Один

Один

Я быстро зашагал прямо по улице и вышел к углу завода, идя вдоль его высокого забора и уже широкой в этом месте улицы. И вот тогда заплакал — наверное, из чувства жалости к самому себе или от подсознательного, интуитивного чувства, вернее, предчувствия, что с этого момента придется часто плакать и долгие годы, если не буквально, то в душе, и… не только мне.

Впереди был дом, где было тепло, какой?то уют, где были самые близкие, родные мне люди, которых я очень любил и которые еще больше любили меня. Но до этого дома было еще сравнительно далеко, и путь до него — не скрою — казался мне жутким. Сзади то, что несколько часов тому назад для меня было «впереди», уходило — уходила НАША армия, где были тоже родные мне люди, которых я любил и которые любили меня. И многие чужие, ставшие для меня за это время такими родными — особенно среди юнкеров. Я еще расслышал еле уловимый шум удаляющейся двуколки и конных, а потом — тишина. Я брел, всхлипывая. Кругом пусто, и я как бы повис в пространстве; хотя мне иногда казалось, что кто?то где?то вблизи есть и меня кто?то видит, и я ускорял шаг.

Где?то очень далеко в стороне Ростова слышались далекие редкие выстрелы, где?то сбоку завыла собака. Дойдя до другого угла, в стороне от каких?то ворот увидел скамейку. Решил сесть и надеть коньки. Мне захотелось скорей домой. Перейдя дорогу, я сел на скамейку и хотел надеть коньки, но не тут?то было. Под пластинки на каблу–ках, куда вставляется выступ коньков, набился спрессованный замерзший снег. Снимать сапоги я опасался. Подвернув ногу, стал перочинным ножом выковыривать снег. Это отняло много времени, так как снег, набившийся под пластинки, плохо поддавался моему маленькому лезвию и было очень неудобно им манипулировать. У меня была коробка спичек, но я боялся зажигать, чтобы растопить снег, опасаясь, что огонь будет виден далеко. Кое?как отковырял, даже жарко стало.

Надел коньки, привинтил к подошвам сапог, затянул еще и ремнями, что делал всегда, надел рукавички, взял палку и заскользил по тротуару, держа направление на Екатерининскую площадь.

Который был час, я все еще не знал. Иногда мне казалось, что впереди какие?то силуэты. Тогда я нырял в боковую улицу и, сделав круг, становился на прежний курс. Почти во всех домах было темно. В очень редких за ставнями виднелся свет. Недалеко от площади я вдали услышал голоса, свернул, немного вернувшись, в левую улицу, а там стояла группа людей около дома и громко разговаривала. Быстро повернул вдруг в сторону и, описав круг по нескольким улицам, выкатился к заднему приделу Армянского собора, который был уже на площади.

На площади у памятника стояла телега, совсем без колес. Рядом совсем открытый, пустой чемодан и еще что?то разбросанное. У ограды стояла другая. Около нее лежала лошадь, но живая, так как я видел, что она держала голову. Пробежав мимо, я очутился на Большой Садовой. Отсюда было два пути. Один влево, к Дону, на 29–ю линию, к тете Ане, что было более безопасно. Другой — прямо домой, что было опаснее, так как мне все казалось, что именно там скорее всего можно попасть «в пасть большевикам», как пить дать. Да и вдруг большевики не завтра днем, а уже сегодня вслед за отошедшей Белой Армией втянулись в город. Значит — навстречу им? Стоя на перепутье и опять на том же самом месте, я все же решил двигаться домой. Это было все же ближе, и я очень уж хотел быть дома.