Глава XVI. Англия во времена Эдуарда Первого, прозванного Долгоногим (1272 г. — 1307 г.)

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава XVI. Англия во времена Эдуарда Первого, прозванного Долгоногим (1272 г. — 1307 г.)

Шел 1272 год от Рождества Христова, и привд Эдуард, наследник престола, находясь в далекой Святой земле, ничего не ведал о кончине отца. Однако бароны провозгласили его королем тотчас после Генрихова погребения, и народ охотно с этим согласился, ибо по горькому опыту знал, какими бедами чревата борьба за корону. Король Эдуард Первый, получивший за стройность ног не совсем лестное прозвище Долгоногий, был миролюбиво принят английской нацией.

Эдуардовы ноги, хотя длинные и изящные, должны были быть еще и крепкими, чтобы пронести его через многие испытания в пламенных песках Азии, где крестоносцы сомлевали, мерли, разбегались и их малочисленные отряды словно таяли от жара. Но он не падал духом и говорил: «Я буду идти вперед, если даже со мной не останется никого, кроме моего оруженосца!»

Сей доблестный принц здорово потрепал турок. Он взял штурмом Назарет и — к моему великому сожалению — устроил в этом священном месте чудовищное избиение невинных людей. Оттуда он пошел на Акру, где заключил с султаном перемирие на десять лет. В Акре Эдуард едва не пал жертвою вероломства одного сарацинского вельможи, эмира Яффы, который, притворясь, будто подмывает принять христианство и хочет побольше узнать об этой религии, стал частенько засылать к Эдуарду своего верного слугу — с кинжалом в рукаве. И вот однажды, в необычайно знойную пятницу недели Пятидесятницы, когда песчаный ландшафт дымился под палящим солнцем, как огромный подгорелый сухарь, и Эдуард лежал раскинувшись на кушетке, облаченный лишь в легкий свободный халат, гонец с шоколадным лицом, пронзительными черными глазами и белозубой улыбкой проскользнул в комнату с письмом в руках и опустился на колени, словно ручной тигр. Но в то мгновение, когда Эдуард протянул руку за письмом, тигр прыгнул, метя ему в сердце. Он был проворен, однако Эдуард оказался проворнее. Он схватил вероломца за его шоколадное горло, повалил на пол и заколол тем самым кинжалом, который тот на него поднял. Клинок рассек Эдуарду руку, и ранение, хотя не тяжелое, могло повести к смерти, потому что острие было намазано адом. Но благодаря редкостному, по тем временам, хирургу, целебным травам и прежде всего его преданной жене Элеоноре, которая самоотверженно за ним ухаживала и, говорят, даже высосала ад из раны своими собственными алыми губками (во что мне очень хочется верить), Эдуард вскоре поправился и обрел прежнюю бодрость.

Поскольку августейший родитель давно донимал его мольбами вернуться на родину, он пустился в обратную дорогу. В Италии Эдуард повстречал нарочных, везших ему известие о кончине короля. Услыхав, что дома все спокойно, он не стал туда торопиться, а посетил папу и продефилировал по разным итальянским городам, где его восторженно приветствовали как могучего освободителя Святой земли, задаривали пурпурными мантиями и резвыми скакунами и провожали бурными овациями. Орущим до хрипоты людям было невдомек, что перед ними последний английский монарх, предпринявший крестовый поход, и что через двадцать лет турки вновь овладеют всеми святынями, за которые христиане пролили столько крови. Но это так!

Посреди равнины во Франции стоял и ныне стоит древний город Шалон. Когда Эдуард проходил мимо него по пути в Англию, злохитрый французский вельможа, граф Шалонский, передал ему учтивое приглашение на турнир, где королю и его рыцарям предлагалось побаловаться мечом и копьем в честных поединках с графом и его рыцарями. Короля предупреждали, что графу Шалонскому нельзя верить, что вместо потешного сражения он втайне готовит настоящее, в котором англичане должны быть разбиты превосходящими силами.

Однако бесстрашный Эдуард явился в указанное место в указанный день с тысячей воинов. Граф привел с собою две тысячи и не шутя напал на англичан. Тогда англичане с такой отвагой устремились вперед, что вскоре опрокинули всю графскую конницу и всю графскую рать. Сам граф ухитрился накинуть королю на шею петлю, но король в ответ на эту любезность повалил ловкача наземь и, спрыгнув с коня, принялся молотить по его железному панцирю, как кузнец по наковальне. Даже когда граф признал себя побежденным и протянул противнику свой меч, король не снизошел до того, чтобы его принять, а велел отдать оружие простому солдату. Схватка при Шалоне была столь ожесточенной, что впоследствии ее назвали малой Каталаунской (или Шалонской) битвой.

