МОСКОВСКИЙ ПОХОД

МОСКОВСКИЙ ПОХОД

Уже в 1810 г. Наполеон начал углубленно читать книги о России. При его способностях - он наверняка переварил огромный объем информации.

15 августа 1811 г. на торжественном приеме дипломатического корпуса, явившегося поздравить императора с днем рождения, он неожиданно набросился на русского посла Куракина с упреками в неверности союзу. В конце прозвучало: «Пока секретные намерения вашего двора не станут открытыми, я не перестану увеличивать армию, стоящую в Германии!». После такой выходки можно было почти с уверенностью говорить, что война не за горами.

Наполеон решил заставить Австрию и Пруссию заключить с ним военный союз. Это ему удалось, а иначе и быть не могло - эти страны сохранили какую-никакую свободу только благодаря его милости. К тому же их государи и сами не прочь были поучаствовать в дележе будущей добычи. Только Меттерних с его прозорливостью великого политика понимал, что конец наполеоновской империи не так уж далек.

Австрия обязалась выставить 30 тысяч человек, Пруссия - 20 тысяч. Сверх того, последняя должна была осуществить огромные поставки продовольствия (в том числе 70 миллионов бутылок спиртных напитков).

200 тысяч человек предоставляли прочие сателлиты, такие, как итальянские государства, Иллирия, Вестфалия, государства Рейнского союза, Швейцария. Некоторые контингента должны были подойти из захваченной части Испании. В наполеоновской армии уже служило 90 тысяч поляков, князь Понятовский был назначен командующим корпусом. Бельгия, Голландия, ганзейские северогерманские города были уже включены в состав Франции, и наборы в них осуществлялись так же, как в старых ее департаментах (и в старых, и в новых от них пряталось все больше народу). Всего первый эшелон Великой армии составляло более полумиллиона бойцов, еще более ста тысяч должны были подойти позднее.

***

Полки двигались через Германию и Польшу к Висле и Неману. Сам император отбыл к своей армии 9 мая 1812 г. из дворца Сен-Клу близ Парижа в сопровождении императрицы Марии-Луизы.

В Дрездене собрались все союзные государи, чьи армии должны были обрушиться на Россию всесокрушающей лавиной. Здесь были и король Прусский, и император Австрийский с супругой (тесть и теща Наполеона). Они были не только покорны (когда повелитель выходил к ним в своей знаменитой треуголке, они все до единого стояли с непокрытыми головами), но и восторженны. В их преданность Наполеон ни на грош не верил, но по общему настрою понимал, что никто не сомневается в победе - это радовало. Задержавшись здесь на две недели, император отправился дальше, к Неману - уже без императрицы.

Чего ждал он тогда от предстоящей войны? Судя по всему, о «покорении России» в прямом смысле он не помышлял. Его задачей было поставить строптивую империю на место, нагнать страха - чтобы нигде больше в континентальной Европе не было ни слова, ни дела поперек его воли. Разбить в генеральном сражении, продиктовать свои условия из Смоленска, в крайнем случае - из Москвы (но если до этого и дойдет, то в следующем году). А потом - вожделенный бросок на Индию. «Предположите, что Москва взята, Россия повержена, царь помирился или погиб при каком-нибудь дворцовом заговоре. И скажите мне, разве недоступен тогда путь к Гангу для армии французов и вспомогательных войск, а Ганга достаточно коснуться французской шпагой, чтобы обрушилось это здание меркантильного величия» (т.е. Англия) - делился он своими планами с одним из приближенных.

Поляки приветствовали его с еще большим энтузиазмом, чем в 1807 г.: они были уверены, что теперь-то уж точно будут вознаграждены восстановлением государственности, включающей по крайней мере еще и Литву, и Белоруссию. Но император, весь в заботах о предстоящем походе, неодобрительно хмурился, посматривая на разнаряженных и напудренных шляхтичей, хотя те глядели на него с обожанием: «Господа, я бы предпочел видеть вас в сапогах со шпорами, с саблей на боку, по образцу ваших предков при приближении татар и казаков». Что же, отдадим господам должное - многие из них действительно взялись за саблю и сражались храбро.

