О. В. Петровская Деятельность Красной армии среди населения Западной Белоруссии в 1939–1941 годах

Участие Красной армии в событиях, происходивших в Западной Белоруссии в 1939–1941 гг., в историографии традиционно сводится к освободительному походу и решению военно-стратегических задач[336]. Проблемы взаимодействия ее с местным населением чаще ограничиваются встречей, первыми взаимными впечатлениями и выборами в Народное собрание 22 октября 1939 г. Вместе с тем в 1939 г. на территории Западной Белоруссии и Западной Украины армия использовалась как инструмент не столько военной, сколько политической борьбы. Влияние ее на организацию жизни и быт местного населения не стало кратковременным, а приобрело постоянный характер. По мере увеличения численности армейских подразделений и расширения оборонных задач появлялись новые плоскости взаимодействия военных и жителей Западной Белоруссии.

В настоящей работе из всего комплекса проблем, объединяющих взаимоотношения армии и населения в Западной Белоруссии в 1939–1941 гг., в качестве объекта исследования выбраны два блока. 1) агитационно-пропагандистская деятельность военнослужащих, влияние армии на формирование новых характеристик социальной, трудовой активности и быта местных жителей; 2) взаимодействие армии и населения в ходе выполнения организационно-управленческих функций Рабоче-крестьянской красной армии (РККА), связанных с установлением органов новой власти и поддержанием порядка на присоединенных территориях.

Особенности агитационно-пропагандистской деятельности Красной армии определялись идеологической подоплекой похода, предпринятого осенью 1939 г., армейскими ресурсами, а также этническими, социальными и интеллектуальными параметрами населения Западной Белоруссии

В исторической литературе утвердилось мнение, что пропагандистская кампания готовилась заранее[337]. Основными аргументами, выдвигаемыми в поддержку этого тезиса, являются создание за 12 дней до похода в Политуправлении (ПУ) Белорусского фронта (БФ) отделов по работе среди населения, увеличение на 60 % тиража газеты Белорусского особого военного округа (с 80 тысяч до 130 тысяч экземпляров), организация новых газет, рассчитанных на местное население.

Однако столь краткую подготовку едва ли можно причислить к факторам успеха пропагандистской кампании. Тем более, что адекватных представлений как о гражданском населении, так и о и противнике у политорганов РККА не было. Во время похода выяснилось, что военнослужащие польской армии, для которых были доступны советские военные газеты и журналы, оказались осведомлены о Красной армии значительно лучше. Если каждый капитан Войска Польского читал «Красную звезду», то в СССР даже Политуправление округа не имело изданий польского генштаба[338]. Не было в Красной армии и достаточных материалов о Польше, жизни и обычаях ее населения. Задача изучения системы пропаганды противника впервые была поставлена перед военными советами и политуправлениями фронтов главой ПУ РККА З. Л. Мехлисом именно во время польской кампании[339]. Механизм практического осуществления пропагандистских акций складывался уже во время похода. Запоздалое начало подготовки к пропагандистским действиям привело к тому, что в первое время политорганы испытывали острый недостаток в литературе об СССР, которую можно было бы раздать населению Не было плакатов, лозунгов, не хватало даже портретов вождей[340].

Тем не менее, в сентябре 1939 г. на население Западной Белоруссии была обрушена вся мощь армейской пропаганды, центральное место в которой занимала печать. Организация новых газет, специально рассчитанных на местное население, началась на Больших учебных сборах (БУС). Приказом наркома обороны от 9 сентября ПУ БФ «обязывалось организовать в поезде-типографии» издание фронтовых газет «Красноармейская, правда» на русском языке (тираж 100 тыс. экз.), «Белорусская звезда» на белорусском языке (30 тыс.), «Голос солдата» на польском языке (15 тыс.). Новые газеты как на русском, так и белорусском языках должны были создать в походных типографиях и армейские группы[341]. О значении, которое придавало политическое руководство Страны Советов печати для населения в иерархии армейских задач, свидетельствует Приказ № 01 Военного Совета (ВС) Белорусского фронта (БФ) от 16 сентября 1939 г., где создание типографий с целью «поставить газету» было обозначено как «второе дело» политорганов после организации Временных управлений на занятой территории[342]. Выполнение указаний реализовывалось по мере развертывания фронта и формирования новых соединений. В частности, 16 сентября 1939 г. вышел первый номер «Красноармейской правды», 17 сентября — газеты 11-й армии «Знамя советов» (редактор Мельянцев), а 19 сентября — газеты 10-й армии «За советскую родину» (редактор Ревунов). Способы и эффективность организации печати Белорусского фронта варьировались в зависимости от армейских групп. Например, редакция газеты «Знамя советов» 11-й армии сумела в течение четырех дней оборудовать походную типографию на 10 автомашинах, а все номера газеты 4-й армии «Часовой родины» (редактор Фадеев) печатались в походе исключительно в местных стационарных типографиях[343].

В целом в действующих частях Белорусского фронта выпускалось 48 дивизионных и бригадных газет, 8 армейских, 3 фронтовых, не считая тысяч боевых листков, миллионов экземпляров листовок. В частности, типографии БФ в ходе кампании выпустили 13 листовок и брошюр тиражом 6 млн 610 тыс. экземпляров исключительно для местного населения[344].

В итоге именно с помощью армейской печати удавалось восполнить пробелы в агитационных материалах. Несмотря на то, что ежедневно из Минска отправлялось свыше 100 тысяч экземпляров московских и белорусских газет, в условиях информационного вакуума и радикальных общественных изменений жители Западной Белоруссии испытывали недостаток печатной продукции[345]. К тому же армейские газеты оказались более оперативным информатором, печатая обширные сводки ТАСС, поскольку центральные газеты запаздывали на 4–5 дней[346].

Освободительно-объединительная парадигма похода детерминировала ведение печатной пропаганды на языке местного населения. Таким языком, по мнению партийного руководства, однозначно был признан белорусский язык По сценарию, «человек с ружьем» должен был дать белорусскому крестьянину газету с речами И. В. Сталина, стихами Я. Купалы и Я. Коласа на его родном языке.

Листовка «Браты Беларуси» за подписью командующего БФ М. П. Ковалева, выпущенная тиражом 1 млн экземпляров и сброшенная в день перехода границы Красной армией, апеллировала к тому, что поляки «не признают Вашего языка, насильственно ополячивают белорусов, закрыли все белорусские школы, этим самым лишили Ваших детей права учиться на своем родном языке»[347]. По национальному признаку (солдаты-белорусы и офицеры-поляки) советская пропаганда стремилась разложить и польскую армию. Белорусы, по сути, оказались единственной этнической группой, на которую ориентировалась советская агитация. Не случайно, например, крестьяне деревни Бородин говорили полякам: «Освобождение должно быть только для белорусов»[348].

В соответствии с таким подходом на белорусском языке было сформировано 6 новых дивизионных, 4 армейских и 1 фронтовая газета («Беларуская звязда»). Первой, из армейских газет 18 сентября стала выходить «Звязда» 11-й армии, а последней, 2 октября — «Вольная праца» 10-й армии. Тираж армейских газет на белорусском языке был определен в 15 тыс. экземпляров.

Белорусскоязычные газеты были полностью ориентированы на местное население и издавались исключительно в пропагандистских целях. Они публиковали материалы о Восточной Белоруссии, Красной армии, советских вождях, национальной политике в СССР, истории борьбы белорусского народа с польскими панами и т. д. Распространялись брошюры художественного и исторического содержания: «Шлях да першанства», «Анастасія Міцкевіч», «Ільноцарабільщік», «Афанасій Хомчанка», «Майстры саціялістычнага земляробства», «Заходняя Беларусь» «У цісках польскіх паноў», «Совецкая Беларусь». На белорусском языке печатались и агитационные лозунги.

От издания этих листовок, брошюр и газет ожидался большой политический эффект. Однако, как выяснилось, многие белорусы, особенно молодежь, читать на белорусском языке не умели, поскольку более 70 % населения, идентифицируемого как белорусы, были неграмотными. В среде местного населения газеты и книги на белорусском языке и во время похода, и позже популярностью не пользовались. Например, из-за незнания населением белорусского языка за 20 дней ноября 1939 г. по Кобринскому уезду осталось нереализованными 76 тыс. из 102 тыс. присланных газет, а по Брестскому -55 тыс. из 212 тыс. Из Домачевского РК КП(б) в октябре 1940 г шли жалобы на то, что облпотребсоюз засылает «неходовые товары, как-то белорусскую литературу…». А в отчете ПУ БФ даже было заявлено, что «белорусы впервые услышали и заговорили на своем языке». Данную ситуацию политработники объясняли насильственной полонизацией и преодолевали путем громкого чтения газет населению. Для этой цели среди бойцов специально подбирались чтецы, которые вслух зачитывали доклады, газеты, рассказы.

Пропаганда на польском языке, на фоне системы белорусскоязычной агитации, выглядела невыразительно. Правда, была сформирована фронтовая газета «Glos Zolnierza» («Голос солдата», ред. Казимирский).

Причем в ночь с 16 на 17 сентября она уже имела готовый выпуск, который был разбросай самолетами над территорией, занятой польскими войсками. Однако до 21 октября было выпущено всего 11 номеров газеты, сравнительно небольшим тиражом. 165 тыс. экземпляров. Такие количественные параметры соответствовали скорее уровню не фронтовой, а бригадной газеты. К тому же в газете «Glos ?olnierza» было много ошибок, над которыми смеялись поляки Причины слабости печатной пропаганды на польском языке заключались, прежде всего, в дефиците кадров. Политорганы, убежденные в том, что «польские народы отравлены национализмом» сразу же ощутили острый дефицит людей, владеющих польским языком. В частях Красной армии их практически не было. Все военнослужащие-члены ВКП(б), имеющие национальности зарубежных государств, были взяты на учет еще в 1938 г. Присутствие многих из них в армии в условиях надвигающейся войны было нежелательным. Кроме того, советское руководство не искало поддержки польского населения. Поляки были отнесены к разряду врагов. Так, Приказ № 01 ВС БФ еще ставил задачу помощи освобождения трудящихся от эксплуататоров в целом. Но уже Приказ № 05, датированный тем же 16 сентября, конкретизировал национальную принадлежность поработителей — польские помещики и капиталисты. Проведенный С. И. Репко контент-анализ текстов 11 листовок, изданных в период наступления (17–24 сентября 1939 г.) показал, что среди 50 призывов наиболее часто использовались темы, призванные дискредитировать правительство Польши (22 %). На втором месте находились материалы, целью которых являлось возбуждение антипольских настроений и чувства уязвленного национального достоинства (10 %), обвинявшие поляков в национальном притеснении белорусов и в том, что «поляки эксплуатируют вас»[349].

Первые 6 номеров газеты «Glos ?olnierza» распространялись в большей степени среди пленных, в значительно меньшей — среди местного населения. На польском языке были опубликованы речь Молотова от 17 сентября, приказ командующего войсками Белорусского фронта от 19 сентября, три листовки, передовая «Правды» за 30 сентября и договоры с Германией и Эстонией. Эта пропагандистская продукция также в основном была нацелена на солдат польской армии и достаточно успешно выполняла свою задачу. В частности, советские пограничники доносили: «Отмечается большой интерес со стороны военнопленных к нашей печати»[350]. Следовательно, несмотря на лозунги национального равноправия, польскоязычная пресса была нацелена лишь на дезорганизацию и разоружение польской армии. В целом польские струны в советской пропаганде до лета 1940 г. затрагивались крайне редко.

