Глава XXIII ПРАВЛЕНИЕ ЯКОВА IV — МОРСКИЕ ЭКСПЕДИЦИИ СЭРА ЭНДРЮ ВУДА -СУД НАД ЛОРДОМ ЛИНДСЕЕМ ИЗ БАЙРЕСА — ВТОРЖЕНИЕ В АНГЛИЮ ВО ИМЯ ПЕРКИНА УОРБЕКА — СОЮЗ С АНГЛИЕЙ И ЖЕНИТЬБА ЯКОВА НА МАРГАРИТЕ, ДОЧЕРИ ГЕНРИХА VII (1488-1502)

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава XXIII

ПРАВЛЕНИЕ ЯКОВА IV — МОРСКИЕ ЭКСПЕДИЦИИ СЭРА ЭНДРЮ ВУДА -СУД НАД ЛОРДОМ ЛИНДСЕЕМ ИЗ БАЙРЕСА — ВТОРЖЕНИЕ В АНГЛИЮ ВО ИМЯ ПЕРКИНА УОРБЕКА — СОЮЗ С АНГЛИЕЙ И ЖЕНИТЬБА ЯКОВА НА МАРГАРИТЕ, ДОЧЕРИ ГЕНРИХА VII (1488-1502)

Судьба Якова III оставалась какое-то время неизвестной. Король был покровителем военно-морского флота, и когда случился мятеж, стоивший ему жизни, отважный морской офицер сэр Эндрю Вуд из Ларго стоял с небольшим отрядом в Фортском заливе, неподалеку от поля, где разыгралось сражение. Вуд отправил туда лодки и перевез на корабль немало раненых сторонников короля, среди которых, как полагали, мог находиться и сам Яков.

Желая убедиться в том, что это именно так, лорды потребовали, чтобы сэр Эндрю Вуд сошел на берег и явился на заседание совета. Вуд согласился, но при условии, что двое знатных вельмож, лорды Сетон и Флеминг взойдут на борт его судна и останутся в заложниках до его благополучного возвращения.

Храбрый моряк предстал перед советом и наследником в городе Лите. Как только принц увидел сэра Эндрю, а тот обладал привлекательной наружностью и был богато одет, он подошел к нему и спросил:

—    Сэр, вы мой отец?

—    Я не ваш отец, — ответил Вуд, и по лицу его покатились слезы, — но я был слугой вашего отца, пока он был жив, и буду служить законной власти до самой смерти.

Тогда лорды спросили, что за люди сошли с кораблей и вернулись обратно в день сражения при Соуки.

—    Это был я с моими братьями, — ответил сэр Эндрю без колебаний, — и мы были готовы отдать свои жизни ради спасения короля.

После.этих слов Вуда прямо спросили, находится ли король у него на корабле. На что сэр Эндрю ответил все так же твердо:

—    Его нет на борту моего судна. Мне бы хотелось, чтоб он был там, так как я бы позаботился о том, чтобы его не нашли предатели, совершившие убийство, которых я мечтаю увидеть повешенными и четвертованными за их злодейства.

Это был сердитый ответ, но лордам пришлось смиренно выслушать его, из опасения, что моряк отыграется на Флеминге и Сэтоне. Но когда отважный командир вернулся на борт корабля, они созвали лучших моряков города Лита и предложили тем награду, если они атакуют два корабля сэра Эндрю Вуда и возьмут его в плен, чтобы тот ответил за наглость, с какой держался перед советом. Однако капитан Бартон, один из лучших моряков Лита, в ответ на это предложение сообщил совету, что хотя у сэра Эндрю всего лишь два судна, они так хорошо оснащены пушками, а сам он настолько храбр и ловок, что легко справится с дюжиной любых шотландских кораблей.

