Контратака

Контратака

10 июля, 16 часов 59 минут

К сведению редакции. Вчера вечером мы побывали в одном из батальонов знаменитой танковой части, прославившейся минувшей зимой под Тацинской. Ее беспримерный неожиданный удар по опорному пункту, расположенному в глубоком тылу противника, сыграл в ту зиму крупную роль в развитии успеха наступательных боев. Он вызвал тогда оживленные отклики во всем мире. Знамя части было овеяно легендарной романтикой. И вот герои зимних боев снова скрестили оружие с заклятым врагом…

На долю этой части[54] выпала сложная, трудная задача: чтобы ограничить наступательные возможности немецкой танковой группировки, которая ценой огромных потерь вклинилась в наше расположение на одном из участков, эта часть непрерывно ведет бой на ее фланге, ставя под угрозу тылы отборных немецких танковых дивизий, упрямо толкущихся на небольшом пятачке, занятом ими. Лихие, дерзкие контратаки гвардейцев держат в страхе немецких генералов, заставляют их нервничать.

Об одной из таких искусных контратак гвардейцы и рассказали нам.

Седьмого июля гитлеровцы особенно яростно рвались вперед, стремясь любой ценой расширить крохотную лазейку, пробитую в первые дни наступления. О характере боев этого дня мы уже рассказывали нашим читателям — напоминаю, что только на одном участке наши позиции атаковали сотни танков при поддержке сотен самолетов. Именно в эти часы было особенно важно создать угрозу флангу немецкой ударной группировки, и гвардейцы получили приказ форсировать реку, занять несколько населенных пунктов и воспретить огнем движение немецких колонн по Белгородскому шоссе.

Точно в назначенный час гвардейские части, сосредоточившиеся накануне на исходном рубеже после долгого трудного марша, начали вытягиваться к переправе. Узкую, но каверзную речушку с топкими болотистыми берегами танки не могли форсировать вброд. Оставалось воспользоваться единственным мостом, который наши бойцы сумели отстоять от немецких атак. И танкисты смело двинулись к нему грозной колонной в составе многих десятков боевых машин: впереди шли с грозным рокотом мощные танки прорыва, за ними — подвижные сильные средние машины, далее — все остальные. На броне танков сидели отборные автоматчики в касках. Танковые подразделения непрерывно держали связь по радио — управление, как всегда, было стройным и четким.

Как и следовало ожидать, гитлеровцы спешно вызвали свою авиацию, которая обрушила свои удары на переправу. Это было страшное испытание: немецкие самолеты налетали группами непрерывно одна за другой. Наша авиация, решавшая ответственнейшую задачу на другом участке фронта, не могла прикрыть танки. Бомбы рвались одновременно по нескольку штук, осколки градом летели над деревянным мостом. Но танки шли и шли вперед, и автоматчики все так же сидели на броне — ни один не спрыгнул, чтобы укрыться от воздушных атак.

Форсируя переправу на большой скорости, танки немедленно расходились в стороны, маневрируя зигзагами. И поскольку во всем царила исключительная организованность, потери гвардейцев были незначительны. Несмотря на то что в этих налетах приняло участие в общей сложности 150 самолетов, им не удалось добиться прямого попадания ни в один танк, а мост остался цел. Перевернулся от взрывной волны только один легкий танк.

Узнав о приближении к этому участку знаменитой гвардейской части, гитлеровцы перебросили сюда отъявленнейших головорезов из дивизии «Мертвая голова». Тяжелые танки с черепами на башнях общим числом до ста штук развернулись навстречу гвардейцам. «Черная гвардия против красной, острили танкисты, — посмотрим, у кого нервы крепче».

Солнце уже близилось к закату, когда наши танки, развернувшись в боевые порядки, поползли вверх по скату высоты, с вершины которой спускались навстречу им танки «Мертвой головы», прикрывавшие наскоро отрытые окопы, в которых разместились спешенные эсэсовцы. В стороне зеленел лесок.

Гитлеровцы стремились во что бы то ни стало отстоять деревушку, от которой открывался доступ к магистрали. На поле стоял адский грохот — все танки, и наши и немецкие, вели огонь. Яростно била с обеих сторон артиллерия. Наши автоматчики, спешившись, бежали за танками. Они поливали свинцом немецкие окопы, не давая эсэсовцам поднять головы.