Поскольку поход и последовавшие избирательные кампании проходили под лозунгами освобождения братьев-белорусов, национальные особенности районов не принимались во внимание. Наличие польского населения на территории Западной Белоруссии не вписывалось в сценарий освобождения, утверждалось, что все этнические польские территории остались за пределами СССР. 21 октября 1939 г. выпуск газеты «Glos ?olmerza» был прекращен, но военные участвовали в формировании базы советской печати на занятых территориях. В Белостоке были поставлены под контроль 14 типографий, изъята бумага и 26 сентября 1939 г. вышел первый номер газеты «Wyzwolony Bia?ystok». Так как переводчиков, которым можно было бы доверять, не нашли, все статьи, за исключением одной, опубликовали на белорусском языке. Как сообщалось в докладной записке председателя правления союза советских писателей Лынькова 15 декабря 1939 г., «Польская газета «Вызволёны Бялысток» — это только дублировка русской газеты и самостоятельного материала не помещает, польского сектора в Белгизе нет». Несмотря на то, что тираж этой областной газеты составлял 25 тыс. экземпляров, из-за недостатка мощностей типографий выпускалось только 10–12 тыс. экземпляров. В отношении органов печатной информации последовательно проводился курс на белорусизацию. С 1 декабря 1939 г. газетой Белостокской области был утвержден «Свободный труд» на белорусском языке[351].

Однако в польскоязычных районах возникли особенные трудности с белорусским языком. Впоследствии из-за отсутствия кадров со знанием польского и белорусского языков, а также абсолютного неприятия польским населением белорусского языка Ломжинскому, Граевскому, Лапскому, Августовскому райкомам было разрешено издание местных гражданских газет на русском языке. Истинная потребность в прессе на польском языке выяснилась позже, когда с середины 1940 г. изменилась политика в отношении поляков в СССР Весной 1940 г. Белостокскому обкому ВКП(б)Б было разрешено из общего тиража 20 тыс. экземпляров газеты «Свободный труд» 5 тыс. печатать на польском языке. Возникла необходимость увеличения на 10 000 экземпляров тиража созданной осенью 1940 г. республиканской газеты «Sztandar Wolno?ci» («Знамя свободы»), так как он не удовлетворял запросы подписчиков. При этом из 37000 подписчиков только 1 200 проживали в Восточной Белоруссии, остальные — в западных областях Белостокской (15 807), Барановической (6 743), Брестской (5 000), Вилейской (6 749), Пинской (1 640). В итоге ЦК КП(б)Б с 20 сентября 1940 г. вынужден был утвердить тираж этой газеты в 60 тыс. экземпляров при выпуске 312 экземпляров в год.

Нельзя согласиться с мнением польского исследователя М. Гнатовского в том, что советская власть специально искала поддержки еврейского населения. Практика РККА свидетельствует об обратном. Ни на языке евреев, ни на языке литовцев пропаганда силами армии не велась. Хотя до прихода РККА только в Белостоке выходили две смешанных газеты на еврейском и польском языках, до 1941 г. в Западной Белоруссии не было ни еврейской ежедневной газеты (только еженедельная), ни своего литературного журнала, а республиканская газета «Октябрь» из-за недостаточного тиража рассылалась лишь в учреждения, хотя значительная часть еврейского населения не знала русского и белорусского языков.

Вместе с тем видимость национального равноправия в ходе освободительного похода поддерживалась: в соответствии с предписаниями на митингах пели интернационал на четырех языках: русском, белорусском, польском и идиш. И выступающих подбирали по такому же языковому принципу. Ежедневно из Минска в Западную Белоруссию отправлялось свыше 110 тыс. экземпляров московских и минских газет на четырех языках. Подобный подход должен был олицетворять дружбу народов и решение в СССР национального вопроса.

Ориентацию армейской пропаганды на белорусское крестьянство доказывает и другая ее особенность: агитаторами выступали не только политработники, но и масса военнослужащих, не имевших ни опыта, ни специальной подготовки. При этом основным звеном пропагандистской деятельности был признан «красноармеец-колхозник», который, по словам первого секретаря ЦК КПБ(Б) П. К Пономаренко не лез в «высокую политику, не понятную для местного населения»[352], следовательно, был более близок к той группе населения, которая должна была составить социальную базу нового режима.

Пропагандистские задачи «освободительного похода» соответствовали уровню образования, мировоззрению и настроению значительной части красноармейцев. Еще на этапе БУС было произведено «изъятие» лиц, открыто выражавших антисоветские и антиколхозные настроения, религиозные убеждения, сомнения в правильности советской внешней политики.

С мест доносили: «Агитаторами выступают все бойцы и командиры. Своими знаниями поражают и военнопленных и буржуазию». Действительно, уровень грамотности красноармейцев позволял превратить РККА в массовый агитационный коллектив. Призывники 1918–1919 гг. рождения по Полесской области имели 100 %-ную грамотность, по Смоленской — 98 %-ную. Если в 1938 г. в войсках БОВО лица с высшим образованием составляли б %, то в 1939 г. — уже 39,9 %, а со средним и неполным средним — 50 %. Полковые школы младших командиров БОВО в 1940 г. укомплектовали лицами со средним или незаконченным средним образованием, что явилось предметом особой гордости, так как в царской армии даже офицеры были в основном с незаконченным средним образованием.

Примитивная, не рассчитанная на дискуссию, однообразная, оптимистическая агитация, построенная на двух тезисах (тяжелая и мрачная жизнь в Польше и светлое будущее в СССР), вполне отвечала духу момента и чрезвычайно высоким темпам смены событий в сентябре 1939 г. П. К. Пономаренко вспоминал: «Был такой период начальный, когда мы пришли туда, в Западную Белоруссию, и каждый красноармеец казался профессором, его жадно слушали и рабочие, и крестьяне, и интеллигенция, потому что на первоначальном этапе неважно было, как он рассказывает, что он рассказывает — важно, что это советский человек, и он говорит новое. Он рассказывал, там прислушивались». На первых порах народ ходил на митинги тысячами, сколько бы митингов не проводили. Повышенное внимание жителей Западной Белоруссии к свидетельствам военнослужащих поднимало их самооценку и укрепляло присущий им «комплекс социалистического превосходства»[353].

Поскольку лейтмотивом похода стала идея воссоединения белорусов, представительство этой этнической группы с целью облегчения процесса объединения и ведения пропаганды на белорусском языке в частях Белорусского фронта расширялось. Однако агитация приезжих в Западную Белоруссию велась в большей степени на русском языке, который был определен в качестве языка дружбы, добрососедства[354], а также общения в армии. В связи с этим, на территории с польским населением существовал языковый барьер, хотя во всех городах, как свидетельствовали участники похода, население хорошо говорило по-русски.

Агитационные лозунги попадали на благоприятную почву в лице голодных и неграмотных крестьян, готовых идти за каждым, кто обещал им хлеба и земли, и еврейской бедноты. Они отвечали настроениям и других групп населения, уже ощутившего порох войны. Следует учитывать и то, что устная пропаганда подкреплялась материальными аргументами: технической мощью советских вооруженных сил, землей, которая с подачи Красной армии переходила в руки крестьян и реальными перспективами перераспределения других видов собственности.

Белорусские крестьяне, не верившие в правдивость деклараций о конфискации помещичьей земли, по многу раз переспрашивали у проходивших мимо солдат. Но красноармейцы имели директиву и толковали ее одинаково «без всяких подходов и выкрутас». П. К. Пономаренко позже на партконференции БОВО, делясь впечатлениями о походе, рассказывал как красноармеец, отставший от части, вел беседу с крестьянами, вышедшими на дорогу:

«— Вы чего тут стоите? — Крестьяне прижались. — А земля у кого?

— У пана

— Вам что не нужно земли?

— Как не нужно? Очень нужна.

— А это дело ваше, хотите берите, если нужно, не нужно — так и скажите. Мы в 1919 году (сам 1920 г. рождения) разбили белогвардейцев, мы на дороге не стояли, мы сразу стали землю делить, с тех пор и пошло. Мы землю забрали, панов разбили, разгромили, остатки их выкорчевали».

Применявшаяся РККА технология политических манипуляций была проста. Проинструктированные бойцы Красной армии давали четкие ответы на вечные мучительные вопросы — «что делать?» и «кто виноват?». Пропаганда умалчивала правду. Красноармейцы, как убеждал П. К. Пономаренко, не должны были призывать к созданию колхозов, отталкивать мелкобуржуазный элемент, говорить, об уничтожении частных торговцев и т. д. Агитаторы и пропагандисты демонстрировали не факты, а свои убеждения. Большинству солдат эта роль была по душе. Они говорили много, но не всегда то, что требовалось. В связи с этим ПУ БФ ближе к концу военных действий выпустило листовку, призывающую бойцов к бдительности, сохранению военной тайны и пресечению болтливости. Формировалась атмосфера подозрительности. Не приветствовались прямые индивидуальные контакты с местными жителями. Основной формой устной агитации в Западной Белоруссии стали митинги, на которых дружно принимались письма и приветствия товарищу Сталину, выражалось единодушное желание установить советскую власть на территории Западной Белоруссии.

Кроме того, по целому ряду вопросов красноармейцы дать ответов не могли. При массовом желании самопожертвования, мистической вере в мудрость Сталина и правительства частая смена парадигм и предшествующие идеологические установки о задачах социалистических миролюбивых армий, не обеспечивали нужного понимания освободительной миссии бойцами Красной армии, которые жаловались: «Нутром понимаем, что поступаем справедливо, но объяснить теоретически не можем». Задача разъяснения необходимости целей вторжения на польскую территорию в условиях отставания тылов и запоздалого поступления свежей информации легла на политруков, которые проводили мобилизующие митинги и многочисленные беседы. Несмотря на то, что политработников хватало не везде, как, например, в 27-й стрелковой дивизии, с точки зрения количественного насыщения советской армии кадрами данного рода вопрос в основном был решен. Если в 1938 г. БОВО не имел 50 % положенного по штату политсостава, то в 1939 г. через окружные курсы подготовили 2 000 политруков и преодолели дефицит. В сентябре, когда потребовалось очень большое количество политработников, пополнение стали готовить на 10-дневных курсах. Однако в условиях недостатка кадров в политработники часто попадали случайные люди. Иногда присланные политработники отказывались работать и служить в армии. На месте выяснялось, что пропагандисты никогда ранее пропагандой не занимались и не могут работать не только с командирами, но с бойцами. Низкий теоретический уровень комиссаров подчеркивался на партконференции БОВО в мае 1940 г. Командование жаловалось, что политруки, призванные из запаса, не хотят учиться военному делу и присутствовать на строевых занятиях, многие не справляются с работой. Военкоматы записывали политруками призывников, исходя только из их принадлежности к коммунистической партии. В итоге политруки отказывались проводить политинформации «Я никогда в жизни на собраниях не выступал, боюсь, ничего не получится».

Встречались и противоположные случаи, когда люди с высоким общественным статусом и большим опытом работы испытывали разочарование, оказавшись на должностях политработников в Западной Белоруссии. «Приехали, ни квартир, ни большой работы»; «Я был секретарем президиума облисполкома, приехал — ничего нет»; или «Я пять лет работал редактором — мог бы и дальше работать».

В итоге к квалификации армейских политработников было много претензий. На вопросы красноармейцев после окончания военных действий о том, когда их отпустят домой, политруки отвечали: «Я за правительство решать не буду». А по поводу передачи Вильно Литве: «Так надо. Наше правительство знает, что делать». Старший политрук Мартынов в 574-м полку 121-й стрелковой дивизии четыре дня проводил беседы исключительно по борьбе с крысами («ни корки не оставлять»). Красноармеец Егоров зимой 1940 г. писал из г. Видзе, что политруки стараются «отделаться двумя-тремя нестоящими фразами». По его мнению, это объяснялось их слабым политическим и общеобразовательным уровнем: «Надо бы им проходить не менее, чем двухгодичные курсы… Сейчас армия уже не та, как пять лет назад… прибыло новое пополнение. Много не только со средним образованием, но и высшим. Политруки могут превратиться просто в посмешище».