22 июня Наполеон был в Литве, в Вильковышках. Там он издал приказ по армии, в котором перечислил все вины, за которые Россия должна быть наказана. Там же содержались такие примечательные слова: «Рок влечет за собой Россию: ее судьба должна совершиться. Считает ли она нас уже выродившимися? Разве мы уже не аустерлицкие солдаты?… Но мир, который мы заключим… положит конец гибельному влиянию которое Россия уже 50 лет оказывает на дела Европы».

Переправа началась в ночь на 24 июня. Перед этим император делал рекогносцировку, выбирая подходящие места, и когда скакал по полю, из-под копыт коня выскочил заяц. Испуганный конь отпрянул, всадник свалился на землю - но лишь ушиб бедро. Кто-то из сопровождающих поделился тревогой, сочтя это за дурное предзнаменование. Но Наполеон отшутился.

На другой берег в российские пределы перешли старая и молодая гвардия, кавалерия Мюрата, потянулись один за другим корпуса, возглавляемые маршалами. Уцелевший участник похода вспоминал: «Перед нами лежала пустыня, бурая, желтоватая земля с чахлой растительностью и далекими лесами на горизонте». Далее мемуарист утверждает, что эта картина уже тогда показалась ему зловещей. Как знать - может, уже показалась, а может, еще нет.

***

Не будем слишком подробно говорить об этой войне. В конце концов, мы привыкли считать, что «гроза двенадцатого года» - это в первую очередь наша история, а не чья-либо еще, пусть даже французская. Ограничимся (если удержимся) рассмотрением несколько схематичным.

Русских генералов Наполеон ставил невысоко. Хорошим военачальником (хоть и не очень умным) считал Багратиона, с большими оговорками выделял Беннигсена - но знал, что оба они в настоящее время на вторых ролях. Кутузова, несмотря на то, что разбил его под Аустерлицем, ценил за хитрость и осторожность - но Кутузов вообще был не у дел. О Барклае-де-Толли ничего конкретного Наполеон не знал, а потому думал, что он вряд ли выделяется из общего среднего уровня (про покойного Суворова генерал Бонапарт в свое время говорил: «У него есть сердце великого полководца, но нет его ума». В устах весьма чувствительного к чужой славе человека, это уже похвала).

До Вильно Великая армия дошла, практически не встретив сопротивления, если не считать нескольких перестрелок с казаками. Сюда к Наполеону прибыл посланный императором Александром генерал Балашов с последним предложением о мире, но встретил решительный отказ, причем высказанный в тоне резком и высокомерном. Французский император считал, что переговоры будут уместны только после большого сражения, которое он несомненно выиграет - а тогда и разговор будет другой.

У Наполеона были основания чувствовать свое превосходство: его армия была как минимум вдвое сильнее противника. Несколько расстроили его только донесения разведки, что русские поспешно покидают пресловутый Дрисский лагерь, в котором их армия, напротив, должна была сосредотачиваться (по заранее составленному плану иностранного специалиста Фуля). Тут бы он всех наших и прихлопнул.

Русская армия отступала двумя колоннами: одной, большой командовал Барклай, другой Багратион. За Барклаем Наполеон двинулся с главными силами сам, против Багратиона отрядил маршала Даву и своего брата вестфальского короля Жерома («царя Ерему»). Два корпуса (где преобладали австрийцы и баварцы) Наполеон выделил для действий на северном фланге с угрозой столице российской империи - им противостоял корпус Витгенштейна (которого потом иногда именовали «спасителем Петербурга»). На южный фланг были отряжены две дивизии - чтобы встретить русские войска, освободившиеся после поспешно заключенного с Турцией мира и теперь спешащие на подмогу основным силам (армия Чичагова).