Наслышавшись обо всех этих подвигах, англичане преисполнились гордостью за своего короля. Когда в 1274 году от Рождества Христова тридцатишестилетний Эдуард высадился в Дувре и проследовал в Вестминстер, где с величайшей пышностью был коронован вместе с доброй своей супругой, они устроили грандиозные торжества. коронационного угощенья в Лондон доставили, помимо прочих яств, четыреста быков, четыреста баранов, четыреста пятьдесят свиней, восемнадцать диких кабанов, триста окороков ветчины и двадцать тысяч птичьих тушек. Городские фонтаны били не водой, а красным и белым вином, богатые горожане вывешивали из окон шелка и полотна самых ярких цветов, чтобы придать зрелищу еще большую красочность, и метали в толпу пригоршни золота и серебра, создавая веселые свалки. Короче говоря, было такое объедание и опивание, такой гром музыки и трезвон колоколов, такое горлодерство и швырянье в воздух шляп, такие песни и пляски, каких узкие улочки старинного лондонского центра не видали вовек. Гулял весь народ — за исключением несчастный евреев, которые сидели по домам и с дрожью выглядывали из-за ставен, предвидя что за подобное пированье им рано или поздно придется расплатиться своими денежками.

Дабы закрыть пока эту печальную тему, с горечью добавлю, что в Эдуардово царствование евреев грабили самым безбожным образом. Их во множестве вешали, обвиняя в опиливании золотых монет (хотя кто только этим не промышлял). Их облагали тяжкими податями, их немилосердно клеймили. Однажды, через тринадцать лет после коронации, их похватали вместе с женами и детьми и гноили в отвратительных тюрьмах до тех пор, пока они не купили себе свободу, заплатив королю двенадцать тысяч фунтов. В конце концов король отобрал у евреев все, кроме того малого, без чего невозможно было отплыть в чужие страны. Много времени утекло, прежде чем этот народ, в надежде разжиться, вновь потянулся в Англию, где с ним обошлись столь бессердечно и где он претерпел столько горя.

Если бы король Эдуард Первый был таким же дурным королем христиан, каким был евреев, он бы вообще никуда не годился. Но в целом Эдуард был мудрым и великим монархом, при котором страна очень процвела. Он не слишком любил Великую хартию (короли еще ой как нескоро ее полюбят), но обладал большими достоинствами. Сразу же по возвращении домой он поставил перед собой смелую цель — объединить под одним государем Англию, Шотландию и Уэльс. Две последние страны имели собственных мелких королей, из-за которых люди постоянно ссорились, дрались и устраивали чудовищные беспорядки — чего те вовсе не стоили. Кроме того, Эдуардово царствование ознаменовалось войной с Францией. Чтобы разобраться в этих конфликтах, мы рассмотрим их по отдельности в следующем порядке. Сначала Уэльс. Потом Франция. И наконец Шотландия.

Правителя Уэльса звали Ллевелином. Он выступил вместе с баронами против старого глупого короля, но потом присягнул ему в вассальной верности. Когда король Эдуард унаследовал трон, от Ллевелина потребовали новой присяги, которую он отказался дать. Король, короновавшись и водворившись в собственных владениях, трижды призывал Ллевелина явиться и поклониться ему как сюзерену. И триады Ллевелин отвечал, что не расположен это делать. Он готовился к свадьбе с Элеонорой де Монфор, девицей из благородного семейства, упоминавшегося в связи с предыдущим царствованием. Однако случилось так, что юная невеста, плывшая из Франции со своим младшим братом Эмериком, была захвачена одним английским кораблем и задержана по приказанию короля. Вспыхнула война. Эдуард со своим флотом приплыл к берегам Уэльса и взял Ллевелина в клещи, так что ему ничего не оставалось, как укрыться в неприютном горном массиве Сноудон, куда не могло подвозиться продовольствие. Вскорости голод заставил его прийти с повинной, заключить мирный договор и принять на себя оплату всех военных расходов. Однако король смягчил суровые условия договора и согласился на брак Ллевелина с Элеонорой де Монфор, думая, что теперь-то Уэльс окончательно смирен.