По прошествии времени Яков IV осыпал сэра Эндрю своими милостями. В 1490 году флотилия из пяти английских кораблей вошла в Форт и ограбила несколько кораблей шотландских купцов. Сэр Эндрю поплыл к ним на двух своих кораблях «Цветке» и «Желтой Каравелле», захватил все пять, взял в плен обе команды во главе с капитанами и доставил их к королю в Лит. Генрих VII Английский был до того уязвлен этим поражением, что отправил три специально снаряженных корабля, которыми командовал бывалый мореплаватель по имени Стивен Буль. Они подстерегли Вуда у входа в залив, где и завязалась схватка, в которой и те и другие проявили неслыханную храбрость, целиком отдавшись борьбе и не думая ни о чем другом. Корабли подхватил прилив, и сражение, начавшееся в Сент-Эббз-Хед, завершилось в заливе Тэй захватом всех трех кораблей Стивена Буля. Сэр Энрю еще раз предъявил пленных королю, а тот отправил их назад в Англию с запиской к Генриху VII, где говорилось, что в Шотландии ничуть не меньше мужественных моряков, чем в Англии, а потому будет лучше, если он поостережется посылать в Шотландию своих капитанов.

Вернемся теперь к лордам, завоевавшим победу при Соуки. А лорды, между тем, приняли решение, которое было сродни самому настоящему безумию. Они постановили, что следует подвергнуть допросу нескольких из основных участников гражданских столкновений, помогавших Якову III, на том основании, что те якобы предали Якова IV, хотя последний не был и никоим образом не мог быть королем, пока не умер его отец. Начать решили с лорда Дэвида Линдсея из Байреса, человека, в совершенстве владевшего военным искусством, но глупца и невежи. Вот лорды и подумали, что заставить его подчиниться воле короля не составит труда, и предложили либо взять с него денежный штраф, либо конфисковать у него часть земель. Это, как им казалось, заставит и других покориться, и таким образом заговорщики обогатятся, а их враги обеднеют.

Десятого мая 1489 года лорда Линдсея пригласили в парламент, находившийся в Эдинбурге, предоставив ему возможность отвести от себя обвинение в измене, гласившее, что он «явился с оружием в Соуки вместе с отцом короля, чтобы сразиться с самим королем, и дал отцу короля меч и доброго коня, посоветовав уничтожить царственную особу, здесь присутствующую».

Лорд Линдсей понятия не имел ни о каких судебных процедурах, но почувствовав, с каким упорством от него требуют показаний, он вскочил с места и, обратившись к вельможам, заседавшим в парламенте, объяснил им, что они сами разбойники и предатели, и что он это докажет с помощью меча. Покойного короля, продолжал он, прикончили коварные негодяи, воспользовавшиеся принцем для отвода глаз, чтоб осуществить свои грязные замыслы, и коли он не накажет вас побыстрее за то убийство, вы разделаетесь и с ним, в любую минуту, как с его отцом.

«А еще, — добавил мужественный старый лорд, обращаясь к самому королю, который присутствовал в парламенте, — если бы отец вашей милости был жив, я бы дрался за него до самой смерти, а не стоял бы тут, трепеща перед этими лживыми негодяями. А если бы у вас, ваше величество, был сын, который пошел бы против вас с оружием в руках, я бы встал на вашу сторону против подстрекателей и дрался бы с ним, встав один против троих. Поверьте мне, ваше величество, они хоть и добиваются того, чтобы вы дурно обо мне подумали, в конце концов вы поймете, что я куда больше предан вам, чем любой из них».

Слова эти задели за живое лорда-канцлера, и он попытался смягчить впечатление, которое они произвели на короля, объяснив ему, что лорд Линдсей человек старомодный, в законах не сведущ и не умеет говорить почтительно в присутствии его величества.

«Однако, — продолжал он, — лорд Линдсей подчинится воле вашей милости, и вам не следует проявлять жестокость по отношению к нему. — Затем, повернувшись к лорду Дэвиду, он сказал: — Будет лучше, если вы послушаетесь короля, а его величество проявит к вам снисхождение».

А надо тебе сказать, что у лорда Дэвида был брат-близнец по имени Патрик Линдсей, бывший столь же отменным законником, сколь отменным солдатом был лорд Линдсей. Братья уже долгое время находились в ссоре, но когда этот самый мистер Патрик увидел, куда клонит канцлер, он наступил на ногу старшему брату, давая тому понять, что он не должен подчиняться воле короля, потому что это равносильно признанию вины. Лорд Дэвид, между тем, намека не понял. К тому же он, как на грех, натер палец и брат причинил ему боль, поэтому он бросил на него гневный взгляд и заявил: «Слишком ты еще молод, оболтус, чтоб мне на ногу наступать, если бы тут не сидел король, я бы тебя по щекам отхлестал».

