Золотой век

Золотой век

В «Венецианской газете» за май 1760 г. Гаспаро Гоцци поместил такие оптимистические строки: «Некоторые полагают, что золотого века не было вовсе: напротив, он не только был, но в отдельных уголках существует и поныне. Возможно, вы рассмеетесь, если я скажу, что в Венеции очень многое напоминает о золотом веке».[581] Удивительный Гаспаро. Но можно ли верить этому человеку, прекрасно владеющему эпистолярным искусством, игрой слов и парадоксальных суждений? Человеку, провозгласившему себя «свободным жителем счастливого города», за пределами которого «настоящей жизни он не видит»,[582] и тут же жалующемуся на то, что в Венеции всегда говорят только о пустяках, дожде, холоде и сырой погоде?[583] Человеку, беспрестанно работавшему, чтобы забыть о тухлой вони и разноголосом шуме города, забыть окрики прохожих, вопли женщин и крики разносчиков, сточные канавы и каминные трубы, эти единственные границы городского горизонта, и сменить их на простые деревенские радости, спокойствие сельской местности, зелень деревьев и философское настроение? И хотя Гаспаро, этот гениальный газетчик, пытался скрыть свою улыбку — мудрый юмор всегда был отличительной чертой венецианцев — и соразмерить свои восторги, сей золотой век снискал и хвалы, и негативные суждения, причем и те и другие одновременно.

Почти два года спустя Джузеппе Баретти, туринец, ставший венецианским гражданином, находит Венецию «скучной» и не видит в сем мраке «ни единого утешительного просвета», который смог бы «озарить его душу».[584] В это же время Гольдони, уверенный, что все, «что в Венеции считается изысканным, вызывает несварение желудка», окончательно утрачивает срой реформаторский энтузиазм и веру в возрождение Купца. Кортезан, венец его творения, его модель и его двойник, «человек честный, услужливый, предупредительный. Он щедр, но не впадает в расточительность, весел, но без малейшего безрассудства, любит удовольствия, но знает в них меру; он во все вмешивается из любви к делу; он со всеми приветлив».[585] Но все же и он превращается в неотесанного, мрачного ворчуна (нисколько не благодетельного — таковым он станет, когда переберется в Париж), тирана по отношению к семье, замкнутого, необщительного, отрезанного от своих сограждан, чужестранца в собственном городе.[586] Наступает неизбежный момент прощания. В комедиях и письмах Гольдони о театральной жизни 1758–1761 гг. на золотой век нет и намека.

Контракт, который Гольдони в 1753 г. заключил на десять лет с Франческо Вендрамином, значительно лучше его предыдущего контракта с Медебаком, согласно которому он был обязан ежегодно поставлять Медебаку в его театр Сант-Анджело по крайней мере две комедии и две драмы. Но конкуренция между театрами становится все яростнее. И против собственной воли драматургу приходится сочинять комедии в стихах, слезливые комедии, экзотические комедии только для того, чтобы побеждать на своем собственном поле Пьетро Кьяри, плодовитого «автора» театра Сан-Самуэле. Еще ему приходится отражать яростные атаки Карло Гоцци и его шутовской Академии Гранеллесков, «объединившей несколько весельчаков, находящих удовольствие в литературных занятиях, ярых приверженцев культуры, простоты и истины, противников напыщенности и метафорического зловония».[587] В 1740 г. «академики» выбрали своим главой «сверхничтожнейшего простофилю» и с усмешкой заверили всех, что станут «продолжать штудировать старых мастеров и блюсти чистоту наречия». Но несмотря на свое нарочитое легкомыслие, Гранеллески, и прежде всего Карло Гоцци, нисколько не умеряли свои нападки на драматургические новации Гольдони. Для Гоцци речь шла всего лишь о «литературных баталиях».[588] Однако ни «экскременты Мольера», ни «четырехзевное чудище», наделяющее своих персонажей «характерами прозрачными… совершенно неестественными и вдобавок заставляющее их говорить жалкой вонючей прозой, не к месту напичканной непристойностями»,[589] нисколько не согласуются с представлениями о золотом веке.