Но хотя валлийцы были по натуре добрыми, миролюбивыми, приветливыми людьми, и с радостью принимали чужестранцев в своих лепящихся на склонах гор хижинах, и радушно потчевали их всем, что отыскивалось в доме съестного, и играли них на своих арфах, и пели им свои народные баллады, они становились неукротимы, когда в них взыгрывала кровь. Англичане же после вышеописанных событий начали смотреть на них свысока, словно хозяева на прислугу, чем уязвляли валлийскую гордость. К тому же в Уэльсе верили в злополучного древнего Мерлина, чьи злополучные древние пророчества обязательно приходили кому-нибудь на память, когда они могли натворить бед. И вот как раз в это время один престарелый слепец с арфой и длинной седой бородой — человек превосходный, но давно выбивший из ума — разразился заявлением, что по предсказанию Мерлина принц Уэльский будет коронован в Лондоне тотчас после того, как английские деньги округлятся. А король Эдуард только что запретил разрезать английский пенни на половины и четверти (для получения полупенсов и фартингов) и фактически ввел круглую монету. Валлийцы, разумеется, решили, что Мерлин говорил об этом, и восстали.

Король Эдуард подкупил принца Давида, Ллевелинова брата, осыпав его милостями, но тот, возможно усовестившись, взбунтовался первым. В бурную ночь он напал на замок Гаварден, отданный во владение английскому вельможе, перебил весь гарнизон, а вельможу увел пленником в Сноудон. Узнав об этом, валлийцы поднялись, как один. Король Эдуард со своим войском совершил марш-бросок от Вустера к проливу Менаи и переправился через него — недалеко от того места, где теперь перекинут чудесный трубчатый железный мост — по плавучему мосту, позволявшему идти в ряд сорока ратникам. Оказавшись на острове Англси, он выслал вперед лазутчиков для выглядывания неприятеля. Внезапное появление валлийцев вызвало в рядах англичан панику, и они кинулись назад к мосту. Тем временем прилив поднял и разметал плоты. Теснимые валлийцами, Эдуардовы воины сыпались в море и там тонули в своих тяжеленных доспехах тысячами. После этой победы Ллевелин, с помощью суровой валлийской зимы, выиграл еще одно сражение. Тогда король приказал части своей армии зайти в Уэльс с юга и зажать его в тиски. Ллевелин храбро повернулся лицом к новому врагу и был подло убит ударом в спину — безоружный и беззащитный. Ему отрубили голову и отправили ее в Лондон, где насадили на кол и выставили над Тауэром, окружив венком то ли из плюща, то ли из ивы, то ли из серебра — говорят по-разному, — чтобы придать ей вид чудовищной монеты в насмешку над пророчеством.

Однако Давид продержался еще шесть месяцев, хотя за ним гонялся король и охотились его собственные земляки. Кто-то из них в конце концов выдал его вместе с женой и детьми. Давида приговорили к повешению, потрошению и четвертованию. И с той поры такая экзекуция стала в Англии обычным наказанием за измену — наказанием ничем не оправданным, так как возмутительному, гнусному и жестокому надругательству подвергается мертвое тело, и к тому же совершенно бессмысленным, так как действительный вред (причем непоправимый) оно наносит только стране, которая допускает, по любым соображениям, столь чудовищное варварство.

Уэльс был покорен. Когда королева произвела на свет сына в валлийском замке Карнарвон, король показал его народу как новорожденного валлийца и нарек принцем Уэльским. С тех пор этот титул всегда принадлежит прямому наследнику английского престола, ибо маленький принц вскоре сделался таковым по смерти своего старшего брата. Король дал валлийцам и кое-что посущественнее, усовершенствовав их законы и поощряя их торговлю. Волнения, вызываемые в основном жадностью и гордыней английских лордов, получивших в дар валлийские земли и замки, еще некоторое время продолжались, но в конце концов были подавлены, и страна больше никогда не восставала. Существует легенда, будто Эдуард велел перебить всех бардов и менестрелей, чтобы они своими песнями не подстрекали людей к мятежу. Может статься, некоторые из них и пали вместе с бунтовщиками, сражавшимися против короля, но мне кажется, что это поголовное избиение есть не что иное, как выдумка самих бардов, которые много позднее сочинили такую балладу и пели ее у валлийских очагов, пока в нее не уверовали.