Однако мистер Патрик, не обращая внимания на беспричинный гнев брата, упал на колени перед собранием вельмож и испросил позволения взять на себя защиту брата. «Поскольку, — пояснил он, — я не вижу здесь ни одного законника, готового выступить в его оправдание, не побоявшись навлечь на себя гнев его королевского величества. И хотя наши отношения с его светлостью, моим братом, давным-давно нельзя назвать дружескими, все же сердце мое не выдержит, если мой родной дом, дом моих предков, погибнет оттого, что никто не придет ему на выручку».

Яков позволил мистеру Патрику Линдсею вступиться за брата, и тут Линдсей стал возражать против присутствия короля на слушании дела, которое не только затрагивало его интересы, но в котором он сам принимал участие. «И именно потому, — заявил мистер Патрик, — мы возражаем прошв того, чтобы ему быть судьей там, где он не может быть судьей. И по этой причине просим его величество во имя Господа удалиться и не возвращаться до тех пор, пока вопрос не обсудят и не примут решение».

Лорд-канцлер и лорды, посоветовавшись друг с другом, сочли эту просьбу разумной. Поэтому молодой король был вынужден удалиться во внутреннее помещение, что счел публичным оскорблением.

Мистеру Патрику удалось склонить на свою сторону лордов, которым предстояло разобраться в деле его брата, попросив их судить справедливо, как если бы они судили самих себя, окажись они в беде, а власть была бы у их противников.

«Приступайте и отвечайте обвинению, — сказал канцлер. — Справедливость решения зависит от вас».

Тогда мистер Патрик произнес речь в защиту обвиняемого, отметив, что по закону лорда Линсея должны были вызвать в суд не позднее чем через сорок дней после предъявления ему обвинения, а этот срок уже миновал, и его уже нельзя призвать к ответу на законных основаниях, пока обвинение не предъявят заново.

Закон этот сочли справедливым, и лорда Линдсея вместе с другими подсудимыми обвиняемыми отпустили на время, а новые обвинения так и не были выдвинуты.

Лорд Дэвид, слушавший речь защитника, не слишком хорошо понимал, о чем тот говорит, но был несказанно рад, что красноречие брата принесло столь неожиданные плоды, и прямо-таки рассыпался в благодарностях, которые облек в в следующие восторженные слова: «Подумать только, братец, ты трещишь, будто сорока. Я и вообразить не мог, клянусь Пресвятой Девой Марией, что ты такие речи произносить обучился. Самые большие из Киркфотерских островов станут твоим вознаграждением за один день работы».

Король, со своей стороны, посулил мистеру Патрику другую награду, сказав: «Пусть посидит год там, где ему будет трудно увидеть собственные ноги». Держать слово король умел, и потому отправил удачливого адвоката в замок Ротсэй на остров Бьют, где тот и оставался узником в течение года.

Удивительно, что власть короля была в одно и то же время настолько ограничена и настолько беспредельна. Ведь выходит, ему пришлось согласиться с требованием Патрика Линдсея и уйти из суда, где ему не позволили вершить правосудие, как пристрастному судье, и в то же время он обладал достаточными полномочиями, или, по крайней мере, властью, чтобы на год запереть в тюрьме адвоката, который выполнил свой долг по отношению к клиенту.

Посидев недолгое время на троне, Яков IV потерял покой, погрузившись в раздумья о том, что его выступление вместе с мятежными лордами против отца на поле битвы в Соуки было большим грехом[64], к тому же, нашлись священники, ставившие ему это в вину.