У Багратиона ситуация была сложнее некуда, он почти неизбежно должен был попасть в гибельное окружение. Однако «царь Ерема», мужчина самоуверенный, но ума не великого, с заданием не справился, и Багратион выскользнул из мешка.

Отступление наших колонн прикрывали отряды Остермана-Толстого, Раевского и других генералов, не раз вступавшие в тяжелые неравные бои. На подступах к Смоленску солдаты Раевского бились так отчаянно, что один из лучших наполеоновских маршалов Ней едва не угодил в плен.

У Смоленска две части русской армии соединились, но генерального сражения, которого так желал Бонапарт, Барклай-де-Толли, несмотря на протесты Багратиона, не принял. Город защищали, чтобы обеспечить отход на восток остальных сил, корпус Дохтурова и дивизии Коновницына и принца Вюртембергского. Держались они с такой отвагой, что Наполеон обрадовался было, решив, что перед ним вся русская армия.

Штурм города продолжался двое суток, 16 и 17 августа. В ночь на 18-е все окрестности сотряслись от страшных взрывов и озарились пламенем пожарища. Русские, оставляя Смоленск, взорвали пороховые склады и спалили часть города. Офицеры силой выгоняли из него солдат, не желавших оставлять позиции.

Наполеон, объезжая улицы, заваленные трупами и брошенными на милость победителя раненными, по одним свидетельствам, был мрачен, по другим (например, одного из самых близких к нему людей - дипломата Коленкура) - в приподнятом настроении. Противоречивость источников - дело обычное, но ведь и люди, особенно такие, как корсиканец Наполеон Бонапарт, переменчивы. Так что не будем вдаваться в изыскания, почему у одного мемуариста император, вернувшись к себе на квартиру, отстегнув саблю, бросает ее на cтол и произносит: «Кампания 1812 года окончена»; а у другого заявляет окружающим: «Через месяц мы будем в Москве, а через шесть недель будем иметь мир».

Дальнейшие события показали, что, конечно же, ему стоило закрепиться на этом рубеже, и, подтянув подкрепления, спокойно подготовиться к кампании будущего года, когда он мог бы выбирать, куда двинуться - на Москву или на Петербург. Но Наполеон не был бы самим собой, если бы смог стерпеть, что русская армия опять оторвалась от него, а он так и не дал ей генерального сражения. Значит - опять вдогонку.

Но и Россия уже зароптала: сколько еще родной земли, сколько еще городов можно оставлять врагу? Барклая, главнокомандующего соединившейся армии, в Петербурге в открытую обвиняли в измене. Оттуда не видно было, насколько неравны силы, и там не могли понять, что Барклай-де-Толли действует единственно возможным образом.

Однако не видели этого и боевые соратники. Из штаба Багратиона писали в столицу: «Министр ведет гостя прямо на Москву» (Барклай был одновременно военным министром). Атаман Платов после сдачи Смоленска в глаза сказал командующему следующие слова: «Вы видите, - я одет только в плащ. Я никогда не надену больше русского мундира, так как это стало теперь позорным». И эти слова довели до самого Александра, а тот передал их состоявшему при нем комиссару английского правительства Вильсону.

Но и Наполеон уже не помышлял о полном разгроме России - за три месяца он основательно прочувствовал и масштабы страны, и стойкость ее солдат. Да и военное мастерство русских генералов - они оказались вовсе не такими бездарями, как он полагал. И еще он понял, что этот народ настроен на борьбу решительную, готов не жалеть для нее ничего: русские жгли не только села, они не пощадили и такой богатый торговый город на Днепре, как Смоленск. Чуть позже он убедится, что ему противостоит не просто решимость, но «остервенение народа», непримиримость его - от простого мужика до царя. Нечто подобное он видел в Испании - но там не было ни царя, ни сильной армии, ни вообще государства - одни только самоотверженные мужики.