11 апреля 1940 г. призванные из запаса 7 сентября 1939 г. красноармейцы Николаев и Михайлов в письме в ЦК ВКП(б) среди «ненормальностей» их военной службы называли малограмотность комиссара Слесарева, позволявшего себе такие выражения как «наши отношения с Германией не только ухудшаются, но и улучшаются», «Финляндия находится северо-западнее Минска», «тов. Молотов получил образование в политехническом музее». Их удивляла подобная кадровая политика, так как в части было много грамотных инженеров, техников, руководящих работников. В силу очевидной необходимости специальной подготовки политработников в армии в феврале 1940 г. было принято решение о постоянно действующих курсах усовершенствования для политсостава запаса БОВО получил разнарядку направить на курсы с 1 марта 1940 г. 400 человек.

Вместе с тем, населению Западной Белоруссии недостатки политической подготовки личного состава РККА станут заметны позднее — в пропагандистских кампаниях 1940 г. Дело в том, что опыт агитационной деятельности во время марша способствовал активному использованию военнослужащих во всех довоенных предвыборных кампаниях на территории Западной Белоруссии: в Народное собрание Западной Белоруссии (22 октября 1939 г.), в Верховные Советы СССР и БССР (24 марта 1940 г.), в местные советы (15 декабря 1940 г.).

В известном постановлении бюро ЦК ВКП(б) от 1 октября 1939 г., утвердившем сценарий выборов в Народное собрание Западной Белоруссии, ответственность за их проведение возлагалась на Временные управления областей, городов, уездов (п. б). Но не меньшую роль в организации избирательной кампании играли партийные органы, представители НКВД и офицеры Красной армии. Армия включилась в эту предвыборную кампанию сразу после получения директивы ПУ РККА № 0273 за подписью Л. З. Мехлиса от 5 октября 1939 г. с инструкциями действий в частях и среди населения. Так, откомандированная из 10-й армии в г. Васильково бригада, уже 5 октября провела митинг для рабочих и интеллигенции из 950 человек, 7октября — для трудящихся из 1 000 человек, 8 октября — для крестьян из 4 000 человек.

Сами военнослужащие активного избирательного права на территории Западной Белоруссии не получили, но из 208 депутатов, выдвинутых в Верховные Советы СССР и БССР, 17 были представителями РККА. Основной задачей военных являлась работа среди населения в районах сосредоточения армейских частей. В обязанности политорганов РККА вменялось «бросить все партийные и комсомольские силы на обслуживание избирательной кампании в отведенных и закрепленных политорганами за каждой частью зонах». 10-я армия, например, в период предвыборной кампании в Народное собрание обслуживала Граевский, Ломжинский, Белостокский, Вельский уезды Белостокской области. 4 я армия только в помощь ВУ Брест-Литовска выделила 250 человек.

По официальным данным политуправления БФ в помощь временным управлениям для организации выборов было направлено около 10 000 политработников, бойцов и командиров. В частности. 10-я армия выделила для предвыборной кампании в Народное собрание 2 210 человек, 4-я армия — I 469, 3-я армия — 3 044, 11-я армия — более 1 600. В работе с населением были задействованы все армейские подразделения и категории военнослужащих. Так, в каждой части 10-й армии вели работу с населением по 20–30 человек. Среди активистов этой армии 304 принадлежали к политсоставу, 632 — к среднему и начальствующему составу, 560 — к младшему командному составу, а большинство — 714 человек — являлись простыми красноармейцами. Аналогичным был состав организаторов выборов из 4-й стрелковой дивизии (конно-механизированной группы), выделившей для работы с населением 565 человек: 71 политработник, 121 средний командир, 113 младших командиров, 260 красноармейцев.

Кандидаты для агитационной кампании подбирались не по служебному положению, а по идеологической лояльности. В 10-й армии основную их массу составляли коммунисты — 1 403 человека — и комсомольцы — 643. Беспартийных же среди участников предвыборной кампании было всего 155 человек. По сути, в предвыборной кампании участвовал весь партийный и комсомольский актив РККА в Западной Белоруссии. Удельный вес военных среди обслуживающих предвыборную кампанию был велик. Например, из 400 агитаторов, работавших в Молодеченском уезде, числилось 250 коммунистов и комсомольцев, выделенных РККА»[355]. Помимо официально назначенных в агитации участвовал и тысяч и бойцов с рассказами и беседами о зажиточной и культурной жизни народов СССР. В результате на практике от одной 10-й армии было задействовано в организации выборов не менее 5 тысяч человек.

Большая часть военнослужащих выступала в качестве агитаторов. Так, в 11-й армии 938 человек работали агитаторами, а 672 военнослужащих — председателями и членами избирательных комиссий. В 10-й армии лишь 60 человек работали председателями окружных комиссий и около 200 человек в руководстве участковых комиссий. Только по 4-й армии 60 % всех обслуживающих избирательную кампанию принадлежали к руководству избирательными комиссиями. В одном Пружанском уезде на 100 избирательных участках председателями были военнослужащие. Всего в Западной Белоруссии осенью 1939 г. действовало 929 избирательных округов и 6 109 избирательных участков.

Агитация была интенсивной и повсеместной: на работе, в местах отдыха, в магазинах, поле, дома и т. д. Основной формой работы военнослужащих с населением являлись митинги, на которых выступления бойцов и командиров РККА, освободивших Западную Белоруссию, встречали овациями. Кроме того, П. К. Пономаренко нацеливал агитаторов, чтобы они по нескольку раз побывали на квартирах избирателей «с таким расчетом, чтобы охватить всех избирателей голосованием»[356]. Представители 4-й стрелковой дивизии, например, провели 329 митингов, 426 докладов, 1 698 бесед, 13 собраний женщин, 62 собрания молодежи, 5698 индивидуальных обходов домов и квартир. Поскольку довоенные списки населения из-за перемещения людей, притока беженцев потеряли актуальность, солдаты Красной армии занимались анкетированием и составлением перечней избирателей.

Армейские агитаторы проходили предварительную подготовку на трехдневных семинарах, где получали разъяснения о Конституции СССР, национальной политике советской власти, международному положению СССР, политическому и экономическому положению Польши, сущности выборов в Народное собрание. Для них силами фронтовой печати были выпущены две памятки, одна из которых вышла 17 октября тиражом 10 тысяч экземпляров. Армейская печать публиковала образцы работы лучших агитаторов.

Зачаточное состояние новой, социалистической печати в Западной Белоруссии повышало значение ориентированной на местное население армейской прессы, в том числе на белорусском языке, в предвыборной кампании. Как указывал 12 октября 1939 г. П. К. Пономаренко, «армейская печать и вновь созданные газеты сейчас главное внимание должны посвятить вопросам избирательной кампании, агитации за кандидатов»[357]. В газетах публиковались сведения о кандидатах в Народное собрание, призывы крестьянских комитетов, пропагандировались лозунги избирательной кампании. Выборам в Народное собрание были посвящены и последние 6 номеров фронтовой газеты «Glos ?olnierza». Активной популяризацией лозунгов предвыборной кампании занимались газеты 10-й армии «За советскую родину» и «Вольная праца». Обеспечивая информационный предвыборный штурм, с самолетов разбрасывали листовки. Одна только 22-я танковая бригада раздала жителям Западной Белоруссии 600 экземпляров Конституции СССР и 300 брошюр с докладом Сталина на XVIII съезде ВКП(б).

В агитацию включились армейские клубы, обеспеченные бумагой, карандашами, плакатами, портретами, библиотеками.

Печатным формам пропаганды отводилась ведущая роль и в дальнейшем. Для поддержки кампании по выборам депутатов в Верховные Советы СССР и БССР от западных областей ЦК КП(б)Б запросил у ЦК ВКП(б) 30 января 1940 г. 110 тонн печатной, 80 тонн газетной, 33 тонны литографической, 15 тонн альбомной, 15 тонн писчей бумаги[358].

Функции РККА по обеспечению предвыборных кампаний не ограничивались агитационной деятельностью. Армейскими силами обеспечивался порядок во время выборов, когда части приводились в полную боевую готовность, организовывалось повсеместное патрулирование. Военные занимались и организацией торговли в местных лавках и формированием крестьянских «красных обозов» с продуктами, привлекая избирателей к участию в голосовании труднодоступными продуктами.

Формы организации населения западной Белоруссии под воздействием РККА приобретали мобилизационный характер. Политруки учили работать местных активистов «по-военному». Агитаторы добивались, чтобы выборы проходили организовано. Во многих городах избиратели шли голосовать колоннами по 700–800 человек, с песнями, лозунгами, портретами, с духовым оркестром[359]. Армия давала населению алгоритм правильного поведения Позитивно настроенное население легко принимало новые паттерны: «Надо встретить Красную армию хорошим порядком. У них в стране любят порядок»[360]. Лояльными гражданами считались все те, кто без сомнений надлежаще выполнял указы новой власти. Быстро стало понятно, что инициатива не приветствуется.

Поскольку явка избирателей на выборы считалась индикатором отношения населения к режиму, огромное количество сил и средств тратилось на достижение 100 % результата выборов, который ничего не решал, а был скорее пропагандистским элементом. Нежелание участвовать в выборах открыто выражали лишь приграничные районы с польским населением. В частности, на выборах депутатов в Верховные Советы СССР и БССР в Сопоцкинском районе на Новиковском избирательном участке было зафиксировано 50 % избирателей, на Старобогатырском — 47 %; в Годутишковском районе — 37,3 % на Тверицком и 28,3 % — на Пивоварском участках[361].

Другим доказательством лояльности к новому режиму было раннее завершение голосования. К открытию избирательных участков с одобрения властей собирались очереди по 100–150 человек. По сообщению начальника Политуправления Белорусского фронта Иванова, в день выборов депутатов в Народное собрание по Полесской области к 12 часам дня проголосовало 40 % избирателей, по Брестской — 41 %, по Бресту — 60 %, по Белостоку — 43 %, по Гродно — 43,8 %. В то же время низкий процент явки избирателей был отмечен в Ломжинском и Граевском уездах с польским населением: только 25 % к 14 часам. По мнению Ч. Гжеляка к 14 часам выборы, по сути, были завершены.

По оценкам партийного и военного руководства каждые последующие выборы оказывались для них труднее предыдущих. Об этом свидетельствует и перенос сроков выборов в Верховные Советы СССР и БССР с 25 февраля на 24 марта, а в местные советы — с 26 мая на 15 декабря 1940 г.

Со временем усложнялись задачи пропаганды. Многие жители Западной Белоруссии были разочарованы социально-экономической ситуацией, напуганы выселениями и арестами: «Собрания и митинги с одними и теми же звучными словами, возвышенными обещаниями стали докучать». Прибывшие с востока руководители отмечали, что крестьяне перестали интересоваться нашими беседами, так как знали уже не меньше. В Белостоке в марте 1940 г. «некоторые митинги проходили вяло, без подъема, при малочисленном количестве избирателей», 10 марта 1940 г. сорвалось собрание встречи избирателей с кандидатом на 67-м избирательном участке. В деревнях Ляховичи и Люцины Годутишковского района жители покинули собрание как только кандидат в депутаты Верховного Совета начал свое выступление, а в день выборов не участвовали в голосовании. С мест сообщали, что крестьяне слушать речей не хотят, а требуют мануфактуры, сахару и других продуктов. Местное население быстро подметило особенности советской пропаганды, говорили: «В «Правде» нет известий, а в «Известиях» нет правды». Рассказы о том, как хорошо жить в СССР неизбежно вызывали вопрос: «А когда же все это будет у нас?» В связи с этим появился новый тезис о том, что счастливую жизнь надо заработать: разгромить врагов, подтянуть живот, терпеть лишения, строить социализм. Активность военнослужащих в избирательной кампании местные жители объясняли по-своему. Так, в деревне Вансош говорили, что Красная армия ездит и собирает голоса, так как Англия и Франция предложили ей немедленно уйти с польской территории. Если не наберет голосов, то и уйдет, а тех, кто голосовал за советскую власть, будут вешать.

