Концерт

Концерт

После обеда, за которым был окончательно ликвидирован дельфин, скауты сорганизовали маленькое «клубное отделение» — показали шуточные сценки, фокусы, забавы и в заключение пропели несколько скаутских песенок.

Лагерная песенка «Картошка» имела необыкновенный успех. Ребята попросили повторить ее. Особенно понравились заключительные слова:

«Неуклюжие бегемоты

Издают протяжный вой….

Хоть и знают скауты ноты,

Но поют — о, Боже мой!..»

Слово «бегемоты» потребовало специального разъяснения, каковое и было дано Тамарой со всеми красками тропических истоков Голубого Нила. Правда, слова Африка и Нил тоже потребовали объяснений.

— Да что-ж это, ребята, — словно обиделся боцман. — Все-то мы вам поем, да рассказываем. А вы нам-то разве не сумеете спеть?

— Мы-то? Эва! — с ноткой обиды в голосе ответил «генерал». — Мы тоже не сапогом сморкаемся… Давай, робя, сгрохаем, что-ль?..

— А что?

— Да хуч бы для начала — нашу «подвагонную». Я — за запевалу… Ну-ка!..

Хриплым, но верным баском Каракуль затянул песенку о судьбе беспризорника, везде встречающего пинки и окрики. Все его сторонятся и никто не пожалеет… Вот он, одинокий и озлобленный, в кучке других беспризорников встречает какую-то девочку и останавливается, как вкопанный…

«— Что, пацан, распялил зенки?[16]

— Где тебе, дуреха, знать…

Ты мою сестренку Нинку

Мне напомнила опять…

Ну точь в точь твой голос звонкий,

И глаза совсем твои…

— Ну, а где твоя сестренка?

— Скорый поезд раздавил».

И нестройный хор маленьких оборвышей дружно подхватил:

«Свисток, браток, да на ось…

Нас опять повезет паровоз…

Мы без дома и гнезда,

Шатья беспризорная…»

Мы похвалили. «Генерал» расплылся от удовольствия.

— Ну, ежели вам понравилось, — мы вам тут цельный концерт сварганим… А ну-ка, Сенька! Давай, Шкет, что с того, что ты по дачным поездам воешь… Хуч тут и бесплатно, да для хороших людей и веревки говорят не жалко.

Сенька-Шкет, курносый остроглазый мальчик с огромной копной белокурых растрепанных волос на голове, довольно ухмыльнулся.

— А мне што? Я завсегда. С моим полным… А што?

— Да вот, хоть «Гон со смыком»…

Сенька подбоченился и потопал по песку босыми ногами…

— Эх, чечетка не выйдет… Эх-ма!.. Ну, да все едино…

И он начал чистым ясным голоском песенку вора:

«Гоп со смыком — это буду я… Та-та…

Граждане, послушайте меня.

Ремеслом я выбрал кражу,

Из тюрьмы я не вылажу,

И тюрьма скучает без меня… та-та»…

Тут Сенька разухабисто подмигнул, шевельнул плечами, и видно было, что на полу он иллюстрировал бы песенку залихватским танцем…

«Но сколько бы в тюрьме я не сидел, та-та

Не было минуты, чтоб не пел…

Заложу я руки в брюки

И хожу, пою от скуки…

Что уж будешь делать, коль засел? Та-та»…

Дальнейшие приключение вора развиваются своим чередом… Вот он «весело подыхает»:

«Но если я неправедно живу, та-та,

К черту попаду я на луну…

Черти там, как в русской печке,

Жарят грешников на свечке…

И с ними я литровку долбану… та-та»…

Приключение неунывающего воришки продолжаются и в раю:

«Там живет Иуда Искариот, та-та…

Среди святых лягавым он слывет.

Гадом буду, не забуду,

Прикалечу я Иуду:

Пусть, халява, даром не орет…»

Песенка вызвала дружный смех. Надо признаться, что парнишка исполнил ее прямо артистически, с большой музыкальностью и юмором. Единогласно потребовали «еще».

— Ну, что-ж еще?.. Разве, вот, еще Пересыпскую. Эх…

«Ешь ананасы,

Рябчика жуй…

День твой последний

Приходит, буржуй!..»

— Да брось к чертовой матери, Сенька, — раздались голоса. — Выбрал тоже дерьмо такое петь! При буржуях сам бы, небось, может, ананасы жрал бы. Давай лучше жалостную!..

— Жалостную? Ну, ладно. С дрожементом, значит?