Война с Францией в царствование Эдуарда Первого началась следующим образом. Матросов двух кораблей, нормандского и английского, угораздило одновременно отправиться на шлюпках за свежей пресной водой и столкнуться у одного источника. Парни грубые и задиристые, они затеяли перебранку, а потом полезли в драку — англичане с кулаками, нормандцы с ножами, — и в этой сшибке был убит нормандец. Нормандские матросы, вместо того чтобы мстить английским драчунам (которые, я подозреваю, превосходили их силой), вернулись к себе на борт страшно озлобленные, абордировали первое встретившееся им английское судно, схватили оказавшегося там безобидного купца и жестоко повесили на снасти своего собственного корабля, прицепив к ногам собаку. Это до того взъярило английских моряков, что они точно с привязи сорвались. Где бы и когда бы английские мореходы ни встречались с нормандскими мореходами, они кидались друг на друга, ровно взбесившиеся псы. Ирландские и голландские мореходы поддерживали английских, французские и генуэзские помогали нормандским, и так почти вся моряцкая братия своей неистовостью и свирепостью уподобилась расходившемуся морю.

Слава короля Эдуарда была настолько громкой, что его выбрали посредником в споре Франции с другим государством, и он три года прожил на материке. Поначалу ни Эдуард, ни французский король Филипп (добрый Людовик уже упокоился в могиле) не вмешивались в матросские свары, но когда флот из восьмидесяти английских кораблей атаковал и наголову разбил нормандский флот из двухсот кораблей в беспощадном абордажном бою, столь серьезное дело не могло остаться без внимания. Король Франции обязал Эдуарда, как герцога Гюйеннского, явиться в Париж и ответить за ущерб, нанесенный его подданными. Сперва Эдуард послал вместо себя епископа Лондонского, а потом своего брата Эдмунда, женатого на матери французской королевы. Боюсь, что Эдмунд был простаком и поддался на уговоры своих очаровательных родственниц, французских придворных дам. Во всяком случае, он согласился на сорок дней отдать братнее герцогство французскому королю — только вида, уверял Филипп, восстановления чести. Когда же по истечении названного срока французский король и не подумал возвратить Гюйенн, Эдмунд пришел в такое изумление, что, мне кажется, это приблизило его смертный час, который вскоре и пробил.

Эдуард был не тем королем, который уступил бы свое иноземное герцогство, ежели существовала возможность отвоевать его силой и доблестью. Он собрал большую армию, провозгласил себя свободным от всех вассальных обязательств, налагавшихся на него титулом герцога Гюйеннского, и переплыл море, чтобы вторгнуться во Францию. Однако, прежде чем состоялось хоть одно значительное сражение, было заключено перемирие на два года, и в течение этого времени папа добился примирения. Вдовый король Эдуард (потерявший свою любящую и добродетельную жену Элеонору) женился на сестре французского короля Маргарите, а дочь того же короля Изабелла досталась в невесты принцу Уэльскому.

Порою зло порождает благо. Повешение ни в чем не повинного купца и вызванные им кровопролитие и борьба привели к учрежцению одной из тех величайших властей, которыми теперь обладает английский народ. Поскольку приготовления к войне стоили очень дорого и король Эдуард, сильно нуждаясь в деньгах, делал самочинные поборы, некоторые из баронов начали крепко ему сопротивляться. Двое из них, Хамфри Боэн, граф Херефордский, и Роджер Байгод, граф Норфолкский, даже осмелились заявить, что он не вправе отправлять их во главе своего войска в Гюйенн, и категорически отказались принять командование.

— Ей-ей, господин граф, — сказал разгневанный Эдуард графу Херефордскому, — вы или подчинитесь, или будете болтаться на виселице!

— Ей-ей, господин король, — отвечал граф, — я не намерен ни подчиняться, ни болтаться на виселице! — И оба несгибаемых графа покинули двор, уведя за собой многих лордов.

Король испробовал все способы выворачивания карманов. Он обложил налогом духовенство, невзирая ни на какие протесты папы, а когда священники отказались платить, привел их к повиновению одной фразой: «Отлично, тогда пусть не требуют от правительства защиты, и пусть их грабит каждый, кто пожелает». Поскольку от желающих не было отбою, духовенство сочло эту игру слишком накладной, чтобы долго в нее играть. Король отобрал у купцов всю уже закупленную ими шерсть и кожу, пообещав во благовремение с ними расплатиться, и ввел пошлину на вывоз шерсти, которую недовольные торговцы прозвали «Злым сбором». Но кончилось это вот чем. Бароны, подначиваемые двумя великими графами, объявили незаконными все налоги, не одобренные парламентом. Парламент же отказался их одобрять, пока король не подтвердит своей приверженности двум Великим хартиям и не даст торжественного, скрепленного его королевской подписью, заверения в том, что отныне и во веки веков власть собирать с людей деньги будет принадлежать исключительно парламенту, представляющему все сословия. Королю страшно не хотелось ограничивать свою власть, отдавая эту огромную привилегию парламенту, но делать было нечего, и он уступил. Мы еще дойдем до истории другого короля, который мог бы сохранить голову, если бы последовал примеру Эдуарда.