Очевидно, что РККА не выступала единственной агитационно-пропагандистской силой в Западной Белоруссии, но ее роль повышалась постоянным дефицитом кадров партработников соответствующих направлений. Так, в период выборов в Верховные Советы в Западной Белоруссии было еще только 2,5 тысяч и коммунистов. ЦК КП(б)Б в апреле 1940 г. констатировал, что отделы кадров и пропаганды ЦК проявили медлительность и не приняли «всех необходимых мер по подбору кадров для Западной Белоруссии». В итоге оказались не направлены на работу в западные области 25 заведующих отделами пропаганды и агитации, 25 заведующих парткабинетами. 273 пропагандиста. В июле 1940 г. ЦК КП(б)Б принял постановление отправить из восточных областей для работы в пограничных районах еще 250 человек, в числе которых 75 пропагандистов и 75 инструкторов обкомов.

Агитаторы из местного населения, хотя и отличались стремлением работать, но не пользовались доверием. Агитационная деятельность для многих белорусов и евреев, обучавшихся на 7-10-дневных курсах, могла стать трамплином в карьере, поэтому только по Белостокской области в период выборов в Верховные Советы было привлечено 17 тысяч агитаторов из местного населения. Однако многие агитаторы только числились на бумаге. Уровень грамотности жителей Западной Белоруссии был низким. В одной из докладных записок по Барановической области говорилось, что большая часть кадров политпросветработников имеют образование 3–4 класса, слишком молодые (17–18 лет) и «по культурно-политическому уровню не отличаются от уборщиков, работающих в тех же учреждениях». Считалось, что среди местных агитаторов появилось много «чуждых элементов»: бывшие старосты, офицеры, помещики, кулаки и т. д. Например, в Дуниловическом районе Вилейской области из 300 агитаторов райкомом было утверждено только 39 человек.

В силу такого положения спрос на военные кадры оставался высоким. Например, при выборах в местные советы в декабре 1940 г. по Жировецкому участку работало 25 активистов из местных и 25 — из военных[362]. Агитаторов, которые ходили по хуторам, продолжали называть по-военному «политруками» не только потому, что военнослужащие расквартированных частей были активно задействованы во всех значимых пропагандистских кампаниях, но и из-за тогдашней моды на военную форму: гимнастерку, ремень, галифе.[363].

Однако повсеместно начал подниматься вопрос о неподготовленности и приезжих агитаторов, не знающих местной ситуации. Агитация в целом носила однобокий характер: характеристика Конституции, внешней политики, социалистического строительства. Партийное руководство отмечало ее поверхностность и неконкретность. «Никто с характером польских партий не знакомится. Историю, экономику, законы Польши не изучает». - сетовал П. К. Пономаренко, который критиковал агитаторов, убежденных в том, что имеющихся у них знаний за глаза хватит для народа, отставшего на 20 лет. По мнению первого секретаря ЦК КП(б)Б, глубокой агитации не было ни у военных, ни у райкомовцев. Политрук Апреликов, например, во время занятий с избирателями, проживающими в Белостоке, задал вопрос: «Какую бы вы хотели власть — немецкую или советскую?». А собравшиеся стали активно его обсуждать. Вопрос о некомпетентности агитаторов в феврале 1940 г. поднимала даже «Правда». А вслед за ней и местная пресса.

Тем не менее, несмотря на подобные трудности, по оценке военного руководства, выборы проходили успешно. Во многом благодаря и другим формам пропаганды, которые использовались в Западной Белоруссии.

Для более эффективного воздействия на население личный состав Красной армии, в соответствии со специальными предписаниями, использовал показ кинофильмов, радио, патефоны, концерты армейской художественной самодеятельности, разучивание советских песен, и т. д. БФ имел два оборудованных динамиками автобуса, которые усиливали звук речи выступавших на митингах[364]. Во всех частях были радиоприемники и кинопередвижки, использовавшиеся для работы с населением в предвыборной кампании. Так, офицеры соединений 11-й армии в пунктах постоянной дислокации до 17 октября организовали около 200 киносеансов, которые посетили около 3 500 крестьян. 5-я стрелковая дивизия 3-й армии с 17 сентября по 8 октября 1939 г. дала 18 сеансов кинокартин для 12 300 человек населения, а 24-я кавалерийская дивизия — 71 сеанс для 24 106 жителей. Очевидно, что кинопередвижки и патефоны для усиления настроения праздника вывозились и в дни выборов.

Интерес населения к советским фильмам не угасал. В кинотеатрах были аншлаги. В условиях острого жилищного кризиса из-за нехватки помещений для армейских домов культуры кинофильмы показывали прямо на улице, под открытым небом, в поле, в лесу, на площадях. Демонстрировались фильмы «Ленин в Октябре», «Возвращение Максима», «Великое Зарево», «Шел солдат с фронта», «Щорс», «Трактористы», «Друзья из табора», «На границе», «Балтийцы», «Волочаевские дни» и др.

Эти доступные формы армейской агитации вели к политизации населения, повышали его социальную активность. Житель Вильно, портной Литунский, говорил танкистам в октябре 1939 г.: «Без вас мы жили как в тюрьме, ни газет не читали, ни кино не видели. А вы все рассказываете правду, читаете нам газеты, и даже мы имеем возможность посмотреть кино».

Правда, кинобазы не справлялись со своевременным снабжением кинофильмами частей. Фильмов было мало, а технических неисправностей оборудования очень много. В этом часто винили не внушающих доверия местных киномехаников. Жалобы на кинообслуживание были и в самих армейских частях, поскольку кино было излюбленным видом отдыха и развлечений советских солдат.

На территории Западной Белоруссии широко практиковались воспроизведение граммофонных записей массовых советских песен, к которым местное население проявляло очень большой интерес. В Белостоке, например, 4 000 человек, слушая такой концерт, пять раз подряд просили завести песню «Если завтра война» и каждый раз аплодировали. В Жирмунах бойцов, певших за ужином «Катюшу», слушало все местечко. В Вороново в разучивании песен с красноармейцами 20-й моторизированной бригады участвовало 500 человек. 5-я стрелковая дивизия 3-й армии с 17 сентября по 8 октября дала для местного населения 63 концерта граммофонной записи, которые прослушали 8 000 человек. Тексты песен записывали, а политорганы сожалели, что у них не было заготовлено распечаток слов и нот для того, чтобы удовлетворить спрос населения.

Характер советских песен вызывал доверие к новому строю, утверждал веру в светлое будущее. Не случайно, согласно директивам, бойцы обязаны были петь песни во всех возможных местах: в пути в столовую, на конюшню, на прогулке. Настоятель церкви М. Зноско свидетельствует: «С первых же дней вступления в Брест Красной армии бодро зазвучали на улицах города песни «Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов», «Выходила на берег Катюша», «Страна моя, Москва моя…»[365]. Еврейский беженец с немецкой территории вспоминает свой первый день в Белостоке 1 января 1940 г. так. «На всех столбах развевались красные флаги и висели портреты улыбающегося Сталина. Из громкоговорителей без перерыва раздавались радостные и оптимистичные советские песни. Ободренный увиденным, я пришел к выводу, что лучше голодать и спать на полу здесь, чем жить там, в напряжении, страхе и опасности[366].

Зрелищные виды агитации применялись в дополнение к основным кинофильмы, концерты, песни, танцы, как правило, завершали политические митинги, собрания, беседы. Такой механизм оказался очень действенным для организации населения. Перед любым концертом политрук обязательно произносил речь. Ведущая роль и в этих видах агитации была закреплена за простым солдатом. П К. Пономаренко указывал: «Необходимо обслуживать ежедневно избирателей концертами, кино и театром. Наш лучший агитатор — здесь является красноармеец-колхозник».

Помимо ансамбля красноармейской песни и пляски БОВО действовала и армейская художественная самодеятельность. Некоторые коллективы были подготовлены заранее в мирной обстановке, другие — сформировались уже в походе. В отличие от географических карт, музыкальные инструменты были во всех подразделениях. Каждая рота, по крайней мере, была обеспечена гармошкой. Дом культуры 25-й танковой бригады имел неаполитанский оркестр, танцевальный коллектив и драмкружок. В 708-м полку 115-й стрелковой дивизии функционировал ансамбль красноармейской песни и пляски, включающий хор из 45 человек под руководством младшего лейтенанта Коптелова и группа плясунов под руководством младшего командира Нацкого, до призыва являвшегося артистом большого театра. Отдельный саперный батальон этой дивизии обслуживал своим хором и струнным оркестром 10 окружающих селений. Причем струнные инструменты были взяты у местного населения.

В Брест-Литовске армейскую художественную самодеятельность увидели более 15 тысяч человек на 35 избирательных участках. Одна только 22-я танковая бригада своими силами в период избирательной кампании дала 4 концерта.

Выступления красноармейцев имели ошеломляющий успех и носили интерактивный характер. В художественную самодеятельность втягивалось и местное население. В местечке Граево, например, силами местных жителей был проведен концерт гармонистов, певцов, плясунов. Совместные песни и пляски были особенно популярными у молодежи.

Обилие песен и танцев стало убедительным доказательством того, что жить действительно стало веселее. Эту новую окраску быта связывали с Красной армией: «Немцы несли с собой бомбы, пожары, смерть, а большевики принесли радость, веселье, счастье». Песенно-танцевальное выражение эмоций расценивалось как наглядное проявление удовлетворенностью жизнью. «Я увидела счастье большевистское!» — говорила старушка Сара Шмурлевич. Вторил ей 65-летний крестьянин Страхов: «Нас сделали темными, лишили всякой культуры, работай на пана — вот и вся твоя жизнь. Спасибо красным командирам и красноармейцам за счастье». Глядя на задорные песни и танцы красноармейцев, крестьяне заявляли «Нам хочется жить также счастливо, как и вы». Утверждался тезис о том, что так петь и танцевать может только человек свободного творческого труда. Успехи армейского самодеятельного искусства расценивались как позитивная черта советской системы: «Вот это народ, вот это сила, вот это армия!». Они были также доказательством пропагандируемой высокой культуры советского общества.

Вместе с тем член Военного совета фронта Смокачев сетовал: «Мало затейников в частях. А затейник в условиях особенно походной жизни, очень важное дело» По сообщению ПУ БФ многие части самодеятельности не имели и не могли ничего показать. Осознание политического значения армейской самодеятельности являлось стимулом для ее дальнейшего развития в подразделениях Красной армии. Весной 1940 г. в 43-х соединениях БОВО участниками художественной самодеятельности были уже 17 000 комсомольцев. Художественная самодеятельность стала и механизмом социальной активизации масс, средством формирования советской культуры в Западной Белоруссии. В частности, в Олимпиаде художественной самодеятельности в Белостокской области, проходившем весной 1940 г., участвовало 3000 человек. В репертуаре этого областного смотра было 117 советских и 87 народных песен. Участников местной художественной самодеятельности вместе с красноармейцами отправляли на избирательные участки формировать оптимистичный образ советского будущего.