***

Русская армия, отступив немного от Смоленска по Московской дороге, дала наседавшим корпусам Нея и Даву и кавалерии Мюрата два боя - у Валутиной горы и у Лубина. Русские потеряли 7 тысяч человек, французы еще больше. Но в большое сражение эти столкновения опять не переросли - отход продолжался.

29 августа в Царевом Займище к армии прибыл новый главнокомандующий - Кутузов. Александр невзлюбил его после Аустерлица, но больше назначить было просто некого, а еще Кутузов был популярен у патриотической придворной партии, да и вообще у русского дворянства. Барклая оставили во главе его прежней армии - 1-й Западной, 2-й командовал Багратион.

Кутузова встретили криками радости, но он опять приказал отступать. Однако, зная, что Барклай все делал правильно, он в то же время прекрасно понимал, что сдать Москву без боя не позволят и ему, несмотря на русскую фамилию.

Судьбе было угодно, чтобы главнокомандующему приглянулась позиция близ деревни Бородино, на огромном Бородинском поле, через которое пробегает речонка Колоча. Он объединил обе армии в одну. Барклай в предстоящем сражении должен был командовать правым крылом и центром, Багратион возглавил левый фланг. На холмах у деревни Шевардино была создана вынесенная вперед укрепленная позиция - Шевардинский редут. В русской армии было примерно 130 тысяч человек, из них 10 тысяч ополченцев. Она располагала 640 орудиями. В войска прибыл из Новодевичьего монастыря чудотворный образ Божьей Матери Одигитрии Смоленской, перед которым был совершен всеобщий молебен.

Из всей огромной 600-тысячной армии у Наполеона осталось под рукой 135 тысяч человек. Остальные находились на боковых направлениях (петербургском, рижском и южном), охраняли тысячеверстные коммуникации, отстали, заболели, погибли или были ранены в боях. Пушек у него было немного меньше, чем у противника - 587, но он по-прежнему оставался непревзойденным мастером артиллерийского огня.

5 сентября ценой больших потерь французы заняли Шевардинский редут. Император боялся, что после этой неудачи русские опять отступят, не приняв боя. Из этого же опасения он отклонил предложение Даву совершить обходной фланговый маневр - как бы не спугнуть. Но противник, к его радости, стоял на месте. Генеральная баталия была неизбежна. Наполеон всегда жаждал боя. «Главное ввязаться, а там посмотрим», - пожалуй, основополагающий его жизненный принцип.

«День Бородина» грянул 7 сентября. Император, спозаранку изготовив свою армию, приветствовал восходящее светило: «Вот солнце Аустерлица!» 

Аустерлица не получилось. Не получилось ни Маренго, ни Ваграма. Разве что-то вроде Прейсиш-Эйлау, только в большем масштабе и с потерями куда более лютыми.

Известны исторические фразы, прозвучавшие в этот день или по поводу его. Наполеоновские: о том, что он не может рисковать последним резервом (гвардией) за две тысячи лье от Франции, или: «Им мало?! Добавьте им еще!» - когда на склоне дня его очень задевало, что русские не бегут под ураганным огнем, а отходят организованно и отстреливаясь. И сказанное на склоне лет: что французы заслужили в этот день победу, а русские право считаться непобедимыми. Или похвала Багратиона французским гренадерам, идущим под картечью в атаку, удерживая строй: «Браво! Браво!» Через несколько мгновений после этого от души сорвавшегося восклицания замечательный русский генерал-грузин будет смертельно ранен.

Переходили из рук в руки, скрываясь под горами трупов, Багратионовы флеши, Курганная высота (батарея Раевского), Семеновские флеши. Барклай-де-Толли носился на коне по передней линии, лез в самое пекло, явно ища смерти (Господь уберег). Наполеон удивлялся, почему так мало пленных, а свитские знатоки объясняли ему, что русские не сдаются, потому что привыкли воевать с турками, которые пленных не берут.