И вдруг немецкие танки замедлили ход, невзирая на то, что они численно превосходили наши силы и во главе их шли «тигры». Видя это, командир первого батальона средних танков гвардии капитан Андрей Прохорович Мамалуй, испросив разрешения старшего начальника, отдал по радио приказ обтекать тяжелые танки прорыва и на полных скоростях атаковать врага. Маневренные грозные машины, взревев еще громче, помчались в обход сухопутных линкоров, и тут произошло нечто непредвиденное: «тигры» повернули в сторону и устремились в лес! Зная, с кем они имеют дело, немецкие танкисты уходили без боя, а эсэсовская пехота, видя, что она остается без прикрытия, начала выскакивать из окопов и бежать. Наши автоматчики слышали, как солдаты с черепами в петлицах выкрикивали имя генерала, командовавшего нашей гвардейской частью в зимних боях.

— Когда-то немцы пугали нас психическими атаками, — сказал, усмехаясь, капитан Мамалуй, рассказывавший нам об этом бое, — ну что ж, теперь они сами попробовали их вкус…

Ворвавшись в село, наши танкисты увидели перед собой вдали узкую ленту шоссе, по которому непрерывным потоком шли на север немецкие танки, машины, обозы. Они немедленно перекрыли дорогу огнем. Боевая задача была выполнена полностью. Танкисты не только внесли дезорганизацию и панику в немецкие тылы своим дерзким ударом с фланга, но и нанесли существенный урон врагу: гитлеровцы потеряли в этом бою восемнадцать танков, четыре самолета, десять автомобилей, немало пехоты.

Выполнив свою задачу, танкисты под прикрытием ночи так же искусно вернулись в свое расположение, умело оторвавшись от противника…

Наша беседа подходила к концу. Отсветы самодельной лампы ложились на карту, по которой танкисты показывали ход своей контратаки. Голубые ниточки рек, желтые и багровые линии шоссе и большаков, зеленые пятна лесных массивов были густо испещрены условными военными значками, красноречиво свидетельствовавшими о том, что на этом участке фашистам не пройти. А в ожидании решающей битвы танкисты-гвардейцы, выдвинувшиеся далеко вперед, дерзко тревожат гитлеровцев с фланга. Их танки появляются то здесь, то там, лихо, по-суворовски, обрушиваются на врага, держа его в постоянном напряжении и сковывая его силы.

— Имеем кое-какой опыт, — усмехаясь, сказал мне майор Титов, — зима нас многому научила.

— Еще бы! Помнишь, как ты эшелон самолетов со своим батальоном захватил?

— А как трофейный шоколад за танками на трех грузовиках возили?..

— А помнишь, как на станции дрались?..

И снова пошли воспоминания, рассказы, истории — одна увлекательнее другой.

Когда мы прощались с этими лихими ребятами, уже сгустилась ночь. Стояла кромешная тьма. Было душно. Лил дождь, и вязкий чернозем чавкал под ногами. Не требовалось карты, чтобы определить точное расположение переднего края, — все небо было в ракетах, трассирующих пулях, снарядах, минах, чертивших свои огненные желтые, зеленые, красные, белые, серебристые трассы.

Гулко гремели громы артиллерии. Не утихала бомбежка. Кончались пятые сутки немецкого наступления. Об этом дне в сводке, наверное, скажут: «Бои продолжались», и на этом поставят точку. К этой строке пока действительно нечего добавить, но совершенно неофициально можно было бы сказать: «Скоро их наступлению — конец».

* * *

И все-таки обстановка оставалась напряженной. Вот что я записал в своем фронтовом дневнике утром 10 июля, когда мы, возвращаясь от тацинцев, задержались в одной деревушке, чтобы отремонтировать свою многострадальную автомашину, — в кромешной тьме она влетела в воронку, вырытую немецкой бомбой посреди шоссе, и мотор сорвался с рамы:

«Поездка в корпус Баданова была очень интересной — это уверенные в себе, опытные люди, привыкшие к самым трудным переделкам. Все же заночевать у них они нам не позволили: к утру ждут каверзы. Корпус — в глубоком мешке. Мы отчетливо это увидели, когда ночью возвращались по шоссе. Передний край слева и справа обозначен огнями пожаров, гирляндами осветительных ракет, елочной канителью трассирующих пуль и снарядов, вспышками разрывов.