Миссия Красной армии была сопряжена и с утверждением на территории Западной Белоруссии новых социалистических праздников. В спускаемых сверху достаточно однообразных сценариях вовлечения народа в массовые гуляния большое значение придавалось демонстрации силы РККА. С воодушевлением армия и народ встречали главный советский праздник 7 ноября 1939 г., когда на военных парадах Красная армия продемонстрировала всю свою мощь. Были организованы митинги с массовым участием местного населения: в Поставах в них участвовало 10000 человек, в Молодечно — 7000, Куренце — 10000, Вилейке — 25000, Браславе — 8 000, Видзе — 8 000. На площадях устанавливалось радио, демонстрировались фильмы, выступала армейская самодеятельность. Но были и районы, например, Августовский уезд, где праздник прошел как «обыкновенный рабочий день»[367]. Кроме того, военнослужащие продемонстрировали жителям Западной Белоруссии и новые негативные элементы советского быта: склонность к застольям и обильным возлияниям. Первый советский праздник отмечали с особым разгулом, пьянками и стрельбой. Например, в ночь с 6 на 7 ноября 1939 г. три комсомольца из 52-й стрелковой дивизии наняли извозчика и велели ему отвезти их в притон, где забрали у проститутки 100 рублей. В 164-й стрелковой дивизии с 7 сентября по 20 ноября 1939 г. было зафиксировано 80 случаев пьянок, 4 — хулиганства и 166 — самовольных отлучек.

С особым вниманием проводились кампании, приуроченные 22-й и 23-й годовщинам РККА и ВМФ, праздновавшихся 23 февраля. Основной целью празднования было провозглашено укрепление связи армии с широкими массами трудящихся и мобилизация их на оборонный труд. Западнобелорусские газеты превозносили преимущества Красной армии в военном искусстве и организации, славили «железного маршала» Ворошилова, бойцов и командиров за освобождение Западной Белоруссии из под гнета польских панов, публиковали воспоминания о радостной встрече красноармейцев в сентябре 1939 г. Согласно разработанному в ЦК компартии Белоруссии сценарию празднование XXII годовщины РККА предполагало многочисленные фотовыставки, доклады политработников и командиров, проведение встреч с участниками освободительного похода. Военнослужащие, широко ангажированные на митингах и собраниях, подходили к мероприятиям очень ответственно. Например, лекция o советской армии для молодежи в школе длилась с 11 до 18 часов, дети измучились, а родители испугались, решив, что это акция по высылке.

Формировались новые традиции: 11 июля 1940 г. отметили освобождение Белоруссии от белопольской оккупации[368]. Борьба с белополяками в 1920 г. («В пущах Полесья» Я. Коласа) стала и темой нового советского театрального искусства, сменившего «кафе шантаны, клоунов, жонглеров». В эпицентре внимания армия оказалась и во время еще одного нового праздника — воссоединения белорусского народа — 17 сентября 1940 г.

Помимо пропагандистских задач РККА выполняла на занятых территориях организационные и управленческие функции. Поскольку польское государство еще до похода было признано несуществующим, стояла задача полностью изменить административную и правовую систему на занимаемых Красной армией территориях. Приказ № 01 ВС БФ гласил, что все мероприятия «должны проводиться от имени армии, так как до создания новой власти единственной властью в западных областях должны быть армия и ее органы, действующие совместно с органами Наркомвнудела»[369]. На деле до официального включения Западной Белоруссии в состав СССР законодательная, исполнительная и судебная власть на занятой территории имела военный характер. Органы НКВД пока оставались в тени. Вместе с тем, оккупационных структур власти формально создано не было. Для того чтобы подтвердить характер освобождения сразу же стали формироваться органы самоуправления. До проведения в январе 1940 г. районирования и установления структур постоянных органов власти на занятой Красной армией территории Западной Белоруссии действовали Временные управления (ВУ), объединявшие, в соответствии с приказом М. П. Ковалева от 19 сентября 1939 г. административную, политическую и военную власть[370]. Обязанность их формирования и включения своих представителей в их состав была возложена на командование частями и политорганы. Временные управления в городах появлялись через несколько часов после их занятия частями РККА. При оставлении городов в них обязательно сохранялся гарнизон. На военных была возложена обязанность патрулирования городов и охраны зданий.

3 октября 1939 г. Военный совет БФ утвердил состав областных (воеводских) ВУ. Они состояли из 4-х человек (два представителя армии, один от НКВД, один от временного управления областного города) под председательством представителя политорганов.[371] Следует учитывать, что в составе воинских частей находились прикомандированные в спешном порядке специально для организации управления группы партийных и советских работников[372]. Не случайно польский историк А. Судол назвал такую систему власти партийно-военным аппаратом.

Помимо этого процесс формирования структур исполнительной власти и правопорядка сопровождался выдвижением местного населения, выражавшего желание сотрудничать с новой властью. В сельской местности, проходя через деревню, политруки собирали собрание, на котором под контролем военнослужащих избирался крестьянский комитет. Последний получал от жителей задание, разделить помещичью землю и скот (с предупреждением «не резать»), создать деревенскую милицию, позаботиться о бедных, наладить работу школ и медицинских пунктов и т. д. По сути, Красная армия инициировала сельскохозяйственную реформу. Несмотря на то, что формально решение о национализации в западных областях БССР было утверждено Народным собранием, реально она началась сразу с приходом Красной армии. Крестьянские комитеты, согласно приказу № 01 ВС БФ, создавались в первую очередь «для захвата помещичьих и монастырских земель, крупных государственных чиновников и передачи захваченных земель бедноте и середнякам».

Контроль над деятельностью новых органов исполнительной власти, подбор и корректировка их состава были возложены на работников политуправления армий и фронта. Они же организовывали совещания Крестьянских комитетов. В Волковыске, например, такое совещание проводил сам командующий Белорусским фронтом М. П. Ковалев.

Поскольку польских полицейских арестовывали независимо от их отношения к новой военной власти, «для борьбы с бандитскими шайками» и помощи в охране железнодорожных станций, мостов, городов население призвали в вооруженные отряды Рабочей гвардии и крестьянской милиции.

Отсутствие у военных опыта, быстрые темпы продвижения передовых частей, незнание местной обстановки обусловили замедленность действий по формированию органов власти, неспособность решить многие проблемы. П. К Пономаренко писал И. В. Сталину 25 сентября: «Так как первые эшелоны войск действовали рейдовым порядком и нигде не задерживались, а старые эшелоны также движутся не широким фронтом, а по магистралям, поэтому есть громадное количество сел и деревень, где красноармейцы и политработники еще не побывали». Командарм 1 го ранга Г. И. Кулик, координировавший в сентябре 1939 г. действия Украинского и Белорусского фронтов, сообщал, что «наши люди, выделенные для организаций власти на местах, сильно отстают от темпов продвижения, и часто в больших городах власть организовывалась через 1–2 суток после прихода войск». Были местности, куда Красная армия в первый месяц так и не дошла. Процесс создания временных органов власти в Западной Белоруссии закончился только к декабрю.

Военные не всегда были компетентны в тех вопросах, которые выходили за рамки инструкции. Во многих случаях в затруднении оказывалось и командование. Например, политуправление пребывало в растерянности после того, как ВУ Белостока обязало капиталистов неработающих предприятий платить рабочим 100 % заработную плату. Не было единодушия в решениях и действиях между членами Военного совета, например, Пономаренко и Сусайковым. В неразберихе и хаосе, при плохом учете людей, появлялись и самозванцы. Так, некий Савушкин В., 1917 г. рождения, 16 сентября 1939 г. отстал от части, стал заведующим коммунальным отделом, потом председателем горсовета, оказался жуликом и награбил много вещей.

Однако более всего осложняла процесс формирования новых органов власти реакция местного населения. В одних случаях оно проявляло чрезмерную активность. В частности, было много примеров, когда отряды Рабочей гвардии и Крестьянские комитеты создавались еще до прихода Красной армии. В местечках Городок и Олехновичи подобное самопровозглашенное правление назвали ревкомом. Бесконтрольно возникшие крестьянские комитеты политрукам приходилось распускать и переформировывать после разъяснения.

В других случаях, вновь созданные органы власти плохо понимали задачи своей деятельности. В одном из политдонесений говорилось, что слабым местом являются деревни и села, «крестьянские комитеты делают все на свой страх и риск с оглядкой, медленно, боязливо и зачастую неправильно». Из частей 10-й армии сообщалось, что «Временные управления с работой не справляются, во многих районах, кроме людей из политуправления, никого нет». В донесении НКВД от 24 сентября 1939 г. подчеркивалось, что «в местечках и селах Западной Белоруссии крайне медленно идет работа по созданию органов власти». Не установлена советская власть в местечках Раково и Радошковичи: «Крестьяне ничего не делают… Население просит быстрее помочь им создать советскую власть». Молодежь местечка Ленино писала в приветствии пограничникам «Приходите к нам, научите нас, как устраивать жизнь». Формирование полноценных органов власти тормозил дефицит местных кадров, при подборе которых основными критериями было отсутствие собственности, тюремное заключение в прошлом (использовались материалы польской дефензивы), принадлежность к белорусской национальности и т. д.

В целом документы доказывают стремление к взаимодействию с Красной армией местного населения, которое проявлялось в ремонте разрушенных мостов и дорог, вылавливании «белопольских бандитов», наведении общественного порядка, разделе земли и охране помещичьих имений, предоставлении транспорта для перевозки военных грузов, уходе за ранеными и т. д. Пользовалась поддержкой населения и Рабочая гвардия. Например, в Белостоке, в первый день, в нее вступили 397 человек, в Кобрине за несколько дней — 120 человек. 400 человек насчитывалось на 1 октября 1939 г. в Рабочей гвардии Пинска. В Бресте в ее состав входило 120 человек, а в каждом из волостных центров — по 30–40 человек.

Однако на сотрудничество часто шли не те этнические и социальные группы, на которые рассчитывало армейское руководство. Так, в Рабочую гвардию Белостока записывались одни евреи, поэтому пришлось искусственно регулировать ее национальный состав. Стремление евреев в органы власти и правопорядка были заметны и в других местах. В местечке Ивенец 29 ноября 1939 г во время драки на базаре народа с Рабочей гвардией, пытавшейся запретить продажу самогонки, имели место «выкрики против еврейской национальности». Член Коммунистической партии Западной Белоруссии (КПЗБ), житель деревни Чемеры Слонимского района писал в Томск своему брату в июле 1940 г.: «Представь, что в городе, в учреждениях, ни одного не увидишь белоруса. Нет не думай, что я антисемит, но это сущая правда». Крестьянин деревни Васильевичи Пореченского сельского совета удивлялся: «Почему вы крестьяне выдвигаете жидов… жиды везде у власти».

Социальная активность евреев не соответствовала задачам советской национальной политики, которая с политических и пропагандистских позиций однозначно фаворизировала белорусов. Для партийных функционеров было характерно традиционное пренебрежительное отношение к евреям. Настроения бытового антисемитизма не были чужды и РККА. Товарищеские суды нередко разбирали дела по таким оскорблениям как «еврейская шкура», «жид», которые считались проявлением «старого национального презрения», характерного для царской армии, когда Россия была «тюрьмой народов». В рапортах обязательно указывалась национальность, если лицо, совершившее неблаговидный поступок, было евреем (или поляком). Например, в политдонесении 3-й армии накануне похода говорилось, что на фоне общего здорового настроения солдат, скучный и пассивный красноармеец Фрыдляндер, еврей, жалуется на головную боль и просит перевести его в штаб части из строевой роты из-за трусости. Приходилось учитывать и особенности межнациональных отношений в Западной Белоруссии, для которых были характерны проявления открытого антисемитизма. Польская антисемитская пропаганда преподносила еврея противоречиво: с одной стороны как богатея, пиявку и паразита на теле польского крестьянина труженика и рабочего, с другой — как союзника коммунистов и приверженца марксистской идеологии. 25 сентября 1939 г. в Белостоке поляками были убиты 2 еврея с криками «Бей жидов, не допускай их к власти». На митингах политруки столкнулись с высказываниями «Если евреи будут говорить на своем языке, мы все уйдем с собрания» и т. д.

