Нити души

Нити души

«Вот, вот она, вот русская граница.

Святая Русь! Отечество! Я — твой!

Чужбины прах с презреньем отряхаю,

Пью жадно воздух сей — он мне родной.»

Пушкин.

Прошло два года — первые годы, когда за 14 лет я ни разу не сидел в тюрьме.

Не так развернулась жизнь, как мы ждали. Я мечтал как-нибудь раздобыть стипендию, чтобы подтянуть свое медицинское образование и действительно знать. Брат мечтал о тихом уголке где-нибудь на берегу Адриатического моря с рыболовным отдыхом и полной тишиной.

Не удалось. Наша работа оказалась нужной для Зарубежной России. Эта Россия потребовала тысячами голосов из всех концов мира рапорта о том, что мы видели на Родине. Оказалось, что эмиграция так мало знает о реальной советской жизни. Но нити ее души по прежнему крепко привязаны к Родине. И оказалось, что боль России — это боль каждого русского, где бы он ни был.

Мы не могли не отозваться на эти голоса. И иллюзии отдыха и учебы разлетелись, как дым. Россия не дала даже нам, усталым, отпуска, ибо бой на Ее фронте еще не закончен.

Когда я приготовил в типографию последнюю главу этой книги, мы решили вспрыснуть этот торжественный день.

— Дядя Ваня! А ведь, елки палки, скажи кто нибудь этак годика два с гаком тому назад, что мы будем сидеть живыми вне лагеря на воле, за батареей бутылок — ведь, ей Богу, никто из нас не поверил бы!..

— Еще бы!.. Но, вот, скажи тебе кто-нибудь сейчас, что мы скоро будем, Бог даст, выпивать в Москве — так ты поверишь? А ведь, по существу, это куда более вероятно, чем был успех нашего драпежа…

— Это — что и говорить… Оно, конечно, о воронах и «мазепах» в жареном и вареном виде думать теперь не приходится, но… Ноет все-таки что-то там, внутри… Как-то — не жизнь нам здесь. Так — временное прозябание. Душа не живет. И ничто так не радует, как на родной земле. Ведь смешно признаться, а часто хочется — ну хоть бы одним глазком опять на Россию взглянуть, один денек побыть там. Черт побери, хотя бы даже в концлагере!..

Рука брата, наливавшая очередные порции, как-то дрогнула.

— Да… Это что и говорить… — тихо сказал он. — Россия без нас выкрутится, а вот нам без нее — некоторой жизни нет. Нам, русским, ни французами, ни немцами, ни болгарами все равно не сделаться. То, что создало из маленького Московского княжества Русскую Империю — вот это «штабс-капитанское» — все равно где-то сидит в каждом из нас. И пока мы не вернемся на Родину, покоя нам не дано.

Мы замолчали… И тяжело стало на душе…

Брат опустил глаза на сверкающую поверхность рюмки, и чувствовалось, что его мысли унеслись далеко, далеко… Куда — не нужно было и спрашивать…

Внезапно в тишине комнаты установленное на волне Москвы радио зашумело шумом большой площади… Почудился шорох двигающейся толпы, потом смутно прорезался звонок трамвая, как будто прогудел автомобильный гудок.

Мы замерли… И в торжественной тишине ночи стали бить куранты Спасской башни. 12 часов… Мягкие, мощные звуки старых московских колоколов понеслись с Красной площади и, подхваченные волнами радио, стали катиться по всему миру…

И каждый удар этих колоколов больно бил по напряженному, сжавшемуся от тоски, сердцу…

Я поднял свою рюмку.

— Ну, что-ж, братик!.. Вздохнем, тряхнем бывалыми головами и выпьем за скорую встречу «под Кузнецким мостом»!..

Шутка не удалась.

Брат молча, не улыбаясь, поднял свою рюмку. Мы чокнулись, выпили и потом через стол крепко пожали друг другу руки.

И все расплылось в тумане слез, покрывших глаза…

Конец