«Венеция устала от приевшихся персонажей, Венеция жаждет новшеств», — пишет Гольдони Франческо Вендрамину 17 марта 1759 г. Обеспокоенный постоянно возобновляющимися нападками, он вынужден продолжать писать и несмотря ни на что хочет принять новый абсурдный вызов — создать девять комедий в стихах, посвященных девяти музам. По его мнению, Венеция переживает времена «ужасные, когда единственный голос может стать причиной падения целой партии».[590] И он прав — вспомним о случившемся через несколько лет деле Гратароля; сутяги правят бал, царят на Сан-Марко, подобрались к самому Дворцу. Картина жизни венецианских театров и их администрации, нарисованная Гольдони, столь верна, что автор ее даже снискал упрек своего патрона. Нарисовав поистине драматическое полотно, Гольдони тем не менее понимает, что французские театры, столь его привлекающие, находятся не в лучшем состоянии, чем театры в Италии: «Повсюду импресарио-неудачники… Жалкие кровососы, накладывающие лапу на театры… Сговорившись с горсткой спекуляторов, они притворяются, что условия контрактов изменились, и все хорошее задушено… Наука и заслуги ни к чему в этом мире; надо приспосабливаться к случаю. Это единственная истина, и я громко об этом заявляю».[591] И тем не менее Гаспаро, исполняя просьбу нашего автора, любезно печатает в своей газете стихи, только что сочиненные Вольтером, где тот называет Гольдони «совершеннейшим певцом Природы».[592] Гаспаро, заслуживший высокую оценку Гольдони, делал все, чтобы смягчить нападки на него своего брата Карло, и сочинял вполне достойные заметки о новейших пьесах Гольдони, где драматург демонстрировал богатство своей фантазии и изобретательность, и даже о его либретто:

27-го в театре Сант-Анджело впервые была поставлена мелодрама под названием «Влюбленный ремесленник». Автор ее — господин Гольдони — блистательно справился со своей задачей; не устаешь удивляться, как он сумел создать столь живое и искрометное действие, коего требует сцена, и, в частности, завершить каждый из двух актов самостоятельным финалом. Он вполне может считать себя изобретателем открытой концовки, когда финал акта можно будет изменять до бесконечности.[593]

Однако конкуренция велика: в 1762 г. для карнавального сезона три разных театра представили три разные адаптации «Шотландки» Вольтера: Сан-Лука, театр Гольдони, где гордо заявили, что они первые прочли и перевели пьесу и она дольше всех не сходит у них с афиши; Сант-Анджело, где также шла «Паломница» аббата Кьяри; и Сан-Самуэле, где был поставлен «буквальный» перевод… Гаспаро Гоцци, провалившийся уже на первом представлении.[594]

Но если были полемика, памфлеты и пасквили, если было множество переводов, пусть даже плохих, можно смело утверждать, что литературная жизнь Республики не только не угасала, но и не была ни «скучной», как пишет Баретти, ни изменчивой, как считает Гольдони. Впрочем, что бы ни говорил Баретти, сам он нашел в Венеции вполне благоприятные условия для издательской деятельности и в 1745 г. опубликовал четыре тома своих переводов произведений Пьера Корнеля. Затем он уехал в Англию, в Лондон, где возглавил Итальянский театр; вернувшись, он с 1762 по 1765 г. выпускает литературное периодическое издание под названием «Литературный хлыст», где печатает собственные критические заметки, амбициозные по содержанию и неожиданные по форме: рецензии на перевод Вольтером «Божественной комедии» и его же «Генриаду», на сорок томов комедий Гольдони, выпущенных издательством Паскуали. Под псевдонимом Аристарх Зарежь-быка он пишет ядовитые статьи, более напоминающие сведение счетов, нежели обстоятельный литературный анализ, и в конце концов цензоры налагают вето на издание журнала. Разумеется, на этом основании нельзя делать выводы о гонениях на прессу в целом.