Энтузиазм, с которым приветствовали евреи Красную армию, активность в подготовке и проведении выборов в Народное собрание, отталкивали от советской власти представителей других этнических групп. Во время выборов в Народное собрание в ультимативной форме требовали, чтобы евреев у власти не было. В местечке Цехановец при выступлении местного еврея присутствовавшие 1 500 поляков покинули митинг. На избирательном участке в Белостоке во время выступления еврея все засвистели и стали расходиться. Жители деревни Медники возмущались: «Кто это выдвинул в депутаты Народного собрания еврея Левина — мы за него голосовать не будем». Председатель второго избирательного участка Гродно говорил: «Я не антисемит, но только неудобно избирать еврейку в Народное собрание». На бюллетенях многие писали: «Голосую за присоединение к СССР, но без евреев». Подобные призывы звучали и на выборах в местные советы: «Рабочие паровозники и вагонники не будем голосовать за евреев!». Антисемитизм местного населения усиливался по мере возрастания недовольства внутренней политикой советской власти.

Вместе с тем евреи оказались лучше, чем белорусы подготовлены к тому, чтобы заменить поляков в органах управления и правопорядка. Знание нескольких языков позволяло их использовать в газетах, в агитационной работе, в здравоохранении и, конечно, в торговле. Не случайно народный песенный фольклор тех лет отразил национальную политику таким образом: «Гоп мои гречаники, все евреи — начальники, белорусов — в колхоз, а поляков — на вывоз». Однако все же число представителей еврейского населения в эшелонах власти не соответствовало их политической активности и численности, оно, как правило, не превышало их довоенного удельного веса в общей численности населения[373]. Так, например, по Барановичской области среди 56 кандидатов, избранных в Верховные советы БССР и СССР, евреев было лишь 4 человека, а белорусов 43. В местных органах власти в этой области, по итогам выборов 15 декабря 1940 г., оказалось 76,7 % белорусов, 7,8 % евреев, 9,8 % русских, 2,8 % поляков. Среди кандидатов в депутаты в местные советы по белостокской области евреи составляли 11,6 %. Эти данные еще раз подтверждают курс на фаворизацию белорусского населения за счет других этнических групп.

Ни на какие контакты не шла Красная армия с духовенством, хотя со стороны последнего было много попыток наладить отношения, выказать благожелательность к советской власти. Священнослужители предлагали свои услуги по агитации и молились за советскую власть, сокращали из-за митингов богослужение. В Дворце поп накануне выборов в местные советы написал воззвание к верующим: «Граждане параферяне призываю Вас отдать голос за блок коммунистов и беспартийных, тот, кто будет голосовать против выставленных кандидатов, будет голосовать против советской власти, против бога». В деревне Рожайчицы Каменецкого района на собрании крестьян по выдвижению кандидатов в депутаты поп Васильев произносил лозунги «Да здравствует советская власть», «Да здравствуют исторические выборы», «Да взовьется красное знамя над всей землей». В местечке Ивенец священник выразил желание стать депутатом Народного собрания и вывесил над церковью красный флаг, заявив: «Свобода так свобода, она должна быть и над церковью». В Радошковичах жена ксендза спрашивала разрешение повесить красный флаг на польский костел, а в деревне Страдичи поп хотел провести торжественную мессу в честь годовщины Октябрьской революции.

В Барановичах священник читал «Правду» крестьянам на базарной площади и радовался освобождению «словян словянами»[374]. В деревне Орехово Жабчицкого района Пинской области местный священник просил молодежь петь в церкви «Катюшу». С установлением новой власти отказались от сана священнослужители в Бресте и Кобрине, поп Дончик деревни Язвинки Лунинецкого района, поп Триденский, псаломщик Наумов и раввин Бурштейн Телеханского района, поп Горсутович Гайновского района, мулла Багоникской магометанской мечети Муха и его помощник Олейкович Соколовского района.

Однако служителей церкви однозначно причислили к скрытым, маскирующимся врагам. Их обвиняли в распускании антисоветских слухов, подстрекательстве кулаков к террористическим актам, обработке населения против выдвинутых кандидатов в депутаты. Контрреволюционной деятельностью духовенства объясняли все действия населения, направленные на сохранение религиозных обрядов и церквей. При этом никакой разницы в отношении к католическим, православным, иудейским священниками не было. Подчеркивалось их единство. И костелы, и церкви, и синагоги объявлялись «рассадниками самой беспардонной, грязной клеветы о Советском Союзе».

Компартии не нужен был идеологический конкурент, но, признавая, что «религиозный фанатизм чрезвычайно крепко еще действует на трудящихся Западной Белоруссии» и стараясь привлечь население на свою сторону ВКП(б) в 1939–1940 гг. провозгласила на присоединенных территориях мягкую антирелигиозную политику. К основным ее методам были отнесены антирелигиозные кружки, просвещение, элиминация религии в школах и т. д. Религиозные чувства верующих оскорблять не рекомендовалось.

Тем не менее, в лице Красной армии на территорию Западной Белоруссии пришло поколение с твердыми атеистическими убеждениями, что вызвало много трений с местным населением: «Разве можно было бы поверить нам, советским гражданам, воспитывающимся 20 лет нашей партией, советской властью, в тех случаях, когда в дни Пасхи польские крестьяне, да и трудящиеся Белостока, и не трудящиеся, вынуждены были стоять по полтора часа на коленях, когда ксендз пел молитву!».

В итоге антирелигиозная агитация сразу же приобрела агрессивный характер. О том, что Бога нет, сообщалось в речах любого докладчика. Красноармейцы были впереди и в утверждении новых обрядов — «красных свадеб» (гражданских браков)[375].

Большое недоверие у красноармейцев было к костелам, которые использовали для обороны польские офицеры. Так, в Вильно из костела 19 сентября стреляли по демонстрации, в Пинском костеле 21 и 22 сентября вели огонь по вступившим частям РККА и выбрасывали листовки. Пинский школьник сохранил следующие воспоминания об этих событиях: «Как только русские вошли в город, прежде чем передохнули, прежде чем осмотрелись, где какая улица, прежде чем поели и прежде чем затянулись махоркой, быстро установили на площади пушку, привезли боеприпасы и начали стрелять по костелу. Стреляли из нее беспорядочно. Если попадали, из башни поднимались клубы темной пыли, временами вспыхивал язык пламени. Вокруг площади в глубоких воротах укрывались люди, которые смотрели на эту бомбардировку мрачно, но с интересом. По пустой площади ходил пьяный артиллерист и кричал: Видите, мы стреляем по вашему Богу! А он ничего, тихо сидит! Боится или как?».

С приходом РККА батюшек стали называть попами[376]. Было зафиксировано много насмешек красноармейцев над иконами, которые в СССР «уж давно сожгли в печке». Вызывало раздражение жителей и пожелание красноармейцев как можно скорее превратить костелы в клубы или гаражи. Подобную агитацию, признанную позже политическим руководством «не соответствующей задачам дня», вели в 139-й стрелковой дивизии 3-й армии: «У нас давно церквей нет, и у вас не будет, вместо церкви будет клуб». В листовке 4-й стрелковой дивизии содержался призыв к захвату церковных земель. 28 ноября 1940 г. красноармейцы воинской части № 9604 сожгли придорожный крест. Ксендз В. Крассовский с верующими вытащили остатки, отнесли в костел и написали коллективную жалобу в прокуратуру. В целом религия была одной из наиболее болезненных проблем в отношениях населения с новой властью. Ксендзы относились к группе наиболее уважаемых людей в Западной Белоруссии, их стремились избрать в органы власти, правление колхозов. В день выборов в Народное собрание жители требовали сохранения религии в школе.

Вместе с тем имели место и обратные, хотя и менее многочисленные, примеры проявлений религиозности советских людей. Еще в период БУС брали на заметку красноармейцев с нательными крестиками, были случаи отказа от присяги по религиозным убеждениям. В Западной Белоруссии встречались военнослужащие, которые надевали крест на шею и шли в костел. Даже инструктор Поставского РК КП(б)Б Вилейской области ходил в церковь и принимал «активное участие в религиозной свадьбе».

При осмыслении деятельности РККА в Западной Белоруссии один из наиболее сложных вопросов — роль армии в побуждении населения к насилию. Бесспорно, что после пересечения РККА границы с Польшей началась волна убийств, грабежей, нападений на офицеров, представителей польской администрации, помещиков, осадников, духовенства, беженцев.

Польские исследователи В. Слежиньский и М. Вержбицкий, полагают, что командиры Красной армии целенаправленно провоцировали классовые и национальные конфликты, побуждая белорусов и евреев к восстановлению справедливости собственными силами. По их мнению, советская власть закрывала глаза на грабежи убийства, создавая образ стихийной революции. Насилие же рассматривалось как ее неотъемлемый элемент. Кроме того, подобная политика провокации социальных конфликтов позволяла выявить настроения масс, облегчала процесс установление власти.

Вряд ли можно согласиться с таким суждением, поскольку прямых установок у военнослужащих на побуждение к насилию не было, более того, декларировалась охрана порядка. Местное население, получившее в межвоенный период богатый опыт вооруженной борьбы, весьма активно занялось сведением счетов, не дожидаясь прихода Красной армии. Активисты из местных жителей, одержимые чувством мести, включились в физическое уничтожение помещиков[377]. Причем белорусы оказались более агрессивными, чем украинцы. В частности, число убитых землевладельцев на северо-восточных крессах Второй Речи Посполитой было почти в три раза больше, чем на юго-восточных: украинцы убили 23 человека, а белорусы — 62. В местечке Щерсы, например, местный комитет расстрелял б человек шпионов и буржуазии[378].

Физическую расправу крестьяне рассматривали как личное дело, а Красную армию — только как вспомогательную силу. Так, крестьяне пограничной деревни Ляхи говорили: «Теперь расправимся с помещиками. Спасибо за помощь». В ряде боевых дружин были отмечены и уголовные элементы. Специально исследовавший вопрос о судьбе землевладельцев в 1939–1941 гг. К. Ясевич пришел к выводу, что польский «помещик» или «пан» существовал только как пропагандистское понятие. Никакой специальной политики советской власти в отношении землевладельцев не было. Судьба помещика зависела от разных, часто случайных, факторов с типичным для советской системы беспорядком. Согласно воспоминаниям поляков, приход Красной армии встречали с облегчением, потому что она спасала от анархии и произвола

Стремление к насилию жителей Западной Белоруссии даже пугало новую власть. П. К. Пономаренко сообщал Сталину о чрезмерной активности вышедших из подполья членов КПЗБ, заявлявших, что «представители Красной армии либеральничают с хозяйчиками», требуют больше репрессий. Политуправление 3-й армии сообщало, что «большинство помещичьих имений Едекой волости было разгромлено крестьянами». Последние выкапывали фруктовые деревья, спускали плотины для ловли рыбы. В политдонесениях 10-й армии отмечалось, что идет массовая стихийная вырубка леса, разграбление помещичьего имущества, «осадчих (осадников. — О. П.) пачками расстреливают», а на «разъяснения не трогать кулаков-крестьян бедняки и середняки не обращают внимания». До прихода Красной армии местными жителями из 30 деревень было разобрано многочисленное имущество в крепости Осовец. По приходу политорганы тщетно пытались изъять у них хотя бы оружие и боеприпасы.