Ни его собственная молодость, ни настойчивость лордов, которые, можно сказать, захватили его, не казались ему достаточно веским основанием, чтобы оправдаться за то, что он пошел с оружием против отца и был причастен к его смерти. Яков горько сожалел о содеянном и, в соответствии с учением римско-католической церкви, стремился искупить грех раскаяньем. Помимо прочих проявлений смирения, он заказал железный пояс и, не снимая, носил его под одеждой. Причем каждый год он удлинял этот пояс на одно звено, весом в одну-две унции, будто с течением дней вина его становилась все более тяжкой.

Возможно, именно благодаря этому самому чувству вины король не только простил тех вельмож, что были заодно с его отцом, и отказался от дальнейшего преследования лорда Линдсея и прочих, но и приложил все силы к тому, чтобы завоевать их расположение, при этом не потеряв доверия их противников. Отцовское богатство позволило ему быть щедрым по отношению к тем и другим и содержать двор в куда большей роскоши, чем удавалось его предшественникам, сохраняя поистине королевское достоинство.

Сам Яков был величайшим знатоком всех разновидностей военного искусства, поощрял его изучение, а также устроительство состязаний и турниров, будучи их участником, а не зрителем. Он ввел обычай часто объявлять по всему королевству, что все лорды и дворяне, желающие отличиться, могут прибыть в Эдинбург или Стерлинг и посостязаться в умении владеть копьем, боевым топором, двуручным мечом, а также в стрельбе из большого лука и обращении с прочим оружием. Если победителем в таких поединках становился сам король, то ему доставалось оружие противника, а лучшие копьеносцы получали в дар от него копья с наконечниками из чистого золота.

Слава этих боевых состязаний — а они считались состязаниями, хотя нередко конец их был плачевным и кровавым — привлекала из всех уголков Европы рыцарей, желавших помериться силой с шотландскими рыцарями, однако, уверенно говорит историк, никто не уехал, не найдя себе равного, и лишь единицы остались непобежденными.

Для примера мы можем вспомнить поединок между знаменитым германским рыцарем, явившимся в Шотландию в поисках соперника, с которым он хотел сойтись один на один, и принявшим его вызов сэром Патриком Гамильтоном, братом графа Арранского и ближайшим родственником короля. На полном скаку, с занесенными копьями, они отважно бросились друг другу навстречу и сломали их, не нанеся один одному увечий. Получив новые копья, соперники предприняли вторую попытку, однако конь шотландского рыцаря, будучи так обучен, поворотил назад, и никакие усилия всадника не могли заставить его послушаться. Тогда сэр Патрик спешился и призвал германского рыцаря поступить также, сказав: «Не стоит слушаться коня, если воинам еще предстоит многого добиваться».

Немец согласился и стойко сражался с сэром Патриком около часа. Наконец Гамильтон, занеся над иноземцем меч, заставил его упасть перед ним на колени, король же тем временем кинул на арену свою шляпу, — это означало, что турнир завершен. И победа в тот день досталась сэру Патрику Гамильтону.

Яков покровительствовал не только военным состязаниям, но поощрял развитие искусства и науки, как ее тогда понимали. Он изучал медицину и хирургию и, по всей видимости, был сведущ в химии.

Во всяком случае, опыт, проведенный под руководством короля, говорит о его интересе к науке, хоть он и выбирал достаточно причудливый способ для удовлетворения своей любознательности. Пожелав выяснить, что такое примитивный, или врожденный язык, он отправил глухонемую женщину с двумя младенцами на необитаемый остров Инкайт, задумав таким образом узнать, на каком языке, когда придет срок, заговорят дети.

Шотландский историк, рассказавший эту историю, простодушно добавляет: «Некоторые утверждают, что дети хорошо говорили по-древнееврейски, сам я в этом убедиться не мог, а знаю только по документам».

Куда вероятнее, что дети либо мычали, как их глухая нянька, либо блеяли, подобно козам и овцам, водившимся на острове.

Тот же самый историк рисует весьма располагающий портрет Якова IV: «Король был народным любимцем, ибо, в отличие от своего отца, не страдал пороком алчности, не окружал себя льстецами, трусами и лизоблюдами и правил, следуя советам самых мудрых из вельмож, а потому завоевал сердца всех людей. Часто, переодевшись, он смешивался с толпой простолюдинов и расспрашивал о короле и о том, как тот правит, и выслушивал мнение, которое составили о нем его подданные».