Система контроля над изданиями и получением разрешений на публикацию была — впрочем, как и остальная система управления достаточно гибкой, хотя и находилась под эгидой инквизиции. Конечно, в основе ее лежала вовсе не забота о свободе слова и мнений, а причины экономического и корпоративного характера, а также стремление правительства утвердить в Республике превосходство светской юриспруденции над церковной цензурой. Тем не менее гибкая политика в области печатного дела создала Венеции славу города, где процветает книгоиздание, где издается множество периодики и где ко двору придутся любые типографские новшества. Венецианские печатники-книготорговцы ведут свою славную историю с XVI в.; XVIII в., особенно первые его десятилетия, продолжает их традиции. Но в конце концов даже гибкая политика начинает идти во вред качеству печатной продукции из-за конкуренции книготорговцев с материка, которые публикуют все и без чьих-либо разрешений. Сам Гольдони испытывает определенные трудности, пытаясь заставить издателей соблюдать авторские права и верность тексту; он вынужден даже самостоятельно издать свои ранние комедии во Флоренции — в ответ на венецианское издание, сделанное без его согласия. Впрочем, его комедии в основном печатают в престижных издательствах Бетинелли, Питтери, Паскуали, Дзатта. Некоторые из них уже давно стали акционерными обществами: например, Питтери и Паскуали, объединившиеся с английским консулом Смитом, в 1761 г. владели капиталом в 90 тысяч дукатов.[595]

«Здесь повсюду слоняются любопытные и, признаюсь, всегда находят, на что поглазеть», — пишет Гольдони Доменико Каминеру в июне 1763 г. из Парижа; к этому времени журналист оставил «Газету» и стал издавать новый листок под заглавием «Диковинки на любой вкус».[596] Любознательность, «интеллектуальное любопытство» является одной из самых примечательных черт, присущих венецианцам XVIII в.; однако черта эта полностью противоречит закрытому характеру политической системы Республики. Последние исследования, посвященные распространению в Венеции иностранных книг и личным библиотекам патрициев и читтадини, показали, что в то время всевозможные печатные издания циркулировали в городе открыто и в больших количествах.[597] Венеция не стоит в первом ряду итальянских издателей, публикующих «Энциклопедию» Дидро и Даламбера: первые ее издания появляются в Лукке и Ливорно. Поначалу венецианцы не проявляют к ней живого интереса, но после 1758 г., когда в «Энциклопедическом журнале» выходят обстоятельные статьи Каминеров, «Энциклопедия» начинает пользоваться спросом, а после 1766 г. появляются и ее переводы на итальянский. В 1740-е гг. были переведены многие энциклопедические труды французских и английских авторов, ас 1750 г. настольной книгой благородных венецианок становится «Исторический и критический словарь» Бейля.

Конкурс на лучший перевод «Шотландки» свидетельствует о широком распространении трудов Вольтера; Гольдони адаптирует не только «Шотландку», но и «Альзиру, или Американцев», вставив ее в свою «Прекрасную дикарку».[598] Реформаторы запрещают «Орлеанскую девственницу» и «Трактат о терпимости», но эти сочинения Вольтера тем не менее распространяются подпольно. Труды Монтескье, без сомнения более отвечающие умеренному характеру венецианских реформ, не попадают под нож цензуры и служат пищей для рассуждений в салонах и на страницах газет, а также дают местным историкам повод для дискуссий. Например, опубликованный в 1778–1781 гг. «Словарь общего и венецианского права» Марко Ферро написан во многом под впечатлением «Духа законов». В академии Ка Джустиньяни, этой своеобразной высшей национальной школе подготовки административных и управленческих кадров, где обучение по карману только очень состоятельным патрициям, молодые аристократы учатся вести дебаты и принимать решения, опираясь не только на историю Венеции в изложении Марино Санудо и Ветторе Санди, но и на «Дух законов» и статьи из «Энциклопедии». Руссо принимают сдержанно — даже такой просвещенный ум, как Джованни Скола; сочинения Руссо более всех подвергаются гонениям со стороны цензуры, но тем не менее многие журналы публикуют их краткое содержание и проводят критический анализ. Элизабетта Каминер, настроенная, как всегда, воинственно, в 1770 г. опубликовала на страницах «Литературной Европы» сокращенное изложение малоизвестного сочинения женевца, а именно «Речи о добродетели, необходимой героям», произнесенной им в 1750 г. в Бастии.[599]

