Б. Е. Снапковский О советско-германском сотрудничестве при подготовке и осуществлении военной кампании СССР против Польши в сентябре 1939 года[140]

После восстановления в 1918 г. независимости Польши Советская Россия — СССР и Германия осуществляли между собой тесное геополитическое сотрудничество с целью ослабления, расчленения и, по возможности, ликвидации польского государства. Новый этап советско-германского внешнеполитического сотрудничества и даже взаимодействия в польских делах, что затрагивало интересы белорусов и украинцев в Польше и в СССР, наступил в конце 30-х годов. При этом А. Гитлер сначала пытался использовать Польшу в антисоветских планах.

Как отмечалось в меморандуме военного атташе Великобритании в Берлине Ф. Мейсон-Макфарлейна для британского МИД от 26 декабря 1938 г., немцы принуждали поляков к совместной военной акции против Белоруссии весной 1939 г. В случае их отказа они намеревались начать военную кампанию против Польши в более ранний срок. По словам британcкого дипломата, «в этой информации (которую он получил от литовского военного атташе в Берлине. — В. С.), по сути, нет ничего невозможного, хотя менее вероятным кажется то, что поляки будут готовы сейчас согласиться с таким немецким предложением. Однако следует заметить, что операции подобного рода были бы более выгодными для немцев либо накануне весеннего сева, либо поздним летом»[141]. В этом же документе говорилось о планах А. Гитлера напасть на Украину в следующем году и распространении сообщений о подготовке Германии к коммерческому проникновению на украинскую территорию с целью ее эксплуатации[142].

Последующие события показали, что Ф. Мейсон-Макфарлейн сделал очень верные выводы из полученной информации, сделав заключение: «а) Мы можем быть совершенно уверены в том, что в следующем году задумывается и готовится военная акция; <…> с) Гитлер, уверен в том, что интервенции с Запада не будет, и даже убежден (с моей точки зрения), что он достаточно силен для того, чтобы победить Польшу, не имея никакой оппозиции со стороны России При этом он рассматривает Украину как ограниченную цель; d) верно то, что Гитлер отказался от любых претензий на другие территории Польши. Однако он может легко спровоцировать военные действия с Польшей без того, чтобы сначала ворваться на польскую землю, и потом отказаться от своих слов[143].

О гитлеровских намерениях нападения на Польшу, ее раздела, создания «независимого государства Украины» сообщалось в письме анонимного английского германофила в британский Форин Офис, датированном концом декабря 1938 г.[144]. Относительно ближайших военных планов А. Гитлера в нем говорилось следующее: «Гитлер придумывает новые комбинации каждую неделю. Я только что получил из очень высокопоставленных источников верные, хотя и неполные, фрагменты его последнего плана «Походна Восток». Адольф Гитлер с непредсказуемой быстротой разорвал свою бывшую псевдодружбу с Польшей и решил поделить эту страну на части. Из 32-х миллионов жителей Польши только 19 миллионов останутcя в новой Польше. Девять миллионов должны быть инкорпорированы в независимую Украину, около двух миллионов возвратятся к Германии и около одного миллиона будут присоединены к Литве, включая жителей Вильно и окружающую его территорию. Это дополнение к Литве рассматривается как компенсация Ковно за планируемую утрату Мемеля, который литовское правительство согласно рассматривать в качестве плацдарма для определенных немецких действий следующим летом. Кроме Виленской области Польша должна потерять: 1) Галицию вглубь около 50 километров на север от Львова, включая восточные польско-украинские районы, 2) вернуть коридор Германии, который соединяет границу Рейха по реке Нейсе с юго-восточным углом теперешней границы Восточной Пруссии; восстановленный коридор возвращает Германии Бромберг и Граудэнс, но не город Торн, ту часть Верхней Силезии, которую Польша получила в результате соглашения 1921 года.

Эти изменения польской территории планируется осуществить одновременно с созданием нового государства Украины[145]. В деле выполнения выше названных планов Берлин не ждет сопротивления кроме тех стран, которым угрожает нападение. Вильгельмштрассе уверен, что британский премьер-министр оставит Германии свободу рук на Востоке и Юго-Востоке Европы…»[146].

Однако после того как польское правительство отказалось участвовать в нацистских приготовлениях против СССР[147], германская дипломатия сделала поворот на 180 градусов и выступила с инициативой улучшения отношений с Москвой, которая благосклонно была встречена советским руководством.

Значительный интерес с точки зрения того, как начиналось советско- германское стратегическое планирование их будущих действий против Польши, представляет выявленное автором в Архиве внешней политики Российской Федерации донесение поверенного в делах СССР в Германии Г. Астахова в НКИД СССР и его опубликованное письмо непосредственно народному комиссару иностранных дел В. Молотову, которые датируются соответственно 4 июля и 8 августа 1939 г.

В первом донесении сообщалось об анонимном письме, полученном советским посольством в Берлине с предложением от имени немецкого правительства разделить Польшу между Германией и СССР, взяв за основу довоенную российско-германскую границу с частичными изменениями в пользу Германии, которая удерживала бы за собой линию Варты и Литву. Отправляя копию этого письма в Москву, Г. Астахов отметил, что этот документ имеет непосредственную связь со слухами, которые распространяются в Берлине о советско-германских переговорах о разделе Польши, которые якобы уже начались. На его взгляд, подобные разговоры, как и отправляемое письмо, отражают общественные настроения, в которых заинтересована немецкая пропаганда по причинам, о которых нетрудно догадаться[148].

В письме В. Молотову от 8 августа Г. Астахов поделился своими впечатлениями относительно немецких предложений о разделе Восточной Европы. Он считал, что после подписания торгово-кредитного соглашения, которое уже не за горами, немцы выступят с далеко идущими политическими инициативами, касающимися «всех территориально-политических проблем, могущих возникнуть между нами и ими» «на всем протяжении от Черного моря до Балтийского». Советский дипломат, в частности, писал следующее: «Немцы желают создать у нас впечатление, что готовы были бы объявить свою незаинтересованность (по крайней мере политическую) к судьбе прибалтов (кроме Литвы), Бессарабии, русской Польши (с изменениями в пользу немцев) и отмежеваться от аспирации на Украину». Г. Астахов правильно спрогнозировал развитие событий и намерения немцев, когда высказал мысль о том, что они хотят достичь временной договоренности с СССР, чтобы нейтрализовать его в случае своей войны с Польшей.

