Разговоры сочинителя с цензором

Разговоры сочинителя с цензором

В начале века в русской литературе появляется новый сюжет — сатирические «разговоры писателя с цензором», написанные в жанре небольших драматических сценок. Первый опыт такого рода создан в 1805 году Иваном Петровичем Пниным (1773–1805) — поэтом, публицистом, одним из идеологов русского Просвещения, президентом Вольного общества любителей словесности, наук и художеств.

И. П. Пнин Сочинитель и цензор (Перевод с манжурского)

Письмо к издателю

Милостивый государь мой!

На сих днях нечаянно попалась мне в руки старинная ман-журская рукопись. Между многими мелкими в ней сочинениями нашёл я одно весьма любопытное по своей надписи: «Сочинитель и Цензор»… Немедленно перевёл оное и сообщаю вам, милостивый государь мой, сей перевод с просьбою поместить его в вашем журнале.

Сочинитель

Я имею, государь мой, сочинение, которое желаю напечатать.

Цензор

Его должно впредь рассмотреть; а под каким оно названием?

Сочинитель

Истина, государь мой.

Цензор

Истина? О! её должно рассмотреть, и строго рассмотреть.

Сочинитель

Вы, мне кажется, излишний берёте на себя труд. Рассматривать истину? Что это значит? Я вам скажу, государь мой, что она не моя и она существует уже несколько тысяч лет. Божественный Кун <Конфуций> начертал оную в премудрых своих законах. Так говорит он: «Смертные! Любите друг друга, не обижайте друг друга, не отнимайте ничего друг у друга, храните справедливость друг к другу, ибо она есть основание общежития, душа порядка и, следовательно, необходима для вашего благополучия». Вот содержание моего сочинения.

Цензор

«Не отнимайте ничего друг у друга, будьте справедливы друг к другу»!.. Государь мой, сочинение ваше непременно рассмотреть должно. (С живостию). Покажите мне его скорее.

Сочинитель

Вот оно.

Цензор (развёртывая тетрадь и пробегая глазами листы)

Да… ну… это ещё можно… и это позволить можно… но этого… этого… никак пропустить нельзя! (указывая на места в книге).

Сочинитель

Для чего же, смею спросить.

Цензор

Для того, что я не позволяю, — следовательно, это не позволительно.

Сочинитель

Да разве вы больше, г. цензор, имеете права не позволить печатать мою Истину, нежели я предлагать оную?

Цензор

Конечно, потому что я отвечаю за неё.

Сочинитель

Как? вы должны отвечать за мою книгу? А разве сам я не могу отвечать за мою Истину? Вы присваиваете себе, государь мой, совсем не принадлежащее вам право. Вы не можете отвечать ни за образ мыслей моих, ни за дела мои; я уже не дитя и не имею нужды в дядьке.

Цензор

Но вы можете заблуждаться.

Сочинитель

А вы, г. цензор, не можете заблуждаться?

Цензор

Нет, ибо я знаю, что должно и чего не должно позволить.

Сочинитель

А нам разве знать это запрещается? разве это какая-нибудь тайна? Я очень хорошо знаю, что я делаю.

Цензор

Если вы согласитесь (показывая на книгу) выбросить сии места, то вы можете книгу вашу издать в свет.

Сочинитель

Вы, отнимая душу у моей Истины, лишая всех её красот, хотите, чтобы я согласился в угождение вам обезобразить её, сделать её нелепою? Нет, г. цензор, ваше требование бесчеловечно; виноват ли я, что истина вам не нравится и вы её не понимаете?

Цензор

Не всякая истина должна быть напечатана.

Сочинитель

Почему же? Познание истины ведёт к благополучию. Лишать человека сего познания — значит препятствовать ему в его благополучии, значит лишать его способов сделаться счастливым. Если можно не позволить одну истину, то должно уже не позволить никакой, ибо истины между собою составляют непрерывную цепь. Исключить из них одну — значит отнять из цепи звено и её разрушить. Притом же истинно великий муж не опасается слушать истину, не требует, чтоб ему слепо верили, но желает, чтоб его понимали.

Цензор

Я вам говорю, государь мой, что книга ваша без моего засвидетельствования есть и будет ничто, потому что без оного не может она быть напечатана.

Сочинитель

Г. цензор! Позвольте сказать вам, что Истина моя стоила мне величайших трудов; я не щадил для неё моего здоровья, просиживал для неё дни и ночи: словом, книга моя есть моя собственность. А стеснять собственность, как говорит премудрый Кун, никогда не должно, ибо чрез сие нарушается справедливость и порядок. Впрочем, вернее засвидетельствование ваше можно назвать не значащим, ибо опыт показывает, что оно нисколько не обеспечивает ни книги, ни сочинителя. Притом, г. цензор, вы изъясняетесь слишком непозволительно.