Русские несли неоправданно большие потери, стоя в резервах, которые никто не додумался отвести подальше - у нас не привыкли беречь людей. И утратили в конце концов многие важнейшие пункты обороны тоже, возможно, отчасти вследствие особенностей нашего менталитета. Западный человек, когда он в запале, на все готов ради осязаемого результата: победы, рекорда, Багратионовых флешей… Для русского более значимо духовное удовлетворение от того, что он претерпел невыносимое, запредельное. Хотя, конечно, и азартом русский человек не обделен, боевой яростью - если задеть его за живое (которое у него глубоковато). Но тоже - не без примеси «авось». Ну о чем думал (если он о чем-то думал) прекрасный командующий всей нашей артиллерией молодой генерал Кутайсов, - когда, наскоро сколотив (вместе с Ермоловым) отступающие разрозненные части, кинулся во главе их отбивать батарею Раевского?! Батарею не отбил, сам погиб… Его ли это было дело? А пушками кто будет управлять? Боеприпасы стали подвозиться неорганизованно, крупный артиллерийский резерв вообще не был задействован.

Французские пушки работали четко. Когда наполеоновская армия, наступая, захватывала новый рубеж, через несколько минут на русские войска обрушивался с него шквальный огонь. Это стремительно выдвинулась на позиции конная артиллерия (прообраз самоходных орудий), здоровенные битюги которой, впряженные в орудия, неслись напролом, давя и чужих, и своих.

Простите за эти короткие заметки - о Бородинском сражении написаны замечательные книги, сохранились проникнутые болью и гордостью воспоминания участников - с обеих сторон.

Кутузов донес о несомненной победе, ему вторит большинство наших историков. Что касается западных авторов - у кого-то читаем, что «Кутузов проиграл, но не решительно», у другого - «имел бесстыдство не признать поражения».

Но лучше довериться крупнейшему военному теоретику и историку прусскому генералу Клаузевицу, состоявшему на службе в русской армии. Во время битвы он находился при штабе Кутузова и постоянно перемещался по полю сражения. Он утверждает, что бились на равных, успех французов был не так велик, чтобы безоговорочно считать его победой. А отступать после сражения русской армии надо было обязательно: ее левый фланг опасно прогнулся, так что располагался теперь вдоль Старой Смоленской дороги, по которой и надо было уходить, пока не поздно.

Цифры потерь, соотношение потерь - вопрос более чем спорный. «Более» - потому что объявившиеся в последние годы новорусские историки в мазохистском порыве (или по более презренным мотивам) утверждают, что наши потеряли в два раза больше - это, мол, еще по минимальной оценке. Но ни один даже французский автор, при всей национальной амбициозности, не привел цифр, близких к такой пропорции. Так что вернее будет оценивать потери каждой из сторон в 40-50 тысяч убитых и раненных. А кому чьи жертвы хочется видеть меньшими, это уже зависит от личной позиции. Новорусским же - им, ясное дело, до зарезу нужно лишний раз подчеркнуть, что нашим (вернее, «этим») даже в дни величайшей славы далеко до западных образцов. Они и про вторую Великую Отечественную удумали, что Красная Армия понесла урон в 15 (!) раз больший, чем вермахт. Это что же, получается, немцы за выродки такие: почти безнаказанно нанесли противнику такие чудовищные потери и при этом ухитрились проиграть войну?

Наполеона больше всего волновали такие цифры: погибли или тяжело ранены 47 его генералов. Что же касается общих потерь - достаточно было осознавать, что они очень велики, а подкреплениям еще топать и топать.

***

Русские отходили, Мюрат преследовал. В Можайске французы обнаружили 10 тысяч наших тяжелораненых, свезенных сюда после Бородинского сражения, и добавили к ним своих бедолаг.