Венецианцы, чей идеальный образ Гольдони воплотил в своем Кортезане, в меру консервативны, им требуется время, чтобы осознать необходимость реформ, и еще столько же, чтобы начать проводить эти реформы в жизнь. Ряд историков полагают, что открытость новому была свойственна немногим жителям Республики, а точнее, отдельным ее представителям; именно эти передовые люди несли идеи Просвещения в венецианское общество, где те постепенно, пока еще в эмбриональном состоянии, начинали укореняться. Запоздалые попытки обновления государственных и административных институтов, в сущности, ни к чему не привели, особенно если сравнивать их с реформами, проведенными в таких итальянских государствах, как Тоскана или Милан. Однако, как мы уже могли убедиться, передовые позиции были обозначены во всех областях: это администрация, коммерция, сельское хозяйство, общественные работы, социальная помощь, правосудие, образование.[600] В области образования основные усилия реформаторов были направлены на реорганизацию Падуанского университета, одного из первых и наиболее знаменитых университетов Европы, и в частности его медицинского факультета, где количество студентов быстро шло на убыль, ибо частные педагоги, к которым все чаще обращались и аристократы, и читтадини, составили жесткую конкуренцию университетскому преподаванию.[601] Назначенный в 1762 г. суперинтендантом Книжной и литературной палаты Гаспаро Гоцци впрягся в реформу образования и после 1770 г. во многом способствовал популяризации начальных школ, содержавшихся на средства государства.

Таким образом, венецианское общество нельзя было назвать ни закрытым, ни тем более пребывающим в состоянии застоя, особенно если вспомнить о замечательных достижениях в области искусства, музыки и живописи. Некоторые персонажи комедий Гольдони, следуя моде, становятся одержимыми коллекционерами произведений искусства, не обладая при этом необходимой культурой.[602] В отличие от них просвещенные венецианцы наделены утонченным вкусом и, подобно консулу Смиту, обожают редкие и прекрасные вещи. В своем посвящении Гольдони пишет о консуле следующее: «Каких только редких и удивительных вещей у вас нет! Это и чудесные камеи, и резные камни, и прекрасные произведения античного искусства!.. Здесь, в Венеции, я не меньше сотни раз внимал похвалам вашей коллекции, собранию уникальному и несравненному; нет никого, кто бы, услыхав о ней, не пожелал бы ее осмотреть, а осмотрев, не ушел бы очарованный».[603] Для страстного любителя искусства венецианца Антона Мария Дзанетти коллекционировать означает знать, покупать и выискивать новинки, обновлять и оберегать художественное наследие города. К наиболее значимым мерам в области культурной политики следует причислить создание в начале XVIII в. специальной магистратуры, которая должна была систематически выявлять художественные сокровища и следить за их реставрацией и сохранностью как в Венеции, так и на подвластных ей территориях.[604]

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Золотой дом

Из книги Здесь был Рим. Современные прогулки по древнему городу автора Сонькин Виктор Валентинович


Золотой лук

Из книги Падение Римской империи автора Хизер Питер

Золотой лук Однако все это не смягчило того поистине революционного воздействия, которое имело появление гуннов. Если беспорядки малого масштаба для дунайской границы (как и для других областей) были явлением обычным, то переломы, имевшие стратегическое значение,


Золотой век

Из книги Повседневная жизнь в Венеции во времена Гольдони автора Декруазетт Франсуаза

Золотой век В «Венецианской газете» за май 1760 г. Гаспаро Гоцци поместил такие оптимистические строки: «Некоторые полагают, что золотого века не было вовсе: напротив, он не только был, но в отдельных уголках существует и поныне. Возможно, вы рассмеетесь, если я скажу, что в