Благодаря благоразумию и мудрости этого государя народ получил через парламент немало других выгод. были улучшены многие законы; были приняты меры против грабителей и убийц, промышлявших на больших дорогах; был положен предел расширению земельных владений церкви и тем самым росту ее могущества; и впервые в разных частях страны были назначены мировые судьи (хотя поначалу под иным названием).

А теперь обратимся к Шотландии, которая была мучительной и упорной головной болью короля Эдуарда Первого.

Лет через тринадцать после коронации Эдуарда шотландский король Александр Третий упал с лошади и расшибся насмерть. Он состоял в браке с Маргаритой, Эдуардовой сестрой. Поскольку все их дети поумирали, шотландская корона по праву перешла к восьмилетней дочурке Эрика, короля Норвегии, который был женат на дочери покойного государя. Король Эдуард предложил в женихи Норвежской Деве (так называли эту принцессу) своего старшего сына, но, на горе, по пути в она занемогла и угасла на одном из Оркнейских островов. В Шотландии туг же начались большие волнения. Там нашлись сразу тринадцать горластых претендентов на свободный престол, которые взбаламутили всю страну.

Много наслышанные о рассудительности и справедливости короля Эдуарда, спорщики вроде бы договорились передать дело на его суд. Эдуард взял на себя эту миссию и, прибыв со своей армией на границу между Англией и Шотландией, пригласил шотландских вельмож в замок Норем на английской стороне реки Твид. Они туда съехались. Однако прежде чем приступить к разбирательству, король призвал этих шотландских танов, всех вместе и каждого в отдельности, поклониться ему как сюзерену. Когда же те замялись, он сказал: «Клянусь святым Эдуардом, чей венец я ношу, что получу свои права или умру, завоевывая их!» Шотландские таны растерялись от неожиданности и попросили три недели на раздумье.

По истечении трех недель состоялась вторая встреча средь зеленого дола на шотландском берегу реки. Из всех искателей шотландского престола лишь двое притязали на него по праву — праву близкого родства с королевским домом — это Джон Бальоль и Роберт Брюс, и право Джона Бальоля было, несомненно, правее. На этом съезде Джон Бальоль не присутствовал, а Роберт Брюс присутствовал. Когда при всем честном собрании Роберта Брюса спросили, признает ли он короля Англии своим сюзереном, тот ответил громко и отчетливо — да, мол, признаю. На другой день появился Джон Бальоль и повторил то же самое. По снятии этого вопроса начались приготовления к изучению их родословных.

Изучение длилось более года. Пока оно продолжалось, король Эдуард путешествовал по Шотландии, убеждая шотландцев всех званий идти к нему в вассалы или за решетку. Тем временем специальная комиссия исследовала документы, потом в Берике собрался парламент, где слушались пространные объяснения обоих претендентов и говорились бесконечные речи. На заключительном заседании в парадной зале Берикского замка король решил тяжбу в пользу Джона Бальоля. Согласившись принять свою корону из рук английского короля, Джон Бальоль короновался в Скунском аббатстве, сидя на древнем каменном троне, который испокон веков использовался коронации шотландских королей. Затем король Эдуард приказал разломать начетверо и положить в английское казнохранилище Большую государственную печать Шотландии и вообразил, что теперь шотландцы у него, так сказать, под пятой.

Однако Шотландия еще обладала собственной твердой волей. Король Эдуард, желая почаще напоминать шотландскому королю о том, что он вассал, вызывал его оправдываться перед английским парламентом всякий раз, как поступали жалобы на шотландское правосудие. Джон Бальоль был человеком не слишком решительным, но храбрый шотландский народ, сочтя это унижением нации, вдохнул в него достаточно решимости, чтобы он в конце концов отказался приезжать. Вскоре король потребовал от Джона Бальоля помощи в войне с Францией (которая в то время была) и попросил отдать ему, в залог будущего послушания, три мощных шотландских замка в Джедборо, Роксбро и Берике. Ни то, ни другое не было исполнено. Напротив, шотландцы скрыли своего короля в северных горах и выказали намерение сопротивляться. Тогда Эдуард двинул на Берик войско из тридцати тысяч пехотинцев и четырех тысяч конников, захватил замок, перерезал его защитников, а заодно и мирных горожан — мужчин, женщин и детей. Между тем лорд Уоррен, граф Суррейский, подступил к Данбарскому замку, где разыгралось кровавое сражение, в котором полегла почти вся шотландская рать. После этой безусловной победы граф Суррейский был назначен наместником Шотландии; главные посты королевства были розданы англичанам; самым могущественным шотландским вельможам было велено переселиться в Англию; шотландская корона и скипетр были изъяты, и даже древний каменный трон был увезен и помещен в Вестминстерское аббатство, где теперь каждый может на него глазеть. Бальолю было предоставлено жилье в лондонском Тауэре с правом передвижения в радиусе двадцати миль. Три года спустя его отпустили в Нормандию. Там, в своем имении, он провел последние шесть лет жизни — полагаю, куда счастливее, нежели все прошлые годы в строптивой Шотландии.