Свои королевские обязанности Яков выполнял исправно. Властью он обладал большей, чем любой король, который правил со времен Якова I, и употреблял ее для поддержания справедливости и во благо своих подданных, независимо от того, к какому сословию они принадлежали, а потому был любим всеми поголовно. Никогда прежде Шотландия не добивалась большего процветания, чем во время его правления. У нее была солидная доля в мировой торговле, а успехи сэра Эндрю Вуда и внимание, которое король уделил строительству кораблей, заставили уважать страну, владеющую значительными военно-морскими силами.

Достижения эти стали возможны благодаря необычно долгому перемирию или, вернее, мирному договору с Англией. Голову Генриха VII корона увенчала после того, как по королевству прокатилась волна кровопролитнейших междоусобиц, и будучи мудрым и дальновидным монархом, он полагал, что покончить с разорением, в которое повергли королевство войны Йорков с Ланкастерами, поможет мир и спокойствие. И чем упорнее оспаривалось его право на английский престол и чем больше подвергалась Англия риску вторжений и мятежей, тем сильнее он хотел добрососедских отношений с Шотландией.

И все же одна ссора с этой страной из-за некоего персонажа, назвавшегося Ричардом, герцогом Йоркским, осталась весьма памятной. Ричард, второй сын Эдуарда IV, который, как полагали, был умерщвлен в Лондонском Тауэре, стал претендентом на корону Генриха VII. Сторонники короля Генриха держались мнения, что этот мнимый принц на самом деле фламандский простолюдин по имени Перкин Уорбек, которого герцогиня Бургундская (сестра короля Эдуарда IV) выбрала на эту роль. До сих пор невозможно сказать наверняка, был он самозванцем или тем, за кого себя выдавал. В 1496 году Уорбек прибыл в Шотландию в сопровождении роскошной свиты, состоявшей из иностранцев, и с пятнадцатью сотнями воинов, и сделал заманчивые предложения Якову IV, при условии что тот поддержит притязания, предъявленные им Англии. Яков, судя по всему, засомневался в том, что этот человек авантюрист и не тот, за кого он себя выдает. Приняв его приветливо и с почтением, он предложил ему руку леди Кэтрин Гордон, дочери графа Хантли, самой красивой женщины в Шотландии, и пообещал помочь усесться на английский трон.

Шотландский король вторгся для этого в Нортумберленд и призвал жителей этой земли, всегда готовой к ратным подвигам, примкнуть к армии так называемого принца. Однако нортумбрийцев это предложение оставило совершенно равнодушными, а когда авантюрист попросил Якова пожалеть их, шотландский монарх с насмешкой ответил, что доброта его беспредельна, коли он готов вступиться за людей, которые не желают признавать его. В 1497 году англичане отомстили за этот поход вторжением в Берикшир, где они захватили небольшую крепость Эйтон.

В дальнейшем беспокойства ни та, ни другая сторона друг другу не доставляла, поскольку Яков отказался от Перкина Уорбека, то ли удостоверившись в том, что тот не имеет права претендовать на трон, то ли поняв, что у него ничего не получится.

Покинутый Яковом самозванец предпринял в последствии попытку вторгнуться в Англию со стороны Корнуолла, был пойман и казнен в Тайберне. Жена Уорбека, хранившая ему верность, несмотря на все его злоключения, оказалась во власти Генриха VII, который назначил ей пенсию и отдал под покровительство своей королевы. За свое изящество и красоту эту женщину прозвали Белой Розой Шотландии.

Когда на смену этой короткой войне пришло семилетнее перемирие, Генрих проявил дальновидность, превратив его в прочный и продолжительный мир, объединивший хоть на какой-то срок два народа, в чьих интересах было оставаться друзьями, хотя обстоятельства так долго вынуждали их враждовать. Почвой для закоренелой вражды между Англией и Шотландией были злосчастные притязания на превосходство, заявленные Эдуардом I, от которых не пожелал отказаться ни один из его преемников. Это право англичане желали сохранить за собой, а шотландцы, всякий раз оказывали им упорное сопротивление и отказывались покориться. Более века Англия и Шотландия не заключали мирного договора, если не считать нескольких лет, последовавших за Нортгемптонским соглашением.