«Золотой век»

Из книги Правда варварской Руси автора Шамбаров Валерий Евгеньевич

«Золотой век» В этой работе я не случайно уделяю много внимания Франции. Когда на Востоке Европы набирала силу Россия, когда она сокрушила давнюю соперницу Польшу, на Западе лидировала Франция, подорвавшая могущество Габсбургов. И именно она стала выходить на роль


ЗОЛОТОЙ ВЕК

Из книги Армии самураев. 1550–1615 автора Тёрнбулл Стивен

ЗОЛОТОЙ ВЕК Японского самурая обычно представляют как независимого, гордого и высокомерного воина, ставящего личную честь и отвагу превыше всего остального и не желающего делить свою воинскую славу с другими. В определенной степени этот образ соответствует


48. «Золотой век»

Из книги Краткая история евреев автора Дубнов Семен Маркович

48. «Золотой век» XVI столетие считается «золотым веком», или временем процветания, евреев в Польше и Литве. После того, как Испания потеряла свое главенство в еврейском мире, Польша приобрела это главенство. Ужасы средних веков загнали сюда из Западной Европы множество


5. Золотой век

Из книги Библейская археология автора Райт Джордж Эрнест


Золотой век

Из книги Философские обители автора Фулканелли

Золотой век Обновлённый человек, живущий в золотом веке, не знает никакой религии. Он лишь воздаёт хвалу Творцу, чьим самым прекрасным творением, являющим свой огненный, светлый и благосклонный лик, он считает Солнце. Он почитает и славит Бога в образе излучающего свет


Золотой век?

Из книги Япония : история страны автора Теймс Ричард

Золотой век? Четыре столетия между переносом столицы в Киото (794 год) и основанием воинственного правления в Камакуре (1185-1192) образуют эпоху, когда императорский двор покровительствовал развитию утоцченной культуры, литература, скульптура, архитектура и религия которой


Золотой век

Из книги Диссиденты, неформалы и свобода в СССР автора Шубин Александр Владленович

Золотой век Если эпоха оправдывается культурой, то Советскому Союзу есть что предъявить на суде истории. 50-70-е гг. — это время культурного расцвета.И на вершине культурной пирамиды СССР непревзойденной пока вершиной высится советский кинематограф. Официальная


Золотой век

Из книги Идолы власти от Хеопса до Путина автора Матвеев Андрей Александрович

Золотой век Нельзя касаться идолов, их позолота остается на пальцах. Гюстав Флобер Будем исходить из того, что вещи существуют вне зависимости от нашего мнения о них. Мы можем что угодно думать о дожде и снеге —они все равно выпадут в зависимости от каких-то других


Золотой век Киева

Из книги Эпоха Рюриковичей. От древних князей до Ивана Грозного автора Дейниченко Петр Геннадьевич

Золотой век Киева Княгиня Ольга умерла в 969 году, вскоре после того как печенеги отступили от Клева. В 970 году, прежде чем отправиться на Балканы, великий князь установил, где княжить его сыновьям. В Клеве остался старший сын Ярополк, князем мятежных древлян стал Олег, а


Золотой дом

Из книги Нерон автора Сизек Эжен

Золотой дом В 64 году, после пожара в Вечном городе, римляне увидели новый императорский дворец, который отныне заменит старый, — Золотой дом. Нерон сменил стратегию, он должен изменить и жилье.Перед вестибюлем дома, — свидетельствует Светоний, оставивший нам это описание,


Золотой навет?

Из книги Тень Мазепы. Украинская нация в эпоху Гоголя автора Беляков Сергей Станиславович


Золотой век

Из книги История Антисемитизма. Эпоха Веры. автора Поляков Лев

Золотой век «Татары… это невысокие загорелые люди, похожие на испанцев», писал в своем отчете для Людовика Святого монах Гийом де Рубрук, посланный королем в Монголию, чтобы заключить союз с великим Ханом. Имеется много данных, заставляющих прийти к убеждению, что на