войны.

Дифференциация репрессивных мероприятий советской власти в Западных областях Белоруссии в 1939–1941 гг.