Наполеон быстро понял, что русские сдадут Москву без боя. Его проницательность подтвердил знаменитый военный совет в Филях, принявший, несмотря на негодование Ермолова и некоторых других генералов, именно такое решение.

В Москву, оставленную более чем половиной жителей, французы вступили 13 сентября. Происходило это не совсем так, как часто представляется по аналогии с более поздними войнами, когда на неприятелей в гораздо большей степени стали смотреть как на подлежащую уничтожению зловредную массу, а не как на представителей рода человеческого.

Враждующие стороны договорились, что французы войдут в город после того, как его покинут русские войска. При этом были накладки, не приведшие, однако, к столкновениям: замешкались где-то русские, приостановились и французы. На набережной Москвы-реки (близ нынешнего Бородинского моста) шедшего в авангарде Мюрата довольно дружелюбно обступили донские казаки. Они восхваляли маршала, облаченного, как всегда, в необыкновенно живописный (до петушиности) наряд, за его удаль и поставили в известность, что договорились промеж собой щадить храбреца в бою. Тот, в знак признательности, раздарил донцам часы свои и всей своей свиты.

Были сцены и неприглядные. Некоторые отставшие от своих частей наши разгильдяи загуляли в покинутом городе, дорвавшись до винных погребов, и тащили из домов все, что попало. Французские драгуны гнали их прочь древками пик, а те скверно бранились и грозили кулаками. В центре столицы разрозненные отряды патриотов пытались оказать сопротивление, но оно было быстро подавлено. В кремлевском арсенале французы обнаружили огромное количество боеприпасов, которые не успели уничтожить. Одних ружей им достались десятки тысяч.

Потом был страшный московский пожар, уничтоживший весь огромный город. Дискуссия о его причинах идет уже двести лет, и, скорее всего, отчасти правы все. С одной стороны, губернатор Ростопчин, похоже, действительно оставил поджигателей - тому есть много свидетельств: их захватывали с поличным и сохранились их показания. С другой - никак не обошлось без французских солдат, дорвавшихся после сверхтяжелого похода до уютных жилищ и тех же винных погребов. Падение дисциплины в Великой армии началось сразу по вступлении в Москву. Вдобавок ко всему, в ночь на 17 сентября подул сильный ветер - а уже этого обстоятельства, как мы знаем из родной истории, часто бывало достаточно для того, чтобы «от свечки Москва сгорела» (русская поговорка).

Наполеону, обосновавшемуся было в Кремле, едва удалось выбраться из огненного ада, и он на какое-то время расположился в Петровском путевом дворце (что на Ленинградском проспекте). Обратно в Кремль он возвращался по улицам уничтоженного города.

После гибели древней столицы к Александру обращаться было бессмысленно, хотя он и до этого был настроен на войну до победного конца, во всякому случае, до полного изгнания захватчиков из российских пределов. Наполеон все же посылал уполномоченных, но их даже не пропустили в Петербург. Только маркиз Лористон имел краткую беседу с Кутузовым, но безрезультатную.

Видя, что творится с его армией, и получив известие о поражении в Тарутинском сражении - не очень крупном, но показательном, - император принял решение начать отступление. Приказ об этом был отдан 19 октября. «На добрую память» подорвали колокольню Ивана Великого, несколько кремлевских башен, хотели уничтожить Новодевичий монастырь - но совершили подвиг монахини, загасившие фитили. Насчет Ивана Великого есть сведения, что таким варварским способом хотели завладеть его золотым крестом. Этой цели достигли, а колокольня, слава богу, не рухнула.

После жаркого боя у Малоярославца (24 октября) Наполеон хоть и овладел городом, но не стал атаковать расположившуюся за ним на очень выгодных позициях основную часть русской армии. Этим он отказался от попытки прорваться на Калугу, - с перспективой выхода в богатые южные губернии. Теперь приходилось двигаться тем же путем, что и пришли - по разоренной Смоленской дороге.