Цензор (гордо)

Я говорю с вами как цензор с сочинителем.

Сочинитель (с благородным чувством)

А я говорю с вами как гражданин с гражданином.

Цензор

Какая дерзость!

Сочинитель

О, Кун, благодетельный Кун! Если бы ты услышал разговор сей, если бы ты видел, как исполняют твои законы, если бы ты видел, как наблюдают справедливость, если бы видел, как споспешествуют тебе в твоих божественных намерениях, тогда бы… тогда бы справедливый гнев твой… Но прощайте, г. цензор, я так с вами заговорился, что потерял уже охоту печатать свою книгу.

Знайте, однако ж, что Истина моя пребудет неизменно в сердце моём, исполненном любви к человечеству и которое не имеет нужды ни в каких свидетельствах, кроме собственной моей совести.

1805

Пнин не дождался публикации этой сценки: он умер 29 сентября 1805 года, а 12-й номер «Журнала Российской словесности» за 1805 год, где она была опубликована, вышел, по-видимому, в декабре. Издатель журнала Н. П. Брусилов снабдил посмертную публикацию примечанием, напоминающим краткий некролог: «Вот одно из последних сочинений любезного человека, которого смерть похитила рано и не дала ему оправдать на деле ту любовь к Отечеству, которая пылала в его сердце. Счастлив тот, кто и за гробом может быть любим!»

Сценка приведена (с некоторыми пропусками и искажениями) также в книге А. М. Скабичевского и в книге В. Я. Богучарского «Из прошлого русского общества». Последний так комментирует эту сценку: «Знаменательно, что диалог Пнина появился в печати с разрешения той же цензуры и мог несколько смягчить гнев божественного Куна. Какие вулканы должны были иначе клокотать в груди Куна, если бы он узнал, что через много-много лет после появления в печати статьи Пнина сидел над рукописями авторов сделанный в 1841 г., невзирая на поразительное невежество, почётным членом отделения русского языка и словесности при Академии наук знаменитый цензор Красовский и делал на рукописях свои замечания»[11].

Основной труд Пнина — «Опыт о просвещении относительно к России» (1804), изданный с таким эпиграфом: «Блаженны те государи и те страны, где гражданин, имея свободу мыслить, может безбоязненно сообщать истины, заключающие в себе благо общественное!». Антикрепостническая направленность этого труда привела к изъятию из книжных лавок нераспроданной части тиража и запрещению в 1805 году попытки Пнина переиздать его. Автор не случайно выдаёт эту сценку за перевод «с манжурского» (так!). Мы встречаемся с довольно распространённым аллюзионным приёмом, применявшимся русскими литераторами с целью обвода цензуры. Помимо того, автор иронизирует по поводу заключения Петербургского цензурного комитета, запретившего переиздание его труда под таким, в частности, предлогом: процитировав слова автора — «Насильство и невежество, составляя характер правления Турции, не имея ничего для себя священного, губят взаимно граждан, не разбирая жертв», — цензор Г. М. Яценков заметил: «Хочу верить, что эту мрачную картину автор списал с Турции, а не с России, как то иному легко показаться может». Его выводы сводились к тому, что «сочинение г-на Пнина (…) всемерно удалять должно от напечатания», поскольку автор «своими рассуждениями о всяческом рабстве и наших крестьянах, (…) дерзкими выпадами против помещиков (…) разгорячению умов и воспалению страстей тёмного класса людей способствовать может»[12]. Пнин попробовал было отстоять свой труд, послав в Главное правление училищ протест, но безуспешно. Между прочим, в нём есть такие слова: «…Сочинитель обязан истины, им предусматриваемые, представлять так, как он часто находит их. Он должен в сём случае последовать искусному живописцу, коего картина тем совершеннее, чем краски, им употребляемые, соответственнее предметам, им изображаемым».

Несомненно, что, не сумев отстоять свой труд, Пнин в своём сатирическом разговоре, с одной стороны, в замаскированной форме выступил против предварительной цензуры, введённой уставом 1804 года, а с другой — высмеял потуги цензора на исключительное владение «Истиной». Несомненно, инцидент с запрещением «Опыта просвещения…» и переписка Пнина с цензурным ведомством послужили толчком к созданию этого памфлета.

* * *

Автором второй в отечественной литературе сценки, героями которой являются автор и цензор, стал Александр Ефимович Измайлов (1779–1831) — поэт-сатирик, баснописец, журналист. С 1818 по 1826 год он издавал и редактировал журнал «Благонамеренный», в котором печатались А. А. Дельвиг, Е. А. Баратынский, В. К. Кюхельбекер и другие поэты, но чаще всего сам издатель.