Опубликованные в США документы германской внешней политики, которые охватывают период с 9 августа по 3 сентября 1939 г., свидетельствуют о том, что начало зондажа между Берлином и Москвой на предмет нормализации отношений относилось к 10 августа 1939 г., когда начальник департамента экономической политики германского МИД К. Шнурре подготовил меморандум о разговоре с Г. Астаховым, который состоялся в тот же самый день. По его словам, Г. Астахов получил инструкции подчеркивать, что советское правительство желает улучшения отношений с Германией. К. Шнурре ответил, что, приветствуя это, Германия, хотела бы знать, во-первых, позицию СССР по вопросу Польши, а, во-вторых, цели советского правительства в военных переговорах с Англией и Францией[149]. Немецкий дипломат особо отметил, что если бы СССР, как и Англия, выступил гарантом мегаломанских польских амбиций, то это было бы, конечно, плохим началом немецко-советских переговоров, учитывая результаты военных переговоров в Москве, что означало бы своего рода военный альянс против Германии с участием СССР[150].

Астахов проявил большой интерес к поставленным проблемам, однако не имел инструкций из Москвы обсуждать вопросы Польши и военных переговоров. Касательно польского вопроса он сказал, что сомнительно, чтобы он получил конкретный ответ из Москвы по этой «массивной проблеме». На этой стадии переговоров это напоминало бы ситуацию, когда телега была бы впереди лошади, поэтому невозможно поставить польский вопрос сразу и определенно на обсуждение. Астахов хотел бы узнать, какие немецкие решения польского вопроса можно было бы ожидать в ближайшие несколько дней, и каковы цели Германии относительно Польши. К. Шнурре избежал ответа на этот вопрос и сделал вид, что он не хотел бы придавать ему в какой-либо степени слишком большое значение[151].

12 августа Г. Астахов сообщил В. Молотову о новой беседе со Шнурре, резюмируя позицию Германии следующим образом: «Отказ от Прибалтики, Бессарабии, Восточной Польши (не говоря уже об Украине) — это в данный момент минимум, на который немцы пошли бы без долгих разговоров, лишь бы получить от нас обещание невмешательства в конфликт с Польшей».

14 августа К. Шнурре направил посольству Германии в Москве отчет о своем новом разговоре с Г. Астаховым. В нем сообщалось, что советское правительство было бы заинтересовано провести с Германией не только экономические переговоры, но и обсудить иные аспекты двусторонних отношений, касающиеся прессы, культурного обмена, Польши и ранее заключенных советско-германских договоров, переговоры по которым проходили бы в Москве. На вопрос Шнурре, какое значение придает советское правительство польскому вопросу, Астахов ответил, что он не получил специальных инструкций на этот счет, однако главным для него является указание действовать в решении поставленных задач «последовательно» (by degrees)[152].

В тот же самый день, 14 августа, министр иностранных дел Германии И. Риббентроп направил немецкому послу в Москву Ф. Шуленбургу инструкции, чтобы тот в разговоре с В. Молотовым утверждал, что идеологические разногласия не мешают сотрудничеству между Германией и СССР, так как между ними нет реального конфликта интересов. В инструкциях также подчеркивалось, что кризис в немецко-польских отношениях и английская политика неотложно требуют прояснения в советско-германских отношениях, и Риббентроп готов прибыть в Москву для обсуждения этих вопросов.

Хочу обратить внимание на то, что как Москва, так и Берлин, рассматривали польский вопрос как главный или один из главных, от совпадения или близости позиций по которому зависела нормализация советско-германских отношений. Об этом свидетельствует и известное послание А. Гитлера И. Сталину от 20 августа 1939 г., которое по указанию И. Риббентропа было передано Ф. Шуленбургом В. Молотову. В нем фюрер писал, что сущность дополнительного протокола, который хочет подписать советское правительство вместе с Договором о ненападении, сможет на месте определить только ответственное немецкое политическое лицо, посланное в Москву (пункт 4 послания). В 5-м пункте говорилось о том, что напряженность между Германией и Польшей стала нестерпимой, что было явным знаком для Сталина, чтобы тот готовился к скорой немецко-польской войне. В 6-м, последнем пункте отмечалось, что И. Риббентроп может приехать в Москву 22-го или, в крайнем случае, 23-го августа 1939 г.

Как известно, за советско-германскими переговорами очень внимательно и с обоснованными тревогой и обеспокоенностью следили в Польше. Сразу после заключения пакта Молотова — Риббентропа руководитель разведывательного пункта при польском консульстве в Минске майор Р. Протасовицкий (один из лучших польских разведчиков на территории СССР) письменно рапортовал в Варшаву, что «трактат содержит секретные военные и территориальные клаузулы, которые касаются прибалтийских государств, Польши и, возможно, Румынии»[153]. Срыв переговоров с английско-французской военной миссией, которая, по его словам, «уже фактически отдала Советам на откуп балтийские государства, принимая советское определение понятия об опосредованной агрессии», произошел в результате невозможности согласовать взгляды относительно Польши и в связи с тем, что Германия заплатила в этом вопросе большую цену, чем союзники.

Р. Протасовицкий писал также в рапорте, что в скорой войне Польши и, возможно, союзников против Германии, выступит и Советский Союз. Но не в формальном военном союзе с Германией, а самостоятельно, в собственных интересах и с конкретно обозначенными целями, учитывая необходимость считаться с антисоветской позицией советского общества и Коммунистического Интернационала. В этом рапорте он определял срок вооруженного выступления СССР именно «в момент, как только вырисуется стратегическое разрешение на польско-немецком фронте», добавляя, что в связи с этим следует ждать срочного выхода СССР из конфликта с Японией[154].

В обзорах английской печати, составленных Вторым западным отделом НКИД СССР, пересказывались сообщения газет о советско-германских переговорах. Московский корреспондент газеты «News Chronicle» В. Бартлет писал 23 августа 1939 г. в статье «Задача Риббентропа в России» о том, что сами немцы были удивлены подписанием пакта Риббентропом, который в 1936 г. заключил Антикоминтерновский пакт[155]. На следующий день В. Бартлет, комментируя 3-х часовую встречу Риббентропа с Молотовым, отмечал: «Советские круги твердо уверены, что советско-германское военное сотрудничество невозможно». Согласно его мнению, решение СССР подписать пакт уже усилило Германию и ослабило Польшу. Однако если Россия сделала оговорку в пакте относительно Польши, а Германия ради дружбы с Россией согласилась признать эту оговорку, то тогда войны не будет, заключал британский журналист. В этом предложении, как можно заметить, содержатся догадки о каких то тайных «оговорках» в пакте, которые на самом деле оказались дополнительным секретным протоколом.