Он скорчил унылую рожицу и слезливо запел:

«Товарищ, товарищ,

Скажи моей маме,

Что сын ее погибнул на посте…

С винтовкой в рукою

И с шашкою в другою

И с песнею веселой на усте…»

Далее оказывается, что причины такой трагической смерти — романтические:

«Евонная Манька

Страдала уклоном.

Плохой между ими был контакт…

Намазанные губки,

Колена ниже юбки…

А это безусловно — вредный хфакт…»

Происходит соответствующая «идеологическая дисскусия», в результате которой:

«Она ему басом:

— Катись к своим массам!..

Не буду я сидеть в твоем клубе…

— Ах, ты, вредная гада,

Тибя мене не надо,

Я проживу и без тебе»…

Но, в конце концов, — «сердце не камень»… Оно разрывается от обиды:

«Товарищ, товарищ,

За что же мы боролись…

За что мы проливали нашу кровь?

За намазанные губки?

За колена ниже юбки?

За эту, за проклятую любовь?»

Мы были в восторге. «Генерал» горделиво усмехнулся.

— Он у нас чище Шаляпина… Как где на вокзалах — так монета и сыпется…

— А что ты с деньгами-то делаешь? — спросил Боб.

— Как это что? — не понял вопроса Сенька. — Обыкновенно, что…

Теперь очередь не понять наступила у боцмана…

— Как это, обыкновенно?

— Ишь, ты, наивняк какой выискался! — фыркнул Сенька. — Ясно что — пропиваю… А что-ж с ними больше делать-то?

Каракуль прервал деловой разговор.

— Ладно, ладно… Заткнись, Сенька. А ну-ка, Манька, проскрипи ты что.

Манька, темнокожая девочка лет 13, злобно сверкнула на Каракуля черными глазами из под косм свешивающихся на лицо волос.

— Ты, Ванька, своей голотой командуй, — обрезала она «генерала». — А когда к нам лезешь — сопли раньше утри…

— Да ты не кирпичись, Манька, — примирительно ответил Каракуль. — Я ведь так только. Спой, дружок, холера тебе в бок, для наших-то хозяевов… Не ломайся!

Мы присоединились к просьбе. Манька секунду колебалась, но потом кивнула головой.

— Ишь, ты, — шепотом сказал мне Каракуль… — Вот чудеса-то! Уговорили!.. Огневая она, да с норовом… Не зря ее «Манька — вырви глаз» зовут?…

— Это почему ее так прозвали?

— Никому не спустит! Как что — так в глаза, как кошка, лезет. Говорят, какому-то красноиндейцу так глазья и повыдергивала… Не поладили, видно…

— Ш-ш, — зашикали на нас, и в наступившей тишине прозвенел мягкий серебристый голосок, тихо и с громадным чувством начавши чудесную по простоте и лирике песенку «Кирпичики»…

«На окраине где-то города

Я в убогой семье родилась…

Горемыкою, лет пятнадцати,

На кирпичный завод нанялась…»

Ах, эти «Кирпичики»!.. Как молниеносно и стихийно овладели они всей Россией… Кто только не знал их и кто не пел?.. Я помню, как в Москве несколько концертов подряд знаменитой артистке Неждановой не давали петь, требуя «Кирпичиков». Она отговаривалась незнанием слов. Тогда избрали комиссию, чтобы написать текст и все-таки, в конце концов, заставили ее спеть «Кирпичики».

И никогда знаменитая певица не слыхала, вероятно, таких аплодисментов, как после заключительных слов песенки:

…Так за Сеньку-то, за кирпичики

Полюбила я милый завод…

И сколько лет пришлось всяким советским «культ-отделам» принимать меры для выкорчевывание этой «идеологически невыдержанной» песенки…

А звуки песенки льются и льются… И все притихли и как будто зачарованы голосом «Маньки — вырви глаз», поющей под аккомпанемент рокота моря…

— Манечка, Манька… — раздались голоса после конца песни… — А ну-ка, «Мурку»… Спой, Манька, не ломайся, когда просят… А ну…

Манька, словно очнувшись, тряхнула головой, и снова в ее глазах блеснул злобный огонек. Тамара наклонилась к ней и ласково сказала.

— Спойте, Манечка, мы все просим… Пожалуйста, голубчик.

Манька как-то дико взглянула на Тамару, вздрогнула и отвернулась.

— Ладно, — ответила она.