Однако следует учитывать и то, что в армейской пропаганде превалировали лозунги борьбы, политорганы при выдвижении местных кадров, отдавали предпочтение решительным личностям. Так, в Поставах вместо предложенного населением врача выдвинули крестьянина, который в документах польской полиции числился как «местный Чапаев, способный поднять крестьян на восстание против помещиков». В Глубоком на танк подняли 76-летнюю женщину, которая заявила: «Теперь вместе с вами будем уничтожать поработителей». Как отмечалось в материалах Первой брестской областной партконференции, созданная из «передовых рабочих и крестьян» рабочая гвардия была брошена на «вылавливание скрывающихся в лесах и других местах белопольских бандитов: офицеров, помещиков, жандармов и крупных чиновников польского государства. Было выявлено несколько сот этих белопольских бандитов. Значительную часть рабочегвардейцы убивали на месте». Именно помощь Красной армии в «освободительных действиях», в «борьбе с враждебными элементами», в «установлении революционного порядка» стала позже главным критерием при приеме жителей западной Белоруссии в коммунистическую партию и комсомол, при выдвижении депутатов в органы власти, оформлении на курсы агитаторов.

Под влиянием классовой антипольской пропаганды самосуд учиняли и военнослужащие. Руководствуясь обычаями военного времени, люди действовали в полной убежденности в своей правоте. Расстрелы производились в присутствии членов военного трибунала, прокуроров без установления личностей и протоколов допросов. Начальник политуправления БФ в директиве от 24 сентября 1939 г. признал, что «наблюдались случаи саморасправ, не разбираясь тщательно, что это за люди». Причем «ненависть к врагам народа, к польским панам и их прислужникам нарастала <…> по мере того, как банды озверелой шляхты… пытались совершать террористические акты». После занятия Гродно, сопровождавшегося тяжелыми боями, военнослужащие 4-й стрелковой дивизии, конвоировавшие группу военнопленных, устроили допрос с целью выявления офицеров. Не найдя таковых, стали отводить по 3–4 человека за бугор и расстреляли 26 человек. Получило известность дело убийства помещика Болеславского красноармейцем Семченко около местечка Видзь. В другом случае были замешаны комиссар Рыжик и помощник начальника штаба Минин, которые после безуспешных поисков оружия в поместье предложили рабочим имения расстрелять хозяина. Но те только ранили помещика, а красноармейцы добили. Действия военных часто были обусловлены обстановкой угрозы нападения со стороны лесных отрядов и непредсказуемостью ситуации. Так, отставшие младший командир взвода и красноармеец пристрелили арендатора сада за то, что он отказался обменять им лошадей. Политрук 19-го кавалерийского полка задержал несколько беженцев, безосновательно принял их за бандитов и шестерых расстрелял. Секретарь бюро ВЛКСМ лично застрелил двух человек: надзирателя тюрьмы и помещика.

Как выяснилось позже, такой подход теоретически противоречил советской революционной законности. В ноябре началась волна расследований и привлечения виновных к ответственности. По официальной версии советское право начало действовать на территории Западной Белоруссии только с 2 ноября 1939 г., то есть с момента формального включения в состав БССР. Действия органов прокуратуры следует признать существенным аргументом против тезиса Б. Кьяри о том, что «советские власти не вмешивались в стихийные акты насилия и убийств, которые начались после ликвидации польской государственной власти в этнически разделенном обществе». Было возбуждено много уголовных дел по случаям саморасправ[379]. Обвиняемыми являлись как военнослужащие, так и жители Западной Белоруссии. Например, согласно воспоминаниям жительницы деревни Тышковичи, по иску престарелого отца сурово осудили молодых людей, замучивших его сына («пана») во время установления советской власти[380].

Причем военная прокуратура и Военный совет фронта трактовали насилие военнослужащих гораздо менее либерально, чем гражданские суды. Особенно жестко обходилось советское правосудие с мародерами. Их приговаривали к разным срокам лишения свободы и высшей мере наказания. Так, был расстрелян молдаванин, красноармеец Фролук из 6-го кавалерийского корпуса, который выдал себя за представителя НКВД, организовал расстрел 15 человек (в большинстве беженцев), забрал деньги (1400 злотых) с вещами и скрылся.

Однако, во-первых, число подтвержденных документально обвинений относительно невелико, во-вторых, тяжесть наказания зависела от морального облика и классовой принадлежности жертвы. Например, работник штаба 4-й армии Бродовский изнасиловал во время военных действий девушку. Когда встал вопрос о его наказании, секретарь парторганизации встал на его защиту, так как девушка оказалась «из чуждой среды». Прокурор Малоритского района Брестской области Зуб требовал применения к крестьянину Коверда С. В., убившему коменданта польской полиции, высшей меры наказания, что крайне «изумило присутствующих на процессе крестьян», но областной суд вынес оправдательный приговор и указал на отсутствие в деле данных о социальном положении обвиняемых и потерпевших, которое затрудняет ориентацию. Более того, обком партии своим решением снял с работы райпрокурора, отметив, что такая практика «может вызвать неправильное толкование советских законов и правосудия».

Иначе говоря, теория революционной законности в понимании советских юристов вступила в противоречие с мнением высшего партийного руководства. Показательным является пример о действиях членов Военного совета 6-й армии Киевского особого военного округа Голикова и Захарова, которые 20 сентября 1939 г. в течение 24-х часов приняли постановление о расстреле главарей захваченной банды. В их число вошли 9 человек, личности которых не были установлены, поскольку документов при них не было. Прокурор 6-й армии и начальник политуправления РККА Л. З. Мехлис настаивали на снятии с должности и привлечении к ответственности этих членов Военного совета. Однако И. В. Сталин на письме Л. З. Мехлиса написал: «Предлагаю ограничиться выговором в приказе, где разъяснить ошибки виновных (в поступках обвиняемых не вижу злой воли, а есть лишь ошибки, непонимание)». В итоге было много случаев, когда наказания оказывались символическими.

Несмотря на отдельные примеры неблаговидного поведения военнослужащих, в целом РККА на территории Западной Белоруссии успешно выполняла функции поддержания порядка. Красная армия обеспечивала населению определенную безопасность, поскольку в условиях военных действий, массовых перемещений, беженства, отсутствия стабильной власти и органов правопорядка резко возрос бандитизм. Каждый день приходили сообщения о грабежах, налетах, погромах. Вооруженные «польские банды» не только нападали на подразделения Красной армии, но и грабили местное население.

Непосредственную угрозу социальной безопасности составляло всеобщее вооружение населения, явившееся одним из следствий похода. В руки местных жителей попадало как польское вооружение, так и боеприпасы, брошенные в походе красноармейцами. На Первой белостокской партконференции жаловались: «Нет такого кулака, богатого поляка, человека религиозного культа, у которого нет спрятанного оружия». Заместитель начальника НКВД по Белостокской области Бельченко доносил, что у населения Белостокской области сохранилось большое количество оружия, оставленного польской армией (не только винтовки, но даже орудия) и «враждебно настроенная часть населения оружие упорно скрывает». «Вылазок контрреволюционных элементов» ждали не только к выборам, но и к каждому новому советскому празднику. РККА в этих условиях была залогом стабильности и необратимости процессов смены власти. Так, женщины Радуни в день выборов в Народное собрание пришли на избирательный участок и потребовали, чтобы Красная армия не уходила из местечка.

Потребность в защите Красной армией возросла у населения в 1940 г., кода усилилось противодействие советской власти, связанное с ростом налогообложения и повинностей. Бедняки оказались между двух огней.

С одной стороны — опасность расправы со стороны польского подполья, угрожавшего убийством активистам в случае подозрения в помощи органам НКВД. С другой — репрессии со стороны советской власти. Так, по словам жителя Высоко-Мазовецка поляк находился «между двух огней, которые в любую минуту могут человека обречь на смерть. Если я буду помогать органам НКВД и об этом узнают поляки, то они меня убьют, а если я пойду за поляками, которые ведут работу против советской власти, то советская власть меня арестует и накажет, как преступника». 17 сентября 1940 г. житель Белостокской области заявлял: «Сейчас в Чижевский район пришли части Красной армии, теперь я не боюсь, что меня могут убить, теперь я могу жить и работать спокойно, приход частей Красной армии оживил меня в моральном отношении, я боялся повстанцев, которые производят террористическую деятельность над активистами советской власти, и всеми теми, кто помогает советской власти»[381].

Вооруженное подполье активизировалось в 1941 г., с нарастанием среди населения предчувствия войны. С одной стороны, стекались слухи о приготовлениях немцев из соседнего Генерал-губернаторства, с другой — расширялись действия советского руководства по организации обороны. Как воспоминает житель Пинщины И. П Данилов, в 1941 г. даже по второстепенной железной дороге Гомель-Брест двигались бесконечные эшелоны с солдатами и боевой техникой на запад. Особенно много их скапливалось на станции Жабинка, где сходились дороги Гомель-Брест и Москва-Брест и это укрепляло мысль, что война вот-вот начнется[382]. В этих условиях активизировалась и деятельность военных. В частности, 3-й отдел 6-го кавалерийского корпуса Западного особого военного округа (ЗапОВО)[383] раскрыл и арестовал шестерых членов польской повстанческой организации, работавших на Ломжинском лесозаводе, которые ставили цель поднять с началом войны восстание и восстановить польское государство»[384].

Подразделения Красной армии вместе с органами НКВД участвовали в акциях «изъятия» врагов советской власти и их депортации, которые отличались нетипичной для советского порядка степенью организованности.

Влияние армии в организации управления западными областями БССР прослеживается и после установления постоянных органов советской власти. Еще в партийной директиве от 1 октября 1939 г. предписывалось специально «демобилизовать из рядов Красной армии, действующей на украинском и белорусском фронтах, <…> в распоряжение Белорусской партийной организации 800 коммунистов и 400 комсомольцев для использования на партийной, комсомольской и другой работе». Многие оставались в Западной Белоруссии после увольнения в запас по собственному желанию, как, например, отслуживший в комендантском отряде Бреста М. Н. Павловский, возглавивший позже отдел снабжения топливом брестского горисполкома[385]. Из демобилизованных формировались и местные кадры НКВД. Жен командного и политического состава, имеющих педагогическое образование, активно привлекали к работе в школах.

О причастности военнослужащих к структурам власти, установленной в Западной Белоруссии, говорит их численность на областных партконференциях. Так, в работе Белостокской облпартконференции принимали участие 135 военнослужащих (38 % всех депутатов), Пинской — 80 ('29,2 %), Вилейской — 61 (24,2 %). В Барановичский горсовет в декабре 1940 г. среди 98 депутатов было избрано 5 военных.

Причем армия в глазах населения оставалась наиболее влиятельной и уважаемой группой лиц, прибывших с востока. Красноармейцы и командиры в глазах крестьян, во-первых, выглядели освободителями, во-вторых, инициаторами перераспределения собственности, в-третьих, они представляли реальную вооруженную силу, способную защитить мирных жителей. Сказывались также культ и героизация Красной армии в советской пропаганде. «Вітайце байцоў i любімых герояў, / Адважных пілотаў i смелых танкістаў!» — призывали ведущие белорусские поэты. В числе новых белорусских улиц городов и поселков Западной Белоруссии, сменивших польские названия, обязательно появлялась «Красноармейская».

В то же время многих партруководителей по ряду причин местные жители не жаловали. Так, в Волковысском районе начальник исполкома отнимал у крестьян трофейных лошадей, которых им дали части Красной армии и Временное управление. Против кандидатуры И. П. Тура — первого секретаря Барановического обкома — в ходе выборов в Верховные советы только в Ивенецком районе области проголосовало 2 463 человека. Но больше всего боялись и ненавидели в Западной Белоруссии представителей НКВД. Широкие полномочия этой организации, а также аресты, которые начались через месяц после прихода Красной армии и продолжались вплоть до начала Великой Отечественной войны, позволяли жителям говорить о диктатуре НКВД.