«Manchester Guardian» писала 24 августа, что Риббентроп в Москве якобы предложил советскому правительству сотрудничество с Германией в вопросе о разделе Польши. Однако далее газета высказала предположение, что вряд ли Сталин и Молотов согласятся рассматривать пакт о ненападении в таком свете. 25 августа в статье корреспондента этой газеты выражалось сомнение в обсуждении вопроса о разделе Польши на переговорах в Москве, однако утверждалось, что СССР и Германия могли договориться относительно пропорционального раздела сфер влияния в польском вопросе. Также отмечалось, что СССР будет стоять в стороне, когда Германия нападет на Польшу.

«Daily Telegraph» 23 августа писала в передовой статье, посвященной советско-германскому пакту, что СССР предоставляет Германии свободу действий в Польше. Заключение пакта меняет в худшую сторону международное положение. Поляки остаются спокойными и решительными, хотя они имели очень мало надежд на поддержку со стороны СССР и не верили в его искренность, заключала газета.

В статье «Daily Telegraph» от 25 августа «Советы хотели ввести войска» сообщалось об англо-франко-советских военных переговорах в Москве, на которых представители Англии и Франции якобы спросили у членов советской миссии о стремлении СССР обеспечивать Польшу боеприпасами и держать в боеготовности Красную армию на границе. Советская делегация, по утверждению корреспондента, ответила: «Немедленно после начала войны оккупировать Вильно и Новогрудок на северо-востоке, а также Львовское, Тернопольское и Станиславское воеводства на юго-востоке, что из этих районов Красная армия могла бы оказать полякам военную помощь, если это потребуется». В этот же день газета также сообщила, что после того как Риббентроп доложил Гитлеру о заключении пакта, усилилось движение немецких войск к польской границе. Из Варшавы передали по радио, что поляки будут сражаться за свободу Польшы и всей Европы одни.

После подписания Договора о ненападении и дополнительного протокола к нему немецкая дипломатия торопилась как можно скорее втянуть СССР в политические и дипломатические приготовления к совместному выступлению против Польши. Прежде всего немецкая сторона стремилась к тому, чтобы в Берлин срочно приехали вновь назначенные советский посол и военный атташе для координации, подготовки и осуществления военной акции против Польши. Об этом впервые было упомянуто в телеграмме статс-секретаря германского МИД Э. Вайцзеккера Ф. Шуленбургу от 25 августа, в которой сообщалось, что И. Риббентроп просит посла неотложно встретиться с В. Молотовым и попросить его, чтобы вновь назначенные советские ответственные лица без промедления заняли свое место в Берлине[156].

Следующей важной военной проблемой, которая крайне беспокоила Берлин накануне нападения на Польшу, были опасения, что СССР не захочет выполнять свои обязательства по секретному протоколу и занимать отведенную ему часть Польши. В инструкциях Э. Вайцзеккера Ф. Шуленбургу от 27 августа говорилось о том, чтобы последний осторожно выяснил в Москве, действительно ли СССР собирается отвести свои войска от польской границы, как это сообщалось в западной прессе, а если это так, то не сможет ли Москва отменить это решение, чтобы потом серьезно помочь Польше. На следующий день статс-секретарь вновь настойчиво просил посла отчитаться по этому вопросу.

В целом в течение 28 августа между МИД в Берлине и немецким посольством в Москве состоялся обмен 4-мя посланиями на тему якобы объявленного отвода советских войск от польской границы. Отвечая на послание Э. Вайцзеккера, Ф. Шуленбург докладывал в Берлин, что В. Молотов высмеял сообщения зарубежной прессы об отводе советских войск от польской границы. В ответ на телефонный запрос И. Риббентропа Ф. Шуленбург подготовил меморандум для берлинского МИД, в котором утверждал, что сообщения зарубежной прессы об отводе были неверными. Советские войска на польской границе не только не были сокращены, а, наоборот, увеличены. Последним документом на эту тему была телеграмма Э. Вайцзеккера немецкому посольству в Москве от 28 августа, в которой со ссылкой на запрос И. Риббентропа советской стороне предлагалось опубликовать сообщение о концентрации войск Красной армии на польской границе.

29 августа Ф. Шуленбург направил секретную телеграмму в Берлин о том, что, по мнению всех военных атташе в Москве, советские войска в полной боевой готовности сконцентрированы на западной границе. Буквально через минуту германское посольство направило новое послание в МИД за подписью Э.-А. Кёстринга и Ф. Шуленбурга. В нем, со ссылкой на главного военного атташе X. Меллентина, говорилось, что по информации из советских военных кругов командование Красной армии не собирается предпринимать никаких специальных мероприятий на польской границе, так как там войска всегда были в боевой готовности[157]. Уже через несколько часов Ф. Шуленбург отослал очень подробную телеграмму немецкому МИД о том, что он сделал срочное представление В. Молотову о необходимости официального опровержения сообщений зарубежной прессы о будто бы объявленном отводе советских войск в количестве 250 тыс. человек от польской границы[158].

На сигналы из Минска от польского консула К. Рудского и сообщения прессы о передислокации советских войск с территории Белоруссии на Дальний Восток еще раньше отреагировали в Польше. Об этом свидетельствует письмо вице-директора политического департамента Министерства иностранных дел Польши во Второй отдел Генерального штаба польской армии от 22 августа с просьбой проверить информацию об отходе войск Белорусского специального военного округа[159].

30 августа Ф. Шуленбург обстоятельно информировал Берлин о содержании заявления ТАСС, которое опровергало сообщения зарубежной прессы об отводе советских войск от польской границы. Наоборот, как уведомляло ТАСС, советское Верховное главнокомандование приняло решение увеличить количество гарнизонов на западных границах СССР «в связи с усилением напряженности на восточных территориях Европы»[160]. В тот же день Ф. Шуленбург сообщал в Берлин о том, что из-за временного отсутствия В. Молотова в Москве он не имел возможности еще раз напомнить ему о настойчивой просьбе И. Риббентропа по поводу неотложного прибытия советских военных представителей в Берлин. 30 августа немецкий посол уведомил Берлин, что новый советский военный атташе и другие офицеры, как официально информирует советская сторона, отправятся в Берлин 31 августа.