О ту пору жил на западе Шотландии один небогатый дворянин по имени Уильям Уоллес, второй сын шотландского рыцаря. Это был человек богатырского роста и богатырской силы, недюжинной отваги и удали. Его жгучее слово имело чудесную власть над его соплеменниками. Он горячо любил Шотландию и яро ненавидел Англию. Высокомерие англичан, стоявших теперь у шотландского кормила, задевало гордых шотландцев, как в сходных обстоятельствах задевало валлийцев. Но никто во всей Шотландии не держал на них большей злобы, чем Уильям Уоллес. Однажды высокопоставленный англичанин, не подозревавший об этом, посмел нанести ему обиду. Уоллес убил его на месте и, укрывшись среди скал и холмов, соединился там со своим земляком сэром Уильямом Дугласом, который тоже поднял оружие против короля Эдуарда, и сделался самым твердым и неустрашимым борцом за независимость народа из когда-либо существовавших на земле.

Английский наместник королевства бежал от него, и окрыленные шотландцы, взбунтовавшись повсюду, принялись без пощады громить англичан. Граф Суррейский по приказу короля собрал все рыцарство пограничных графств, и две английские армии вторглись в Шотландию. Лишь один шотландский тан, не испугавшись этих армий, подошел на помощь Уоллесу, который с сорокатысячным войском готовился встретить неприятеля у реки Форт в двух милях от Стерлинга. Берега реки связывал единственный жалкий деревянный мостик, прозванный мостом Килдина — настолько узкий, что по нему могли идти плечом к плечу всего два человека. Не спуская с него глаз, Уоллес расположил большую часть своих ратников на ближайших взгорках и спокойно ждал. Когда английская армия подступила к противоположному берегу, вперед были высланы несколько парламентеров с предложением войти в переговоры. Уоллес отправил их обратно с вызовом на бой во имя свободы Шотландии. Некоторые военачальники графа Суррейского, со своей стороны не спуская глаз с моста, советовали действовать осторожно и не спеша. Однако граф, побуждаемый к немедленной битве другими военачальниками и в особенности графом Крессингемом, безрассудным казнохранителем Эдуарда, отдал приказ наступать. Англичане, строясь попарно, устремились через мост. Переправилась первая тысяча. Шотландцы стояли неподвижно, словно каменные истуканы. Переправилась вторая тысяча, третья тысяча, четвертая, пятая, и за все это время ни перышко не шелохнулось на шотландских беретах. И вдруг они всколыхнулись все разом. «Головные отрады — вперед! — закричал Уоллес. — Перекройте мост! Остальные — за мною вниз! Обрушимся на те пять тысяч, что сюда перешли! Искромсаем их на куски!» И это было сделано на виду у отрезанной части английской армии, которая ничем не могла помочь. Сам Крессингем погиб, и шотландцы, содрав с него кожу, располосовали ее на хлысты для своих коней.

В тот момент и во время последующих триумфов шотландского оружия, позволивших доблестному Уоллесу отвоевать назад всю страну и даже разорить сопредельные английские земли, король Эдуард находился за границей. Но к концу зимы он воротился и с удвоенной энергией взялся поправить дело. Как-то ночью, когда лежавший рядом с ним на земле конь тычком копыта сломал ему два ребра и поднялся крик: «Король убит!», он, превозмогая жестокую боль, вскочил в седло и проехал по лагерю. Едва забрезжил день, Эдуард (еще, конечно, расшибленный и страждущий) скомандовал «Марш!» и совершил переход почти до Фолкерка, где перед ним предстала шотландская рать, выстроившаяся на каменистой возвышенности за болотом. Здесь Эдуард разгромил Уоллеса, истребив пятнадцать тысяч его ратников. С обгрызком своего воинства Уоллес отступил к Стерлингу, но теснимый англичанами, он поджег город, чтобы враги не могли там ничем поживиться, и ускользнул. Чуть позже жители Перта сами спалили собственные дома, и король, не находя нигде продовольствия, был вынужден отвести свою армию.