Впотьмах пропустили Правороть, где надо было свернуть, вылетели к злосчастной Прохоровке, которую все объезжают, как зачумленное место: 7 и 8 июля гитлеровцы ее непрерывно долбили с воздуха и превратили в крошево.

Вот здесь-то, возле глухого хутора, где остался одинокий глухой дед, мы и врезались в злополучную воронку. Долго ждали попутной машины, которая согласилась бы вытащить наш автомобиль из ямы и взять его на буксир. За железной дорогой слышался нарастающий грохот боя, явственно доносился треск пулеметных очередей, в воздухе ревели наши штурмовики, поливавшие где-то поблизости наступавших гитлеровцев дождем трассирующих пуль и реактивных снарядов.

На рассвете нас выручил шофер проезжавшего мимо грузовика. Он протащил нас мимо разбитой Прохоровки и доставил вот в эту деревушку, в автобат 6-й гвардейской армии, где сейчас нашу машину чинят. Работают здесь геройски сейчас пять часов утра, а рабочий день (или рабочая ночь?) в разгаре. Для поднятия духа слесарей играет гармонист…

Продолжаю запись на командном пункте штаба фронта — только что продиктовал на телеграфе статью «Контратака» — о нашей поездке к тацинцам.

Борис Фишман успел съездить в Бобрышево. Рассказывает, что люди уехать не уехали, но все ушли в поле, боясь бомбежки. Только в доме наших хозяев остался упрямый старик. Он твердо верит, что гитлеровцев скоро прогонят, и деревне они никакого вреда причинить не смогут:

— Какая силища наша пришла! Неужто их не одолеет?

А силища действительно подходит несметная.

Сегодня по дорогам движутся к фронту части свежей пехотной армии, кажется 5-й гвардейской. Говорят, что с Юго-Западного фронта прибыла воздушная армия. Здесь — опергруппа начальника штаба ВВС генерал-полковника Худякова. Все говорит о том, что готовится мощный контрудар…»

Вечером этого нескончаемого дня (мы не спали уже двое суток) я и Фишман вернулись на командный пункт командарма Катукова. Он был уже на новом месте: глубокий лесистый овраг, просторные блиндажи. Повышенная бдительность: несколько цепей часовых, строгая проверка документов. В тот вечер я написал в дневнике:

«Катуков спит. Я беседую на пригорке со знакомым работником оперативного отдела майором Колтуновым. Он сообщает, что активность гитлеровцев снизилась.

За сутки они почти нигде не продвинулись. Все, чего они добились за эти дни ожесточеннейших боев, — это вмятина на линии фронта, не больше.

Критическим для нас моментом были дни 8 и 9 июля, когда гитлеровцам удалось ворваться в Кочетовку и Верхопенье, потеснив 31-й танковый и 3-й механизированный корпуса. Но тут же, в ночь на 9 июля, в полосу действий 1-й танковой армии был переброшен в качестве подкрепления свежий, 10-й танковый корпус. Кроме того, для обеспечения правого фланга армии Катукова в район Меловое был рокирован 5-й гвардейский танковый корпус. И хотя гитлеровцам и удалось растрепать принявшую на себя их первый удар 6-ю гвардейскую армию, хотя они нанесли серьезный урон вставшей железным щитом на их пути 1-й танковой армии, хотя они и поставили в трудное положение 5-й гвардейский Сталинградский корпус, нанеся ему большие потери непрерывными бомбежками, им так и не удалось добиться сколько-нибудь существенного стратегического успеха.

Больше того, они проиграли самый ценный фактор — время. Пока на этом участке шли яростные бои, 2-й гвардейский Тацинский и еще два других танковых корпуса выдвинулись из района Корочи к фронту и нависли над Белгородом с северо-востока, угрожая шоссе Белгород — Курск. К исходу 9 июля подошли части 5-й гвардейской танковой армии и 5-й гвардейской пехотной армии.

Что будет дальше? Гадать трудно, но ясно, что такие крупные резервы сосредоточиваются здесь не только для обороны…

День сегодняшний душный, пасмурный, предгрозовой».