31 августа директор политического департамента МИД Германии Э. Вёрман, ссылаясь на информацию Ф. Шуленбурга, доложил, что советская военная делегация отъедет из Москвы 1 сентября. И. Риббентроп предлагал опубликовать в Берлине и Москве индентичные коммюнике о ее прибытии в Берлин.

1 сентября, в день, когда началась германская агрессия против Польши. Ф. Шуленбург подготовил меморандум, в котором говорилось, что начальник штаба германских военно-воздушных сил обратился с просьбой к наркому радиосвязи СССР, чтобы радиостанция в Минске посылала сигнал-вызов «Рихард Вильгельм 1,0» в перерывах между радиопрограммами и повторяла слово «Минск» как можно чаще во время трансляции передач. Немцы также просили ответить, когда и с какого конкретного времени начнутся необходимые им трансляции минской радиостанции[161].

В этот же день в немецком МИДе был подготовлен отчет о телефонном разговоре с Ф. Шуленбургом, в котором сообщалось, что до прибытия советских офицеров непосредственно в Берлин советское правительство не желает публиковать никаких сообщений об этом событии.

На следующий день Ф. Шуленбург сообщал на Вильгельмштрассе, что В. Молотов по-прежнему не считает желательным публиковать коммюнике о советской военной миссии даже после прибытия офицеров в Берлин, опасаясь за их безопасность. По мнению советского правительства, в прессе обеих стран достаточно упоминания о назначении нового советского военного атташе.

3 сентября И. Риббентроп вновь направил подробную и строго секретную телеграмму Ф. Шуленбургу о том, что он предвидит быстрый разгром польской армии и последующую оккупацию территории, обозначенной в Москве как немецкая сфера интересов. Однако военные обстоятельства требуют продолжения немецкого наступления против польских вооруженных сил, находящихся в советской сфере интересов. И. Риббентроп инструктировал посла, чтобы тот обсудил с В. Молотовым вопрос, насколько СССР хотел бы воевать против этих польских сил и оккупировать советскую сферу интересов самостоятельно. Это, по словам И. Риббентропа, было бы не только помощью немцам, но и соответствовало бы московским соглашениям (имелись ввиду секретный протокол к договору от 23 августа, просьба Молотова о внесении изменений в пункт 2 секретного протокола от 24 августа и согласие Германии удовлетворить эту просьбу от 27 августа[162]) и советским интересам. В телеграмме также содержалось пожелание, чтобы Ф. Шуленбург определил степень вероятности обсуждения этого вопроса с советскими офицерами, которые только что прибыли в Берлин, а также позицию советского правительства по этому вопросу в целом[163].

В этот же день немецкий посол поставил перед В. Молотовым вопрос о готовности для СССР «в удобный момент занять часть Польши, которая была отнесена к «русской сфере влияния»[164]. Для оказания давления на советское руководство германские войска 9 сентября 1939 г. перешли демаркационную линию, установленную секретным протоколом, заняли Брест и стали двигаться дальше на Восток.

10 сентября В. Молотов во время встречи с Ф. Шуленбургом заявил: в связи с тем, что «Польша разваливается на куски», Советский Союз должен прийти на помощь украинцам и белорусам, которым «угрожает» Германия. Он честно пояснил немецкому послу суть этой мотивировки: «Такая причина представит интервенцию Советского Союза пристойной в глазах масс и даст Советскому Союзу возможность не выглядеть агрессором». Однако в телеграмме Ф. Шуленбургу от 15 сентября И. Риббентроп выразил недовольство подобной трактовкой, и отметил, что это «не соответствует реальным немецким устремлениям, которые ограничены исключительно хорошо известными немецкими жизненными интересами», а также противоречит соглашениям, которые были достигнуты в Москве.

14 сентября газета «Правда» опубликовала статью «О внутренних причинах военного поражения Польши», в которой констатировалось, что угнетение и неравноправное положение национальных меньшинств стали источником слабости польского государства и внутренней причиной ее поражения. Особое внимание обращалось на бесправное положение 11 миллионов украинцев и белорусов[165].

В. Молотов на встрече с Ф. Шуленбургом 16 сентября признал, что предложенное советским правительством обоснование интервенции в Польшу содержит обидную для немцев формулировку, но просил учесть, что СССР оказался в очень деликатной ситуации: «Советское правительство, к сожалению, не видело какой-либо другой причины, так как до этого Советский Союз не беспокоился о своих меньшинствах в Польше и должен был так или иначе оправдывать за границей свое теперешнее вмешательство»[166]. Он также отметил, что теперь уже нет потребности в совместном советско-германском коммюнике по случаю начала советской акции в Польше. В. Молотов сказал, что советское правительство намерено следующим образом мотивировать свои действия: «Советский Союз считает своим долгом вмешаться для защиты своих украинских и белорусских братьев и дать возможность этому несчастному населению работать спокойно»[167].

Опубликованные в последние годы польские дипломатические документы о сентябрьских событиях 1939 г. еще раз подтверждают, что вступление Красной армии в Польшу оказалось полной неожиданностью для ее политических и военных кругов. Шифрованная телеграмма польского посла в Москве В. Гжибовского Министерству иностранных дел Польши от 14 сентября была посвящена статьям в советской прессе о восстании в Восточной части Малой Польши и «волнениях белорусов, которые стремятся к созданию самостоятельной республики». Эта информация, писал В. Гжибовский. полученная якобы из Берлина, распространялась среди резервистов в Москве несколько дней тому назад, и поэтому посол придавал ей определенное значение[168].

В ответ заместитель министра иностранных дел Польши Я. Шембек 16 сентября направил в польское посольство в Москве шифрованную телеграмму следующего содержания: «Шаронов выехал из Каменца 12 числа с.м. в Советы для установления контакта с собственным правительством. Он должен был вернуться через несколько дней. Известий о нем нет. Прошу проверить, когда он возвращается. Перед отъездом разговаривал в дружеском тоне. Все новости о восстаниях на Украине или Белоруссии, в Малой Польше и на Кресах (подчеркнуто в тексте телеграммы. — В. С.) — выдумки, о чем прошу проинформировать советское правительство. Шембек».

Рапорт руководителя разведывательной площадки «Минск», направленный в Варшаву, вероятно, 15 сентября, на основании его личного наблюдения подтверждал спокойствие в районе Минска и отсутствие военного транспорта, передвигавшегося в направлении границы или обратно.