Отношения между персонажами показаны у Измайлова ещё достаточно патриархально. В дальнейшем автор, как правило, был полностью отторжен от непосредственных контактов с цензором (см. ниже такую же сценку В. С. Курочкина).

А. Е. Измайлов

Ценсор и сочинитель

Сочинитель

На рассмотрение принёс я сочиненье.

Ценсор

Садитесь, сделайте-с, прошу вас, одолженье.

А как-с заглавие, позвольте вас спросить!

Сочинитель

О Разуме.

Ценсор

Никак не можно пропустить.

О Разуме! Нельзя-с: оно умно, прекрасно,

Но разум пропускать, ей-Богу! нам опасно.

Сочинитель

Извольте наперёд с вниманием прочесть.

Ценсор

Пожалуйте-с (берёт рукопись), вот здесь,

И карандашик есть,

Чтоб замечать места — с нас взыскивают строго.

(Читает.)

Позвольте-с мне у вас здесь вымарать немного.

Невежда судия? За что-с судей бранить?

Нельзя ли-с, право, как-нибудь переменить?

Подумайте-с.

Сочинитель

Тут нет противного Уставу.

Ценсор

Конечно-с, только мне невежда не по нраву.

Позвольте лучше вы надменный судия.

Сочинитель

Что ж выйдет из того? Сумбур, галиматья!

Ценсор

Ну-с, очень хорошо, покамест я оставлю,

А только-с чуточку карандашом поставлю.

(Читает далее.)

Прекрасно пишете… у вас слог очень чист…

Что это? Нет-с, нельзя! Безумный журналист!

Тут-с личность, пропустить не можно, воля ваша!

Сочинитель

Помилуйте…

Ценсор

Да нет-с, велит так должность наша.

Сочинитель

Клянусь, что личности тут нету никакой.

Ценсор

Быть может, журналист и сыщется такой.

Сочинитель

Так что ж!

Ценсор

Так-с очень может статься,

Что будет он иметь сим обижаться.

Сочинитель

Пусть обижается, а мне что до того?

Ценсор

Ей-Богу! Обижать не должно никого.

Достанете вражду через такую вольность.

А лучше сохранить во всём благопристойность.

Сочинитель

Врагами дураков иметь я не боюсь

И наставлений брать от вас не соглашусь.

Ценсор

Я, право-с, так сказал, меня вы извините.

Я уважаю вас.

Сочинитель

И я.

Ценсор

Перемените

Из дружбы хоть ко мне.

Сочинитель

Вам хочется шутить.

Ценсор

Без этого никак не можно пропустить.

Сочинитель

Скажите, почему?

Ценсор

Да пропустить опасно.

Сочинитель

Я вижу, что писал я целый год напрасно.

Пожалуйте мою мне рукопись назад.

Ценсор

Я, право, пропустить её охотно рад,

Мне очень нравится, но сами посудите…

Вы так упрямитесь, поправить не хотите…

Ну! Что замечу я, так выкиньте то вы.

Сочинитель

Что ж будет за урод без рук и головы?

Ценсор

Есть новый у меня один роман французский —

Жанлис, не то Радклиф. Не худо бы на русский

Перевести его. Я вам сейчас сыщу.

Сочинитель

(кланяется и уходит)

Не беспокойтеся.

Ценсор

(вослед ему)

Я всё там пропущу.

1825

А. Е. Измайлову принадлежит также такая эпиграмма:

«О, цензор! О, злодей!

Не пропустил элегии моей». —

«Как? Почему?» — «Да говорит, что в ней

Находит смысл двоякий.

Ну ты читал её; ты, братец, сам поэт;

Скажи: двусмысленна ль?» — «Вот вздор, да скажет всякий,

Что в ней и просто смысла нет».

1821

Подвиги цензора Красовского

В это же время прославился петербургский цензор А. И. Красовский, буквально ставший фольклорным героем — символом цензурного идиотизма[13]. В 1823 году он запретил для публикации в журнале «Сын Отечества» «Романс с французского» А. Константинова. Издатель журнала Н. И. Греч предполагал напечатать его в номере, выход которого приходился на дни Великого поста. Красовский советовал: «Сии стихи приличнее будет напечатать в номерах 18 или 19-м „Сына Отечества“. Теперь сыны и дщери церкви молят Бога, с земными поклонами, чтобы Он дал им дух целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви (совсем другой, нежели какова победившая француза-рыцаря). Надеюсь, что и почтенный сочинитель прекрасных стихов не осудит цензора за совет, который даётся от простоты и чистого усердия к нему и его читателям».