Широкое воздействие армии на местное население было обусловлено как ростом вооруженных сил в Западной Белоруссии, так и реорганизацией местного быта, который стал носить мобилизационный характер. В частях БФ в сентябре 1939 г. по разным данным насчитывалось от 200 802 до 378 610 солдат и командиров. До конца 1939 г. их число в Западной Белоруссии увеличивалось. В начале 1940 г. ряд подразделений был отправлен на финский фронт, но с середины 1940 г. в связи с приготовлением к войне, численность войск, которая многократно превысила количество бывших польских вооруженных сил, вновь стала расти. Летом 1940 г в Западной Белоруссии размещались две армии. 10-я с дислокацией в Белостоке и 4-я — в Кобрине. Позже в Гродно переместился штаб 3-й армии. В их составе в ноябре 1940 г. насчитывалось четыре стрелковых корпуса, восемь стрелковых и моторизированных дивизий, 3 смешанных авиадивизии, многочисленные подразделения кавалерийских, танковых, артиллерийских, железнодорожных и пр. войск. Расширявшееся присутствие военных было заметно по обострявшемуся в городах жилищному вопросу, необходимости строительства новых казарм для солдат. Частым явлением стал самовольный захват военнослужащими помещений госучреждений и жилых домов, конфликты из-за квартир с представителями НКВД (в которых чаще побеждали военные). Широкое расквартирование войск повышало

спрос на продукцию сельского хозяйства и, следовательно, улучшало материальное благополучие белорусских крестьян[386].

В сложной международной обстановке на протяжении 1940–1941 гг. военным вместе с жителями Западной Белоруссии предстояло решить целый комплекс проблем, связанных с обороноспособностью края, республики и страны. Уже на предвыборных собраниях была поставлена задача превратить край в «неприступную крепость». На IV Пленуме ЦК КПБ(б)Б (26 марта 1941 г.) П. К. Пономаренко призывал: «Мы должны быть готовы к войне во всем многообразии ее форм, техники и во всей силе оружия». Он отчетливо понимал, что Белоруссия будет районом «примыкающим, а может быть принимающим первые удары». Следовательно, необходимо было подготовить территорию к военным действиям, создать ресурсы для армии.

В оборонительные работы включился не только личный состав Красной армии, но и местное население. Контакты военнослужащих с жителями Западной Белоруссии активизировались с февраля 1940 г., когда к трудовой повинности по вывозке леса добавилась повинность по подвозу грузов и строительству военных объектов: железных дорог и воинских площадок при них, аэродромных полей, ветеринарных лечебниц особого назначения, жилья для военнослужащих, подземных убежищ, стрельбищ, танкодромов, складов и т. д.[387] С 15 октября по 1 декабря 1940 г. Брестская область дополнительно обязана была выделить в распоряжение Западного особого военного округа для выполнения оборонительных работ 5 000 рабочих и 500 подвод, а Белостокая — 12 400 рабочих и 1 300 подвод. С 10 марта по 30 апреля и с 25 мая по 20 июня 1941 г. по Белостокской области было мобилизовано 9 600 рабочих и 9 480 подвод с возчиками, по Брестской — 990 и 760 соответственно.

Очевидно, что крестьяне не особенно радушно встретили новую трудовую повинность, которую к том у же надо было выполнять со своим транспортом. Поэтому руководители военных подразделений прибегали к испытанным методам воздействия. Так, командир саперного стройбата Либкин, угрожая арестом за невыполнение приказа, потребовал собрать подводы и выехать к назначенному часу целому району[388]. На строительстве аэродромов белорусские крестьяне встретились с советскими заключенными, привезенными на стройку из восточных областей СССР и узнали о масштабах советских концлагерей[389]. Условия работы на строительстве оборонных объектов были крайне тяжелыми. Присланные комсомольцы жаловались, что командование ЗапОВО не обеспечивает их обувью, спецодеждой, питанием, жильем, плохо организует работу, задерживает заработную плату и т. д.[390]

Несмотря на массовую мобилизацию населения Западной Белоруссии П. К. Пономаренко писал И.В.Сталину, что оборонные работы идут медленно[391].

Особое внимание уделялось оборудованию и охране новой границы. Было предписано к 1 мая 1940 г. выселить жителей с 800-метровой приграничной полосы. Весной 1940 г. на границе начались интенсивные строительные работы, на которые были отпущены большие средства. К октябрю 1940 г. как доносил начальник пограничных войск БССР, «на участке протяжением более 1 000 км полностью закончено инженерно-техническое оборудование государственной границы». Однако П. К. Пономаренко, недовольный установлением простых сооружений вдоль границы, добивался разработки генерального плана системы укрепления погранполосы, создания искусственных препятствий и вспомогательных сооружений по глубине и фронту.

Армия была значимым фактором милитаризации Западной Белоруссии, которая включала не только собственно военные приготовления, но и трансформацию политической системы, а также общественного сознания с учетом военных интересов. От населения требовали «усиления большевистской бдительности», бригады содействия из местного населения использовались в охране государственной границы. Так, «21 августа 1940 г. на участке 10-й заставы Августовского пограничного отряда в 4 км от линии границы пионервожатый местного пионерского дома Спирович К К., заметив в лесу неизвестного, с помощью пионеров Севастьянова, Сидоренко и Никифорова задержали его». 7 октября 1940 г. житель дер. Грусели Лядик Иосиф обнаружил нарушителя в своем огороде, запер его в сарае и сообщил на заставу. Колхозник деревни Чисти Мильчанские передал пограничникам 150 нарушителей, а жители деревни Клиники Брестской области Якобчук Т. Л. и Сорока А. И. имели в 1940 г. 45 задержаний контрабанды на сумму 55 тыс рублей»[392].

Угроза безопасности СССР требовала формирования человека нового типа, физически здорового, ангажированного в потребности обороны Родины. В конце января 1940 г. ЦК Компартии Белоруссии постановил организовать в западных областях областные и районные комитеты по делам физкультуры, спортзалы в школах, спортивные клубы[393]. Главной задачей физкультурных организаций считалась подготовка бойцов Красной армии. Очевидно, что главное внимание уделялось молодежи. В зимние каникулы 1941 г. среди школьников, несмотря на мороз, доходивший до минус 17-ти градусов, военные провели военно-тактическую игру «На штурм»[394].

Вместе с тем, основной задачей была массовость участия населения в военно-спортивных организациях и мероприятиях, которая демонстрировала поддержку государства и его силу. Как и по всей стране, в Западной Белоруссии стали появляться военизированные общественные организации: Осоавиахим, общества Красного креста и Красного полумесяца, организации местной ПВО и т. д. Потребность расширения их рядов за счет местного населения объяснялась потребностям и Красной армии и предстоящей войны. К членству в организациях, спортивным маршам, кроссам, забегам, сдаче разнообразных нормативов на получение значков привлекалась не только молодежь, но все остальные группы городского и сельского населения, вплоть до домохозяек[395]. Всего в лыжных гонках и маршах, посвященных годовщине Красной армии в феврале 1940 г. приняли участие более 120 тыс. человек[396]. Но своего пика военно-спортивные мероприятия достигли зимой 1941 г. Только в Брестской области до конца февраля 1941 г. в пеших и лыжных походах участвовало 34 тыс. человек[397]. 16 февраля 1941 г. из Бреста в Минск двинулась колонна мотоциклистов с лыжниками на буксире, которые посвятили свой военизированный пробег 23-й годовщине РККА и XVIII партконференции ВКП(Б)[398].

Важной задачей военных с весны 1940 г. стала организация призыва в Красную армию местного населения, проходившая по отработанной схеме пробуждения патриотизма: с беседами, митингами, собраниями, концертами, кинофильмами, буфетами и т. д. Провозглашалось единство армии и советского народа. Белорусам была предоставлена почетная возможность включиться в ряды Красной армии и непосредственно участвовать в обороне страны. Однако военкоматы действовали с осторожностью. В духе времени подготовка к призыву проводилась в обстановке строгой секретности, предписывалось «приказов на призыв не издавать и не опубликовывать, никого об этом кроме РВК и ГВК в известность не ставить, а также не издавать никаких объявлений впредь до получения особой директивы на призыв Военного совета округа»[399]. С целью «недопущения в Красную армию политически неблагонадежных лиц» специально выделялись комсомольцы и коммунисты. Этническая принадлежность и морально-политические качества при отборе играли не меньшую роль, чем состояние здоровья и уровень грамотности. Еще весной 1940 г. со всей бдительностью, дабы «не попала сволочь», была произведена приписка к РККА солдат бывшей польской армии. С 1 августа по 5 сентября на учет были взяты жители Западной Белоруссии 1917–1921 гг. рождения. Но в кадровый состав РККА предполагалось зачислить лишь лиц родившихся в 1920 и 1921 гг., знающих русский язык и годных к службе. Остальных призывников намечалось оставить в резерве. Призыв проходил в сентябре-октябре 1940 г. Большая часть молодежи откликнулась на него с энтузиазмом. Из Лидского района Барановичской области доносили: «Имеется большой патриотический подъем». Многие отказывались от предоставленных льгот. На призывные пункты шли организованно с лозунгами, песнями, с музыкой. Патриотические чувства отражало и народное творчество: «А як грымне гром / 3 новай ciлай / Пойдзем дружна у бой з Варашылавым»[400]. Отбор был жестким. Более 70 % призванных в ряды РККА, например, по Барановичской области, составляли крестьяне-белорусы. Соответственно, грамотность их была низкой (47 % малограмотных и неграмотных среди призванных), несмотря на усиленную работу по обучению молодежи[401]. В то же время отказывались от службы в армии баптисты и представители других конфессий, антисоветски настроенные поляки. Польский историк А. Главацкий, который расценивает призыв в армию как форму репрессий (с чем согласиться нельзя), справедливо полагает, что он все же значительно ослабил движение сопротивления поляков.[402]

Таким образом, РККА явилась действенной силой советизации Западной Белоруссии в 1939–1941 гг. Ее важнейшая, успешно реализованная функция заключалась в агитационно-пропагандистской деятельности, носившей всеобъемлющий характер. В ходе самого похода и последовавших кампаний по выборам в Народное собрание, а также ораны власти разных уровней, в которых военнослужащие принимали самое активное участие, шел поиск содержательных ключей, апробировались формы и методы пропаганды, направленной на обоснование правомерности действий Советского Союза в отношении Польши и инкорпорации занятых территорий.

Ведущую роль в пропаганде среди населения Западной Белоруссии во время освободительного похода играла армейская печать. Несмотря на кризис с бумажной продукцией в стране, Белорусский фронт не ощутил ее недостатка. В дальнейшем акцент армейской пропаганды переместился на устные, звуковые и зрелищные формы агитации. Военные агитаторы, помимо избирательных кампаний, были ангажированы в целом ряде мероприятий, направленных на утверждение новой идеологии, привлечение населения к военно-спортивным обществам, помощи военным и службе в рядах РККА.

При поддержке представителей армии на территории Западной Белоруссии формировались органы советской власти и правопорядка, происходила мобилизация населения на решение хозяйственных, оборонных, политических задач, осуществлялась охрана порядка и обеспечивалась безопасность населения. Части Красной армии успешно использовались для борьбы с вооруженным подпольем.

Агитационная и организационная деятельность, повседневные контакты с военнослужащими в условиях военной угрозы и расширения оборонных задач, способствовали преобразованию быта населения Западной Белоруссии, который приобретал мобилизационный, военный характер. Военнослужащие являли новые ценности и паттерны поведения, на которые ориентировались местные жители, стремившиеся приспособиться к происходящим изменениям.

Влияние РККА на жизнедеятельность населения Западной Белоруссии оставалось существенным вплоть до лета 1941 г. Данному обстоятельству способствовали кадровая и организационная слабость советского и партийного аппарата управления, задачи оборонного строительства, вытекающие из надвигающейся войны, превращение Западной Белоруссии в пограничную с Германией территорию.