17 сентября 1939 г. в 3 часа утра заместитель наркома иностранных дел СССР В. Потёмкин срочно потребовал к себе польского посла в Москве В. Гжибовского и зачитал ему ноту советского правительства, которую тот отказался принять. В ней говорилось, что поскольку польское государство фактически прекратило свое существование, советское правительство отдало приказ Красной армии перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии. Официально это обосновывалось тем, что Польша стала удобным полем для всяческих случайностей и неожиданностей, которые могут создать угрозу СССР, а действие ранее подписанных советско-польских договоров прекратилось. Утверждение о том, что польское государство фактически перестало существовать, противоречило нормам международного права, так как временная оккупация не могла перечеркнуть факт существования государства как субъекта международного права, который признавался союзниками и нейтральными государствами.

В. Гжибовский срочно направил шифрованную телеграмму польскому МИД о разговоре с В. Потёмкиным, где сообщил, что отказался принять ноту советского правительства из-за указанных в ней мотивов, и выразил категорический протест против ее содержания[169]. В тот же день министр иностранных дел Польши Ю. Бек направил еще несколько шифрованных телеграмм. Одну из них — в польское консульство в Черновцах с указанием срочно передать в Париж, Лондон, Рим, Вашингтон, Токио, Бухарест открытую депешу следующего содержания: «Сегодня советские войска осуществили агрессию против Польши, перейдя границу в ряде пунктов значительными отделениями. Польские отделения оказали вооруженное сопротивление. В связи с перевесом сил ведут бои в отступлении. В Москве мы заявили протест[170]. Эти действия являются классическим примером агрессии».

Позже Ю. Бек сообщил польским посольствам в Париже и Лондоне о том, что В. Гжибовский отказался принять ноту В. Молотова и заявил протест против агрессии. Министр иностранных дел одобрил такую позицию посла и рекомендовал ему покинуть Москву. В телеграмме Ю. Бека далее говорилось: «Польское правительство, которое действует на территории Речи Посполитой в контакте с дипломатическим корпусом, заявило протест против советской инсинуации». Ю. Бек просил заявить правительствам Франции и Великобритании, что польское правительство ждет решительного протеста союзников против агрессии и оставляет за собой право выдвинуть требования в соответствии с существующими у нее с этими государствами договорами[171].

В сообщении посольства Польши в Лондоне от 17 сентября в связи с нотой председателя СНК и наркома иностранных дел СССР В. Молотова советские действия квалифицировались как акт «прямой агрессии» и нарушение Советским Союзом своих международных обязательств, отвергались как надуманные приведенные в советской ноте причины этой акции (якобы «польское правительство перестало существовать и покинуло территорию Польши, оставляя польское население на территории за пределами зоны войны с Германией без защиты»), В сообщении упоминалось о «мощном сопротивлении со стороны польских вооруженных сил», «жестоких боях» около границы в районе Молодечно. Перечислялись международные соглашения, которые нарушил СССР в результате неспровоцированной агрессии против Польши: польско-советский договор о ненападении от 25 июля 1932 г., протокол о продлении этого договора от 5 мая 1934 г., согласно которому он действовал до 31 декабря 1945 г.[172]

Обстоятельства «вручения» ноты советским правительством подробно освещались в заключительном рапорте В. Гжибовского министру иностранных дел польского правительства в эмиграции А. Залесскому, сменившего Ю. Бека, от 6 ноября 1939 г. Польский посол писал, что, когда В. Потёмкин закончил читать ноту, «я сразу сказал, что отказываюсь принимать содержание ноты к сведению и передавать ее моему правительству, а также заявляю самый категорический протест против ее содержания и формы». Он протестовал против одностороннего разрыва существующих взаимных договоров, подчеркивая, что ни один из аргументов, которые претендовали на оправдание превращения этих договоров в «свертки бумаги», не выдержали критики. В. Гжибовский назвал нелепыми утверждения ноты о положении национальных меньшинств в Польше, ссылаясь на то, что теперь не только украинцы и белорусы борются на польской стороне с Германией, но также чешские и словацкие отделения демонстрируют пример славянской солидарности, о которой так любил говорить В. Потёмкин. Польский посол неоднократно сравнивал положение Польши с тем, в котором находилась Россия в 1812 г., когда была вынуждена отдать врагам Москву, но, в конце концов, смогла победить агрессора. В заключение он пророчески констатировал, «его (И. Сталина. — В. С.) политика нападения на Польшу, его соглашение с нацистской Германией и его тактика введения нас вплоть до последней минуты в заблуждение принесет Сталину и СССР самые отрицательные результаты».

Вступление советских войск на территорию Восточной Польши (Западной Белоруссии и Западной Украины) произошло в соответствии с дополнительным секретным протоколом к пакту Молотова-Риббентропа от 23 августа 1939 г. Накануне и во время сентябрьской кампании политические и военные круги СССР и Германии действовали совместно. Фактически с 17 сентября начался новый этап советско-германского внешнеполитического сотрудничества в решении польского вопроса. Он характеризовался координацией и взаимодействием военных и дипломатических акций СССР и Германии, направленных на реализацию секретных договоренностей относительно судьбы польского государства[173].

Вопросы координации действий вермахта и Красной армии на территории Польши наиболее полно отражены в воспоминаниях немецких военачальников. В то же время из цензурных соображений эта проблематика почти не присутствует в мемуарах советских генералов и маршалов[174]. Довольно подробно начало и ход советской военной кампании против Польши описываются в дневнике начальника Генерального штаба сухопутных войск Германии Ф. Гальдера. В частности о событиях 17 сентября он записал, что во 2-м часу утра было получено сообщение о переходе Красной армией границы Польши, а в 7-м часу отдан приказ немецким войскам остановиться на линии Сколе-Львов-Владимир-Волынский-Брест-Белосток. В первой половине дня произошел обмен мнениями между штабами Главного командования сухопутных сил и Штабом верховного командования вермахта относительно будущей демаркационной линии[175].