Закоренелый девственник, запрещавший даже своим подчинённым жениться, предела идиотизма (благодаря чему он и попал в анекдот) Красовский достиг в отзыве на вполне невинные «Стансы к Элизе» поэта Олина, вольно переведённые им из поэмы Вальтера Скотта «Замок Литтелькельт».

Вот как рассказывала об этом эпизоде А. Я. Панаева (Головачёва):

«(…) То время, о котором я вспоминаю, было очень тяжёлое для литературы. Например, существовал цензор Красовский, настоящий бич литераторов; когда к нему попадали стихи или статьи, он не только калечил, но ещё делал свои примечания и затем представлял высшему начальству. Помимо тупоумия, Красовский был страшный ханжа и в каждом литераторе видел атеиста и развратника».

Панаев добыл примечания Красовского на одно стихотворение В. Н. Олина и всем их читал. Вот эти примечания:

2-я строфа

О, сладостно, клянусь, с тобою было жить,

Сливать с душой твоей все мысли, разговоры,

Улыбку уст твоих небесную ловить.

Примечание Красовского: «Слишком сильно сказано; женщина недостойна того, чтобы улыбку её назвать небесною».

7-я строфа

О дева милая! Из смертных всех лишь ты

Под бурей страшною меня не покидала,

Не верила речам презренной клеветы

И поняла, чего душа моя искала.

Примечание: «Должно сказать, чего именно, ибо здесь дело идёт о душе».

10-я строфа

Что в мненьи мне людей? Один твой нежный взгляд

Дороже для меня вниманья всей вселенной.

Примечание: «Сильно сказано; к тому ж во вселенной есть и цари, и законные власти, вниманием которых дорожить должно».

12-я строфа

О, как бы я желал пустынных стран в тиши,

Безвестный близ тебя к блаженству приучаться.

Примечание: «Таких мыслей никогда рассевать не должно; это значит, что автор не хочет продолжать своей службы государю для того только, чтобы всегда быть со своею любовницею; сверх сего к блаженству можно только приучаться близ Евангелия, а не близ женщины».

13-я строфа

О! как бы я желал всю жизнь тебе отдать!

Примечание: «Что же останется Богу?»

У ног твоих порой для песней лиру строить…

Примечание: «Слишком грешно и унизительно для христианина сидеть у ног женщины».

Все тайные твои желанья упреждать

И на груди твоей главу мою покоить…

Примечание: «Стих чрезвычайно сладострастный!»

14-я строфа

Тебе лишь посвящать, разлуки не страшась,

Дыханье каждое и каждое мгновенье,

И сердцем близ тебя, друг милый, обновясь,

В улыбке уст твоих печалей пить забвенье.

Примечание: «Все эти мысли противны духу христианства, ибо в Евангелии сказано: „кто любит отца или мать паче мене, тот несть мене достоин“»[14].

Этот эпизод вошёл во многие книги и статьи. Скабичевский, процитировав этот курьёзный документ в несколько иной редакции, добавляет: «Несчастный Олин пробовал было опротестовать это решение, но С.-Петербургский цензурный комитет признал доводы Красовского вполне „законными“, „ибо такое чтение должно было произвесть большой соблазн, особенно в Страстную неделю“…»[15]

Имя цензора Красовского в исключительно негативном контексте не раз встречается в переписке и записках П. А. Вяземского. Так, по поводу пушкинских «Братьев-разбойников» он пишет: «Я благодарил его и за то, что он не отнимает у нас, бедных заключённых, надежду плавать и с кандалами на ногах. Я пробую, сколько могу, но всё же ныряю ко дну. Дело в том, что их было двое, а мне остаётся одному уплывать на островок рассудка, вопреки погони Красовского со товарищи». По поводу цензоров Красовского и Бирукова он записывает: «Уж лучше без обиняков объявить мне именное повеление (как в том уверили однажды Василия Львовича <Пушкина>) не держать у себя бумаги, чернил и дать расписку, что навсегда отказываюсь от грамоты (…) А что делать из каждой странички моей государственное дело, которое должно проходить через все инстанции, право, ни на что не похоже»[16].

* * *

А. С. Пушкин

Эпиграмма на Красовского

Когда б писать ты начал сдуру,

Тогда б, наверно, ты пролез

Сквозь нашу тесную цензуру,

Как внидешь в царствие небес.

1820

П. А. Вяземский

Цензор

Басня

Когда Красовского отпряли Парки годы,

Того Красовского, который в жизни сам

Был Паркою ума, и мыслей, и свободы,

Побрёл он на покой к Нелепости во храм.

«Кто ты! — кричат ему привратники святыни. —

Яви, чем заслужил признательность богини?

Твой чин? Твой формуляр? Занятье? Мастерство?» —

Я при Голицыне был цензор, — молвил он.

И вдруг пред ним чета кладёт земной поклон,

И двери растворились сами!

1823