Дальнейшее, вплоть до Березины, прекрасно описал Лев Николаевич Толстой в «Войне и мире». Дубина народной войны, голод, холод (его не стоит преувеличивать: по-настоящему лютая стужа на несколько дней установилась уже после Березины, а потом ее сменила оттепель). Гибель большей части Великой армии, но чудесное спасение ее остатков при Березине - хотя в том спорном для историков сражении и от остатков мало что осталось (в районе переправ и в реке было обнаружено 36 тысяч тел). Но верхушка армии во главе с императором, а также гвардия плена избежали. Спорить можно до бесконечности: то ли русские генералы оказались лопухами, то ли Наполеон совершил невероятное, то ли Кутузов выстроил ему «золотой мост» - чтобы быстрее убирался восвояси (и духу чтоб не было - Михаил Илларионович западного духа страсть как не любил, и своих соотечественников хотел от него уберечь). Опять же, самое мудрое предположить, что имело место быть все.

Во время отступления император получил дурные вести из Франции. 23 октября в Париже произошла попытка переворота, во главе которой стоял убежденный республиканец генерал Мале.

Он уже пытался низвергнуть Бонапарта в 1807 г., за что был помещен в лечебницу для душевнобольных. Там он тесно сошелся с другим пациентом, агентом Бурбонов аббатом Лафоном. Вместе они стали плести оттуда сети заговора и подготовили несколько фальшивых документов, в том числе прокламацию сената о смерти Наполеона в России и об образовании временного правительства.

Сбежав на волю, заговорщики предъявили эти декреты одному из командиров национальной гвардии, и тот им поверил. Следом таким же образом был обманут командир пехотного полка. Из тюрьмы было освобождено несколько оппозиционных генералов, среди них Лаори - начальник штаба высланного Моро. Лаори сразу же принял деятельное участие в событиях, арестовал министра полиции Савари (сменившего в 1810 г. Фуше) и префекта парижской полиции. Сам Мале тяжело ранил коменданта Парижа Юлена. Были посланы отряды для захвата сената и правительственных зданий.

Но попытка была пресечена в то же утро генерал-инспектором полиции Паком. Заговорщики были арестованы и преданы суду. Тринадцать из них были расстреляны, в том числе Мале и Лаори. «Когда имеешь дело с французами и женщинами, нельзя отлучаться слишком надолго», - высказался император по поводу этого инцидента.

***

За Березиной был не конец кошмара - продолжение следовало. Только здесь по-настоящему взялся за дело «генерал Мороз» - до этого температура была довольно сносная. Переходы до Вильно унесли еще немало жизней. В середине декабря те, кому повезло, покинули пределы Российской империи, перейдя Неман. Поход на Москву обернулся катастрофой, стоившей «двунадесяти языкам» не менее 450 тысяч жизней. Впоследствии в своих мемуарах Наполеон оправдывался перед потомством тем, что среди погибших было не так уж много коренных французов - выходило, остальные мало что значили.

По свежим следам он откровенничал в одном разговоре: «Я покинул Париж в намерении не идти войной дальше польских границ. Обстоятельства увлекли меня. Может быть, я сделал ошибку, что дошел до Москвы, может быть, я плохо сделал, что слишком долго там оставался, но от великого до смешного - только шаг, и пусть судит потомство».

Еще один проблематичный вопрос: почему Наполеон не отменил крепостное право, почему не спровоцировал в России крестьянский бунт? Ведь затребовал же он, пребывая в Кремле, архивные материалы о пугачевском восстании. Думается, немалую роль сыграли взгляды Наполеона. Когда-то он мог (до известного предела) насаждать демократические порядки в Европе - хотя известны его презрительные высказывания о народных массах (а в Египте он и не подумал о том, чтобы облегчить положение феллахов). Теперь же он был коронованным государем среди коронованных государей, первым среди них, и мог ли он унизиться до того, чтобы поднять мужичье против своего царя? Не смог.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.