По словам Ф. Гальдера, 20 сентября, в среду, начались трения с Россией[176] из-за Львова. Начальник оперативного отдела Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии А. Ёдль предлагал действовать совместно с русскими и неотложно улаживать разногласия на месте. В случае территориальных претензий немцы должны были очищать занятые территории. Тогда же было постановлено, что немецкие войска оставят Львов. Ф. Гальдер назвал 20 сентября «днем позора немецкого политического руководства». Немецкое командование, чтобы избежать обострения политической обстановки, приняло решение об окончательном определении демаркационной линии по реке Сан[177]. Ф. Гальдер об этом эпизоде писал: «Форман[178] (докладывает). Для удовлетворения настойчивых требований Ворошилова фюрер принял решение об окончательной демаркационной линии[179], о чем сегодня будет окончательно объявлено. Она проходит по р. Пяса, р. Нарев, р. Висла, железная дорога вдоль Сана, Перемышль (от Хырова до перевала — неясно). Фюрер хочет, чтобы впереди этой линии не погиб ни один наш солдат»[180].

21 сентября в 4 часа утра в результате переговоров с командованием Красной армии было достигнуто соглашение об эвакуации немецких войск за демаркационную линию и занятии оставленных населенных пунктов советскими войсками. Эвакуация войск вермахта должна была быть закончена 4 октября. Части Красной армии должны были занимать оставленные немцами пункты через 24 часа после ухода немецких войск.

Немецкое командование придавало большое значение тому, чтобы не допустить разрушения важных стратегических объектов — больших городов, аэродромов, вокзалов — при их передаче советской армии.

Позже И. Риббентроп во время переговоров в Москве со И. Сталиным и В. Молотовым 27 сентября 1939 г. сказал, что «установленная обеими сторонами военная программа была осуществлена в духе доброго и дружественного взаимодействия. Для немецкого военного руководства было нелегко оторвать действующие войска от противника и заставить их двигаться в обратном направлении. В районе действия 8-й немецкой армии это привело к тому, что поляки даже вообразили, что они обратили немецкие войска в бегство».

17 сентября в МИД Германии в 18 часов состоялась пресс-конференция зарубежных журналистов, посвященная входу советских войск в Польшу. На вопрос корреспондента Литовского телеграфного агенства «Эльта» в Берлине Каупаса, определена ли линия, на которой в Польше встретятся армии СССР и Германии, заместитель заведующего Отдела печати МИД Германии Г Браун фон Штум ответил, что эта линия примерно соответствует предложениям, которые сделала Германия Советской России во время мирной конференции в Брест-Литовске. Он показал ее на карте, протянув от границы с Латвией до Белостока, включая третью часть Виленского края, далее до Бреста, оттуда в направлении Львова, не присоединяя Галицию, которая принадлежала Австрии. Браун фон Штум отметил, что на земли восточнее линии бывшей границы Российской империи Германия не может иметь никаких претензий, и эта линия, по его собственному убеждению, может стать местом встречи двух армий. Он употребил выражение «конгрессовая Польша» и высказал мысль, что вряд ли Советская Россия будет иметь претензии на ту часть Украины, которая раньше находилась в составе Австрии.

Часом раньше состоялась пресс-конференция в Министерстве пропаганды, на которой руководитель отдела печати этого министерства профессор Бёмер утверждал, что СССР договорился с Германией относительно своей военной кампании в Польше, а договор о ненападении является одновременно и пактом о консультациях.

Вход советских войск на территорию Польши имел сильный международный резонанс[181], однако произошел без каких-либо протестов со стороны западных государств. Как вытекало из донесений посланника Литвы во Франции П. Климаса министру иностранных дел Литвы Ю. Урбшису о своем разговоре 19 сентября с полпредом СССР во Франции Я. З. Сурицом на следующий день после встречи последнего с Даладье, французский премьер-министр «был опечален, однако не раздражен, был спокоен и тверд». Особенно его интересовали вопросы о сотрудничестве СССР и Германии в польских делах, в частности «был ли этот поход русских согласован с немцами, или он состоялся спонтанно, из-за новых обстоятельств. Потом спросил дополнительно, идет ли Москва заодно с Берлином в разрешении проблем мира и войны». Советский дипломат, на его взгляд, выразил позицию советского правительства, как ее понимал, а для точного ответа обещал запросить Москву. Климас спросил Сурица, что Россия собирается делать с занятыми территориями и где закончится протекция Красной армии белорусам и украинцам, на что последний не смог ответить, упомянув только, что возможно придется организовать референдум[182].

20 сентября П. Климас направил секретное сообщение Ю. Урбшису о разговоре с начальником Кабинета министров Франции Р. Кулондром. Отвечая на вопрос Кулондра, что тот думает о действиях России, литовский посланник прогнозировал занятие территорий восточнее линии Керзона, а также возможные ссоры между русскими и немцами там, где Буг пересекает границу Австрии, на север от Львова, из-за находящихся там нефтяных месторождений.

В ходе разговора у Кулондра возникла идея, что Франция и Англия могли бы как-то использовать факт исключительных обязательств Польши на территории между линией Керзона и линией Рижского договора, чтобы снять с себя вину за бездействие относительно входа советских войск в Польшу. Эту идею П. Климас сформулировал ниже следующей цитатой: «Таким образом, crime (преступление) России ограничивается той территорией, за которую англичане и французы никогда не давали голову на отсечение, и лишь поляки взяли на себя ответственность(акт 15.03.1923 с упомянутой оговоркой от имени Польши подписал Замойский). Таким образом, вышло бы, что la guerre continue sans rompre avec la Russie..[183]»[184].

26 сентября посланник Литвы в Париже П. Климас сообщил Ю. Урбшису, что заместитель министра иностранных дел Франции Шомпетье де Риб во время разговора о действиях СССР выглядел спокойным. По мнению П. Климаса, положение стабилизируется, «не нанося вреда действиям союзников и не принеся пользы целям Германии… Акция русских сама по себе вовлекает их в будущее переустройство Европы, чего Советы настоятельно добиваются и из-за чего они чувствовали себя «обиженными» в Мюнхене, где пострадал их престиж»[185].

17 сентября НКИД СССР направил британскому посольству в Москве копию ноты советского правительства, которая была зачитана В. Потёмкиным польскому послу. Однако по мнению правительства Великобритании, выраженному в декларации от 18 сентября, не произошло ничего такого, что могло бы повлиять на решимость английского правительства выполнить свои обязательства. Англия, как свидетельствует рапорт шефа Польской военной миссии в Великобритании М Норвид-Нейгебауэра от 3 ноября 1939 г. «не заняла до этого времени официальной позиции относительно факта вхождения Советов на польские земли. Зато с Россией был заключен торговый трактат, вероятно, с целью приобретения сырья, которую мог бы покупать Рейх. О высказывании, что советская оккупация лучше немецкой, я уже докладывал в письме от 12 октября. Лорд Галифакс, выступая в парламенте 26 октября, утверждал, что Россия не выступила бы, если бы Германия не начала войну, а вхождение привело к установлению между Советами и Рейхом демаркационной линии, которая более-менее соответствует линии Керзона». Польский дипломат говорил также о бытующем в Великобритании мнении, что благодаря этой новой границе Советов был, наконец, ликвидирован украинский и белорусский вопрос. В отношении этих вопросов, пока не видно относительно их большой заинтересованности.