Весь этот долгий период родственные народы или проливали кровь в страшных войнах, или едва успевали перевести дух во время коротких и непрочных перемирий.

Мудрость Генриха VII подсказала ему, какое лекарство поможет излечить столь непоправимое зло, и он испробовал мягкость и дружелюбие там, где любая сила оказалась бесполезной. Король Англии согласился отдать в жены Якову IV свою дочь Маргариту, красивую и образованную принцессу. Он предложил за ней богатое приданое, брак это должен был стать залогом будущего дружественного союза между Англией и Шотландией, а короли поклялись друг другу вместе стоять стеной против всего остального мира.

К несчастью для обеих стран, но особенно для Шотландии, мир этот, который задумывался как вечный, продержался не дольше десятка лет. Однако мирная политика Генриха VII принесла плоды по прошествии века, ибо брак Якова IV и принцессы Маргариты послужил основой для прекращения в будущем войн между двумя народами: их праправнук Яков VI Шотландский и I Английский стал королем всего острова Великобритания.

Притязание на главенство, которого требовала Англия, не упоминается в договоре, подписанном 4 января 1502 года, но, коль скоро монархи заключили равноправный союз, притязание это, стоившее и шотландцам и англичанам моря крови, можно считать фактически упраздненным.

Важную свадьбу отпраздновали с превеликой пышностью. Графу Суррею, доблестному английскому вельможе, было дано поручение доставить принцессу Маргариту в ее новое королевство Шотландию. Король прибыл встречать ее в аббатство Ньюбэттл, что в шести милях от Эдинбурга, разодевшись в пух и прах: жакет из алого бархата был отделан кантом из золотой парчи, а за спиной у него висел манок, — так называется приспособление для соколиной охоты.

Король Яков был сильным и бесстрашным, оседлав коня, он не вставлял ноги в стремена и пускал его в галоп, оставляя всех позади. Въезжая в Эдинбург с юной невестой, он пожелал, чтоб она сидела позади него, и сперва заставил одного дворянина ехать у него за спиной, чтобы проверить, выдержит ли конь двоих. Оказалось, его скакун чересчур горяч для двоих, тогда король сел впереди невесты на ее смирную лошадку, и они проехались по городу Эдинбургу, наподобие нынешних супругов фермеров, которых ты видишь, когда они направляются в церковь. Для встречи приготовили представление в романтическом духе тех времен. Так, по пути молодым попался шатер, из которого вышел вооруженный до зубов рыцарь с дамой, державшей в руках его охотничий рожок Неожиданно к ним подошел другой рыцарь и увел даму. Но тут первый рыцарь двинулся за вторым и вызвал его на бой. Они скрестили мечи и сражались перед королем и королевой, им на забаву, до тех пор, пока один рыцарь не выбил меч у другого, и тут король положил конец бою. Все, кроме вполне серьезных ударов оружия, было ненастоящим. В тот день устроили и много других военных игр, в частности, состязаний и турниров.

Яков, назвавшийся Диким Рыцарем и переодетый в соответствующее платье, появился в сопровождении двух воинственных вождей из Пограничья и Горного края, которые сражались друг с другом до тех пор, пока не получили ран или не стали жертвами этих опасных увеселений. Говорят, король не особенно горевал, потеряв этих беспокойных главарей, чья враждебность и набеги так часто нарушали общественное спокойствие.

Состязания по случаю королевской свадьбы, как и все празднества, которые устраивались во время царствования Якова, а также стиль жизни при его дворе, говорят о том, что шотландцы в ту пору стали более состоятельными и приобрели более изящный вкус. Яков IV, как мы уже видели, получил признание у других народов благодаря великолепию своего двора и гостеприимству, которое здесь оказывали посещавшим королевство иностранцам. А из следующей главы мы узнаем, что свободное время он расходовал не только на спорт и развлечения, но и на сочинение полезных для страны законов.