И в наступившем напряженном молчании полилась песенка о любви вора к «Мурке»… В этой любви и страсть, и ненависть, и боль… И звонкий голосок певуньи с замечательной выразительностью передавал эти примитивные чувства вора. Я оглянулся… Беспризорники сидели неподвижно, не отрывая глаз от лица Маньки. Кулаки у многих были сжаты и от волнение прерывалось дыхание и раскрывались рты…

«Мурка» оказалась предательницей… Любовь вора и сладкое «блатное» житье она променяла на «лягашку»[17]… И вот наступает возмездие:

«Шел я на малину[18], встретились мне урки…

Вот один из них мне говорит:

„Мы ее вспороли… В кожаной тужурке

Там, за переулочком, лежит…“»

И рыдающим аккордом вырываются из губ поющей девочки последние слова:

«Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая…

Здравствуй, дорогая… И прощай…»

И я вижу, как по щеке удалого Каракуля ползет слеза…

Кончилась песенка, но молчат все. Сколько у этих детей сентиментальности и романтичности под внешней корой наплевательского отношение ко всему в жизни… И не разберешь, что здесь больное, издерганное, а что душевное и мягкое…

Каракуль первым встряхнул головой.

— Вот, стерва, — одобрительно произнес он, стараясь скрыть свое волнение. — Аж до сердца достало!.. Тебе бы Манька, в зверинец, ты бы бегемотов, вот, как в песне, в слезу бы вогнала. Фу… Ну, это не дело — так разнюниваться… А ну-ка, Шлемка, запузырь ты что повеселее… Хоть бы про свадьбу!

Худой высокий мальчик озлобленно оглянулся.

— Пошел к черту, — мрачно буркнул он.

— Ишь, ты, какой гордый, что твой Троцкий! — вспыхнул Сенька. — Как дельфина-то, небось, жрал, а как сгрохать что, так и морду воротишь… Раз компания — так уж нечего рассусоливать. Добро бы еще не умел…

— Спойте, Шлема, — попросил я, с интересом вглядываясь в его характерное еврейское лицо с тонкими чертами, красиво очерченными бледными губами и чахоточными пятнами на щеках… — Я очень люблю еврейские песенки. А вы сами откуда?

Щлема исподлобья взглянул на меня.

— Я? С Голты.

— Ага — это который в «Первомайск» переименован? Я бывал там…

Лицо Шлемы мгновенно прояснилось…

— Бывали? Правда? А давно?

— Да в 1922 году.

— А-а-а-а, — разочаровано протянул Шлема. — Давно… Тогда еще люди жили. А теперь там — уй, не дай Бог, что делается…

— А ты-то почему уехал?

Тонкие губы Шлемы болезненно искривились:

— Почему?… И отец умер, и мать умерла, и сестра умерла. Я и ушел…

— Да будя там слезы точить, — вмешался Каракуль. — Чего ушел? Ясно чего — не сдыхать же с голодухи… Им ведь, жидюкам, может, хуже нашего пришлось! Мужик — он на земле хоть что найдет, корешок какой выкопает, а им совсем каюк. Ну, да ладно! Таких историй не переслушаешь… Вали, Шлемка, своего Шнеерзона. Нечего там! А мы, ребята, покеда для него оркестр сварганим.

И улыбающиеся беспризорники начали подмывающе веселый мотив «Свадьбы Шнеерзона».

— Ну, ну, Шлемка… Гоп, ца, ца, ца… Гоп, ца, ца, ца…

На бледном лице Шлемы промелькнул отсвет борьбы с самим собой, но потом губы его скривились в невеселой усмешке. Он покорно встал и, балансируя в такт «оркестру», плавным речитативом начал чудесную песенку об еврейской свадьбе.

«…Большущий шум ув доме Шнеерзона,

„Ес титсах хойшех“ — прямо дым идет.

Он женит сына, Соломона,

Который служит ув Губтрамот».[19]

Еще несколько строф и Шлемка улыбается уже весело и задорно, его глаза начинают подмигивать, и тело все живей движется в такт песенке.

Ax, эта веселая Одесса, создавшая изумительные шедевры бодрых, смешливых песенок. «Одесса-мама» — разгульная, неунывающая, искрящаяся жизнерадостностью. Кто из одесситов не любит глубоко своей Одессы и кто не стыдится внешне этой любви?

— Скажите, вы с Одессы?

Оскорбленный ответ:

— Сами вы сволочь!

Еврейская свадьба в голодной Одессе. Шлемка ее своим акцентом подчеркивает каждый штрих описания. Вот непревзойденный блик: «музыкальное оформление» свадьбы:

«А на столе стоят три граммофоны…

Один „Дубинушку“ сибе поеть,

Другой увертюрит из „Миньоны“,

А третий „Яблочку“ ореть…»

Дружный хохот сопровождает каждый стих. И оркестр с особенным жаром подхватывает залихватский мотив.