М. Норвид-Нейгебауэр отметил, что «нейтральное» вмешательство Советов в жизнь и дела малых государств Европы принимается Великобританией с благосклонностью, поскольку СССР воспринимается в качестве мирного союзника в борьбе с главным врагом, «гитлеровским режимом», который к тому же рассматривается как единственный враг. Польский дипломат высказывался за демаскировку методов поведения Москвы в отношении балтийских государств и оккупированных территорий в Польше, а также демонстрацию реальной «угрозы российского империализма для Запада, не менее опасного, чем современный коричневый империализм Рейха. Англия не понимает, что и с одним, и с другим может встретиться на Рейне, хотя, наверно, в разные периоды времени»[186].

Интересно, что уже тогда один из влиятельных сотрудников британских официальных кругов в частном порядке обратил внимание польского политика на то, что лучше не связывать вопроса западной границы СССР с реституцией Польши: за это на западе поляки могут ждать полного выравнивания и даже расширения морского побережья за счет Восточной Пруссии[187].

23 сентября немецкий посол в Польше Г. фон Мольтке подготовил меморандум для статс-секретаря германского МИДа Э. Вайцзеккера по вопросу создания остаточного польского государства, границы которого на востоке достигали бы линии Гродно-Перемышль, охватывая территории, полностью населенные поляками в количестве от 12 до 15 млн. человек. Оно могло бы предотвратить возникновение совместной границы с Советским Союзом и выступать как буферное государство, если бы имело в качестве своей границы старую границу с Рейхом. Предлагалось установить эффективный контроль над новым государством с целью сохранения полной зависимости его внешней политики от Германии. Однако план Мольтке не получил поддержки в немецком руководстве.

В результате переговоров генерального секретаря ЦК ВКП(б) И. Сталина и наркома иностранных дел СССР В. Молотова с министром иностранных дел Германии И Риббентропом 27–28 сентября было принято решение окончательно разделить Польшу, что и было подтверждено советско-германским Договором о дружбе и границе от 28 сентября 1939 г. и секретными протоколами к нему. В ходе переговоров И. Риббентроп передал советскому руководству слова фюрера о его удовлетворении совместным успешным разрешением польского вопроса, что создает «фундамент для пассивного баланса взаимных интересов»[188]. И. Сталин выразил заинтересованность Советского Союза в существовании сильной Германии и его готовность прийти ей на помощь в трудный момент[189].

Касательно судьбы польского государства он заявил, что изначально советское правительство хотело оставить самостоятельную, хотя и урезанную Польшу, однако потом отказались от этой идеи, понимая, что даже в таком виде она будет представлять собой постоянный очаг опасности в Европе и трений между СССР и Германией. С этим на следующий день согласился Гитлер[190].

По второму пункту регламента переговоров, относящемуся к окончательному определению границы между СССР и Германией, немецкое правительство надеялось на уступки со стороны СССР в районе нефтяных месторождений в верхнем течении реки Сан и в богатом лесами районе Августова и Белостока. Однако советское руководство отказалось удовлетворить эти требования, как и немецкие планы относительно Литвы. В протоколе переговоров по этому вопросу было отмечено: «Несмотря на категорические заявления г-на министра, Сталин и Молотов настаивали на своей точке зрения, согласно которой они не собираются делать никаких уступок, касающихся бывшей польской территории севернее Буга и Литвы, за исключением района Сувалки».

28 сентября переговоры продолжились. Советское правительство согласилось ликвидировать так называемый «нос» между реками Нарев и Буга в районе городов Остроленка, Пултуск, Вышково и Остров в пользу Германии и повернуть границу на юг в направлении Буга, не доходя до Остроленки. Риббентропу, однако, не удалось убедить Сталина и Молотова передать Германии город Перемышль, который оказался разделенным рекой Сан между двумя государствами.

О готовности гитлеровского руководства идти на уступки СССР в определении границ и решении вопросов территориально-политического переустройства Восточной Европы свидетельствуют показания командира 12-го армейского корпуса германской армии генерал-лейтенанта В. Мюллера на Нюрнбергском процессе 1946 г. Он сказал, что в сентябре 1943 г. разговаривал с начальником штаба группы армий «Центр» генерал-лейтенантом Г. Кребсом, который в сентябре 1939 г. был членом немецкой делегации на переговорах в Москве. По словам В. Мюллера, Г. Кребс рассказал ему, что «Гитлер дал делегации указание идти во всем навстречу русским. Далее он рассказал, что Риббентроп вообще не проявлял никакого интереса к этнографическим и географическим условиям при проведении границ между Россией и оккупированной немцами Польшей»[191].

Польское правительство в эмиграции энергично протестовало против советско-германского договора о дружбе и границе. Первая нота была вручена послом Польши в Лондоне Э. Рачинским британскому МИД 30 сентября 1939 г. В ней выражалось возмущение действиями «обоих государств-агрессоров», которые «пренебрегают всеми международными обязательствами и всякой человеческой моральностью» говорилось, что Польша никогда не признает «этот акт агрессии»[192]. 27 октября польское правительство в эмиграции заявило протест Лиге Наций против договора от 28 сентября с просьбой проинформировать все государства-члены организации об этом договоре, который «фактически содержит положения, обуславливающие раздел территории государства-члена Лиги Наций, являющегося жертвой неспровоцированной агрессии»[193].