Другой Роберт Брюс, внук того, что тягался с Джоном Бальолем из-за шотландской короны, по смерти старика Брюса поднялся против короля, а с ним Джон Комин, племянник Бальоля. Сии два молодца были союзниками в противостоянии Эдуарду, но ни в чем больше, так как оба зарились на шотландский трон. Вероятно, догадываясь об этом и понимая, какие произойдут смуты, даже если мя-те: жники ухитрятся восторжествовать над великим английским королем, шотландские старейшины обратились к папе с просьбой вмешаться. Папа, действуя по принципу «попытка не пытка», с невозмутимым видом заявил, что Шотландия принадлежит ему, но тут он явно хватил через край, и парламент вежливенько его осадил.

Весной 1303 года король, назнача сэра Джона Сигрейва наместником Шотландии, отправил его с двадцатитысячным войском усмирять бунтовщиков. Сэр Джон имел неосторожность расположить свои силы в Росслине, близ Эдинбурга, тремя лагерями. Шотландцы тут же этим воспользовались, разгромили каждый лагерь в отдельности и умертвили всех пленных. Тогда в Шотландию опять нагрянул сам король — как только сумел собрать сильную армию. Он прошел через весь север, изничтожая все, что попадалось ему на пути, и на зимние квартиры в Данфермлине. Дело шотландцев казалось окончательно проигранным. Комин и другие таны явились с повинной и получили прощение. Один Уоллес не склонил головы. Ему предлагали сдаться, хотя никто не давал поруки, что жизнь его будет сохранена. Однако он продолжал сопротивляться разгневанному королю, живя в горных теснинах средь отвесных скал, где вили гнезда орлы, где ревели водопады, где снег был бел и глубок и где яростные ветры трепали его непокрытую голову, в то время как он ночь за ночью лежал в непроглядной тьме, завернувшись в свой плед. Ничто не могло сломить его духа, ничто не могло поколебать его мужества, ничто не могло заставить его позабьпъ простить причиненное любимой отчизне зло. Даже когда Стерлингский замок, державшийся до последнего, был окружен всеми известными тогда видами осадных машин; даже когда с крыши собора содрали свинец переплавки в новые машины; даже когда король, уже старец, с юношеским пылом взялся руководить приступом, задавшись целью во что бы то ни стало победить; даже когда доблестные защитники (каковых, к всеобщему изумлению, не насчиталось и двухсот человек, включая нескольких женщин) были изморены голодом и выбиты из крепости, поставлены на колени и подвергнуты всевозможным унижениям, усугублявшим их страдания; даже тогда, когда в Шотландии померк последний луч надежды, Уильям Уоллес стоял так гордо и неколебимо, словно могущественный и грозный Эдуард лежал мертвым у его ног.

Кто в конце концов предал Уильяма Уоллеса — точно не известно. Что он был предан — возможно, собственным оруженосцем — слишком очевидно. Уоллеса отвезли в Думбартонский замок, под начало сэра Джона Ментейта, а оттуда в Лондон, куда стеклись огромные толпы желающих хоть одним глазком поглядеть на героя, о чьей храбрости и стойкости шумела молва. Его привели на суд в парадную залу Вестминстерского дворца в лавровом венке — как полагают, в издевку над якобы сказанными им словами, что он появится там только в венце, — и вынесли ему обвинение как разбойнику, убийце и изменнику. «По вашим законам я разбойник, — заявил Уоллес своим судьям, — ибо я отнимал награбленное у королевских прислужников. По вашим законам я убийца, ибо я прикончил наглого англичанина. Но и по вашим законам я не изменник, ибо я никогда не присягал на верность королю и всегда этого гнушался». Уоллеса привязали к конским хвостам и отволокли в Западный Смитфилд, где повесили на высокой виселице, после чего обезглавили и четвертовали, предварительно выпустив ему, еще живому, кишки. Его голову насадили на кол на Лондонском мосту, правую руку отослали в Ньюкасл, левую — в Берик, а ноги — в Перт и Абердин. Если бы даже король велел искрошить его тело на мелкие кусочки и растащить их по разным городам, и тогда он не рассеял бы Уоллесовы останки так широко, как распространилась Уоллесова слава. Уоллес будет жить в песнях и сказаниях земли английской, пока не умрет последний ее певец и сказитель, и Шотландия будет лелеять память о нем, пока не пересохнут ее озера и не повергнутся во прах ее горы.