28 октября 1939 г руководитель Центрального польского комитета помощи польским беженцам в Румынии полковник Я. Ковалевский направил содержательное письмо премьер-министру польского правительства в эмиграции В. Сикорскому о планах СССР касательно территорий Польши. В этом письме, на наш взгляд, Ковалевский очень точно очертил, во-первых, замыслы Германии и СССР по поводу раздела территории Польши, которые были реализованы в договоре от 28 сентября, во-вторых, советские планы относительно Польши в международном контексте. Я. Ковалевский верно подметил, что замысел демаркационной линии на Висле был направлен на то, чтобы оба агрессора разделили польскую территорию поровну. Однако, продолжает он, Гитлер через И. Риббентропа убедил Сталина, что такое решение создаст очаг вечных конфликтов между Россией и Германией, поскольку обе Польши — одна большевистская, а другая — тоталитарная, притягиваясь одна к другой, будут элементом беспокойства. Как показывают выше приведенные сюжеты советско-германских переговоров от 27–28 сентября, убеждать Сталина в разделе Польши не было надобности, так как он сам имел давние, со времен советско-польской войны 1919–1920 гг., претензии к Польше и использовал ее трудное положение, чтобы окончательно свести счеты.

Вторая часть письма Я Ковалевского была посвящена советским планам относительно Польши, которые выходили за сферу их сотрудничества с Германией. Автор сформулировал несколько тезисов будущей советской политики в польских делах: 1. признание Польшей за СССР белорусских и украинских территорий, которые после 1921 г. входили в состав польского государства; 2. в случае признания «этого захвата» Москва готова поддерживать образование этнографической Польши с возможной ректификацией в ее пользу своей границы; 3. согласие Польши на включение в состав СССР ее территорий неизмеримо облегчит Советам сближение с союзниками Польши (Англией, Францией), поскольку ликвидирует формальную и моральную преграду для постепенного вхождения СССР в антинемецкую коалицию. Формальное признание Польшей и ее союзниками советского захвата будет первым условием возможности СССР стать на путь сближения с Англией и Францией; 4. если это произойдет, тогда СССР будет поддерживать Польшу как независимое государство без устремлений инкорпорировать ее в состав Союза Советских Республик, естественно, при условии благосклонной политики в отношении Советов. «Как бы там ни было, политическое и военное отношение СССР к Германии полностью изменится», — верно прогнозировал Я. Ковалевский в своем письме премьер-министру В. Сикорскому.

Таким образом, установление общности интересов между СССР и Германией, а затем внешнеполитическое сотрудничество обоих государств в польском вопросе прошло в период с 4 июля до 28 сентября 1939 г. несколько этапов.

Первый охватывал время с 4 июля (первого донесения Астахова в Москву об анонимном письме из германского МИД) до 23 августа (подписания Договора о ненападении между СССР и Германией). В этот период произошел взаимный зондаж целей и намерений советской и германской дипломатии, направленный на нормализацию отношений. Как установила советская дипломатия, первым условием улучшения отношений Берлин считал выгодное для него решение польского вопроса. Москва не считала польский вопрос приоритетным, поставив на первый план актуальные задач и двухсторонних советско-германских отношений, прежде всего — экономическое и культурное сотрудничество, а уже затем Польша. При этом СССР предлагал провести переговоры в Москве и решать выше названные вопросы последовательно, один за другим.

После того, как общность интресов СССР и Германии в отношении Польши была достигнута, Берлин взамен на обязательство СССР о ненападении на Германию принял советское предложение о разделе сфер интересов в Восточной Европе и его оформлении в виде дополнительного секретного протокола к Договору о ненападении. Первым пунктом этого соглашения был запланирован раздел Польши.

Второй этап советско-германского внешнеполитического сотрудничества по польскому вопросу охватывает короткий отрезок времени от 23 августа до 1 сентября, т. е. до нападения Германии на Польшу. В это время по инициативе Москвы был уточнен второй пункт секретного протокола об установлении демаркационной линии между СССР и Германией. Главной задачей германской дипломатии было вовлечение СССР в военную подготовку к совместной акции против Польши. При этом Берлин делал акцент на распространении информации о концентрации советских войск на польской границе и дезавуировании сообщений зарубежной прессы об их отводе на восток, а также на то, чтобы вновь назначенные советский посол и военный атташе как можно быстрее заняли свои служебные посты в Берлине. Это было необходимо германской дипломатии для облегчения координации дипломатических и военных действий накануне и в ходе военного похода на Польшу. Берлин был заинтересован в публикации любых сообщений о близости позиций и сотрудничестве между Германией и СССР. Москва, наоборот, желала сохранить в секрете факты сотрудничества и поддержки потенциального агрессора.

Третий этап советско-германского внешнеполитического сотрудничества охватывает время с 1 по 17 сентября (до начала советской военной акции против Польши). События в этот период происходили на фоне быстрого передвижения немецких войск на восток и их приближения к демаркационной линии, установленной секретным протоколом от 23 августа. Берлин всячески торопил вход советских войск в Восточную Польшу и с этой целью оказывал дипломатическое и военное давление на СССР. Москва, наоборот, не торопилась с началом «освободительного похода», так как нуждалась в серьезном обосновании этой акции. Оно было найдено в проблеме восточнославянских национальных меньшинств (украинцев и белорусов), которым якобы угрожала Германия. Этот тезис был решительно отклонен Берлином, который действительно не собирался претендовать на советскую сферу интересов в Польше. В конце концов, советское руководство нашло формулу об угрозе жизни и имуществу украинцев и белорусов в условиях, когда польское государства разваливается на части. Впрочем, прежде чем эта формулировка была озвучена В. Потёмкиным в ноте советского правительства, она была согласована И. Сталиным и В. Молотовым с Ф. Шуленбургом.

Четвертый и последний рассматриваемый в настоящей статье этап сотрудничества Москвы и Берлина в польских делах охватывает период с 17 по 28 сентября (до подписания советско-германского Договора о дружбе и границе). В этот период были скоординированы их военные и дипломатические действия, направленные на реализацию положений секретного протокола (занятие соответствующих территорий) и корректировку разграничения сфер влияния. В ходе московских переговоров оба государства отбросили первоначальные намерения сохранить этнографическую Польшу в урезанном виде и решили полностью поделить ее между собой При этом Сталин и Молотов обеспечили СССР наиболее выгодные границы и не демонстрировали желания идти навстречу немецким партнерам в принципиальных вопросах территориально-политического размежевания с Германией. Со своей строны, Германия и ее министр иностранных дел Риббентроп пошли на далеко идущие, как в начале казалось, уступки СССР, понимая их временный характер. В результате СССР выиграл тактически, обеспечив себе, как представлялось, более выгодные территориально-политические интересы на территориях бывшей Польши и всей Восточной Европы. А стратегически победила Германия, получив совместную границу со своей будущей жертвой агрессии и, как минимум, дружеский нейтралитет СССР на время ее военных кампаний в Западной Европе.