Избавясь от этого страшного врага, Эдуард установил в Шотландии более справедливые порядки, разделил почетные должности между шотландцами и англичанами, простил прошлые обиды и решил, что может мирно доживать свой век.

Не тут-то было! Комин и Брюс вошли в сговор и условились сойтись в Дамфрисе, в церкви францисканцев. Сказывают, будто двуличный Комин донес на Брюса королю; будто Брюс был предупрежден о грозящей ему опасности и о необходимости бежать другом своим, графом Глостерским, от которого получил, сидя однажды за скином, двенадцать пенсов и пару шпор; будто он, разгневанный, поскакал в назначенное место (сквозь пургу, на подкованном задом наперед коне, чтобы сбить со следа возможную погоню) и встретил дорогою подозрительного человека, гонца Комина, которого заколол и нашел зашитые у него под полой письма, доказывавшие предательство Комина. Так оно или не так, эти ярые соперники могли поссориться из-за чего угодно. Какова бы ни была причина ссоры, она явно разгорелась в церкви, где состоялось свидание, и Брюс, выхватив кинжал, вонзил его в грудь Комина. Тот рухнул как подкошенный. Когда Брюс вышел во двор, бледный и взволнованный, ожидавшие его друзья спросили:

— Что случилось?

— Мне кажется, я убил Комина, — отвечал он.

— Кажется? — сказал один из Брюсовьх друзей. — Так я пойду удостоверюсь! — Найдя, что Комин только ранен, он нанес ему несколько смертельных ударов.

Брюс был предупрежден о грозящей ему опасности графом Глостером, от которого получил двенадцать пенсов и пару шпор

Понимая, что Эдуард ни за что не простит этой новой жестокости, сторонники Брюса провозгласили своего вождя королем Шотландии, короновали его в Скуне — без трона — и в который раз подняли знамя мятежа.

Услыхав об этом, король осердился так, как никогда еще сердит не бывал. Он посвятил в рыцари принца Уэльского и с ним двести семьдесят юных аристократов. В садах Темпла были вырублены деревья, чтобы очистить место их шатров, и они, по древнему обычаю, ночь напролет бдели над своим оружием — одни в церкви Темпла, другие в Вестминстерском аббатстве. На многолюдном пиру, заданном по этому случаю, Эдуард поклялся Небом и двумя лебедями, покрытыми золотой сетью, которьх поставили перед ним на стол его менестрели, что отмстить за смерть Комина и покарать двуличного Брюса. И перед всем честным народом король дал наказ своему сыну и наследнику: ежели он умрет, не исполнив своего обета, не хоронить его, доколе возмездие не свершится. Наутро принц и все новоиспеченные рыцари отправились к английской армии на шотландскую границу, а король, ныне слабый и недужный, последовал за ними на носилках, укрепленных между двумя лошадьми.

Брюс, проиграв сражение и претерпев много бед, ускользнул в Ирландию, где затаился на зиму. Тем временем Эдуард вылавливал и казнил Брюсовых сородичей и соратников без капли жалости к малым и снисхождения к старикам. Весною Брюс объявился и одержал несколько побед. В этих схватках обе стороны творили вопиющие жестокости. Например, король велел немедленно предать казни двух плененных Брюсовых братьев, и без того умиравших от ран. Друг Брюса, сэр Джон Дуглас, отбив у одного английского лорда свой собственный замок, вырезал его защитников и зажарил их трупы на огромном костре, сложенном из всего, что нашлось подходящего внутри. Вояки Дугласа окрестили это чудовищное жарево Дугласовым хоронилищем. Брюс, наступая, загнал графа Пемброка и графа Глостера в Эрский замок и осадил их там.

Король, всю зиму руководивший военными действиями с одра болезни, теперь приблизился к Карлайлу и, приказав поставить свои походные носилки в кафедральный собор как приношение Небу, сел на коня — в последний раз. Ему исполнилось шестьдесят восемь лет, а царствованию его — тридцать пять. Он был так болен, что в четыре дня не мог преодолеть более шести миль, но шаг за шагом упорно двигался вперед к шотландской границе. В конце концов Эдуард слег в деревне Боро-на-Песках и там, попросив своих приближенных внушать принцу, что он обязан помнить родительский завет не слагать оружия, пока Шотландия окончательно не покорится, испустил ддух.