Глава 12

Глава 12

В воскресенье мы заехали за мамой и младшими братьями. Мама оделась по-праздничному — во все черное, — и с нетерпением ждала момента, когда впервые увидит свой новый дом.

Оррин сидел рядом с ней в повозке и правил лошадьми. Мы с Кэпом ехали впереди, а Боб и Джо на индейских лошадках замыкали процессию. Кэп разговаривал мало, но по-моему, волновался не меньше нашего. Он знал, как тщательно мы планировали этот день и как много работали, чтобы его приблизить. За бесстрашной наружностью Кэпа, холодными глазами и хриплым голосом скрывался глубоко ранимый человек, однако мало кто об этом догадывался.

Событие действительно стало волнующим, и мы были рады; что выпало подходящее время года: деревья и луга ярко зеленели, на пастбищах пасся скот — все выглядело потрясающе. А дом мы построили намного лучше того, в котором раньше жила мама. Все, включая Кэпа, оделись подобающим образом — в черные костюмы из плотной шерсти.

Мы спустились в долину. У дома нас должен был ждать Олли и еще несколько друзей, потому что мы хотели устроить новоселье.

Праздник омрачало отсутствие Тома Санди. Ведь он так долго был рядом с нами, многому нас научил, особенно меня. Если мы с Оррином выбьемся в люди, то это будет заслуга Тома.

Мы миновали рощу, пересекли вброд ручей, и когда въехали во двор ранчо, то увидели, что там собралось человек пятьдесят.

Первым, кого я заметил, был дон Луис, а рядом с ним стояла Друсилья, более похожая сегодня на ирландку, чем на испанку. Наши глаза встретились, и на секунду во всем белом свете не было людей ближе нас. Мне захотелось тут же подъехать к ней и объявить, что я никогда и никому ее не отдам.

Среди гостей были Хуан Торрес, Пит Ромеро и Мигель, который, несмотря на бледность, крепко стоял на ногах и выглядел просто великолепно.

Заиграла музыка, и гости начали танцевать. Мама сидела в повозке и плакала, Оррин одной рукой обнял ее, и так мы проехали через двор до крыльца дома. Вперед вышел дон Луис, он предложил маме руку, чтобы помочь спуститься, и поверите, нам было так приятно видеть, как мама приняла его руку и сошла с повозки, словно была английской королевой, а не простой женщиной с никому неизвестных теннессийских холмов.

Дон Луис провел маму к старому креслу-качалке и укрыл ей колени серапе. Наконец-то мама приехала в свой дом.

Новоселье удалось на славу. Еды хватило всем: целиком зажаренный на вертеле бычок, и много всякой всячины на любой вкус. Было легкое вино, но крепких напитков не привез никто. Нам очень хотелось, чтобы мама порадовалась.

Здесь находился и Висенте Ромеро, а в толпе я заметил Чико Круса.

Веселье было в самом разгаре, когда мы услышали, как через ручей кто-то скачет. Во двор въехал Том Санди и, оглядываясь, остановился. К нему подошел Оррин.

— Рад, что ты появился, Том. Без тебя праздник не праздник. Милости просим к столу, но прежде поздоровайся с мамой.

И все. Никаких лишних слов, никаких объяснений. Да, Оррин именно такой. У него были не только широкие плечи, но и широкая душа, к тому же он любил Тома и хотел видеть его на новоселье.

Танцующим подыгрывала скрипка, а Оррин взял свою старую гитару и исполнил несколько песен, потом спел Хуан Торрес. В общем, мы веселились. И я танцевал с Друсильей.

Когда я подошел и пригласил ее на танец, она посмотрела мне в глаза, согласилась, потом мы минуту или две танцевали молча, но сбились с шага. И неожиданно я сказал:

— Мне бы хотелось танцевать всю жизнь… с тобой.

В глазах у нее засверкали смешинки, и она ответила:

— По-моему, ты быстро проголодался.

Олли воспользовался моментом и поговорил с доном Луисом и Торресом. Он свел Торреса с Джимом Карпентером, а потом познакомил их обоих с Элом Бруксом. Они обсудили местные дела, Торрес сказал, что мексиканцы поддержат Оррина, и таким образом, брата фактически уже избрали…

Оррин подошел ко мне, и мы пожали друг другу руки.

— Все, Тайрел, — сказал он. — У мамы теперь есть дом, а у мальчиков возможность выбиться в люди.

— Надеюсь, без оружия.

Оррин взглянул на меня.

— Я тоже надеюсь. Времена меняются, Тайрел.

Вечер подошел к концу. Гости расселись по повозкам или по коням и отправились домой, а мама прошла в дом, чтобы все хорошенько рассмотреть.

Мы кое-что купили из тех вещей, о которых мама иной раз упоминала и которые хотела бы иметь дома: старинные напольные часы, настоящий туалетный столик, красивые столы и стулья, большую кровать с балдахином. В доме пока было только три комнаты, но мы собирались пристроить еще несколько. Правда, мы с Оррином так привыкли спать под звездами, что в доме чувствовали себя неуютно.

Я проводил Друсилью до повозки, где мы на минуту остановились, и сказал:

— Сегодня я был счастлив.

— Ты привез маму домой. Это очень хорошо. Мой дедушка восхищается тобой, Тай. Он говорит, что ты заботливый сын и хороший человек.

Глядя вслед повозке, которая увозила Друсилью, я снова подумал о деньгах. Деньги— конечно козырь, когда ухаживаешь за девушкой. Но у меня их не было. Да, у нас с Оррином есть ранчо, однако этого недостаточно. В те времена земля ценилась мало, скот — тоже, а наличных постоянно не хватало.

Брат теперь будет очень занят, поэтому вопрос с деньгами придется улаживать мне.

Оррин старательно изучал Блэкстоуна[13].

Откуда-то он достал книгу Монтеня[14] и «Жизнеописания Плутарха» и подписался на две газеты восточного побережья. Он читал все политические новости, много ездил по округе, разговаривая с людьми, выясняя, какие у них проблемы. Мой брат умел слушать и всегда был готов помочь любому, кто нуждался в помощи.

Но это было потом, после того первого вечера, когда Оррин показал, кто шериф Моры; после того первого вечера, когда он вступил в должность. И можете мне поверить — если брат берется за дело, он доводит его до конца.

На закате Оррин прошелся по улице со звездой шерифа на груди, а «переселенцы» нарочито внимательно рассматривали его и провожали взглядами. Город еще не привык к новому шерифу, а «переселенцы» воспринимали эту должность как шутку. Они наблюдали за Оррином и решали, где его лучше подстеречь.

Первым делом Оррин пошел в салун и прикрепил на видном месте объявление, написанное на английском и испанском языках.

Запрещается обнажать оружие и стрелять в пределах города.

Запрещаются драки и шумное поведение.

Запрещается скакать на лошадях галопом и прогонять скот по улицам.

Запрещается досаждать жителям города или приставать к ним.

Пьяных будут препровождать в тюрьму.

Лица, повторно нарушившие закон, будут выдворены из города.

Каждый горожанин либо приезжий обязан по первому требованию отчитаться о средствах существования.

Последнее требование напрямую относилось к подонкам, которые без дела ошивались на улицах, приставая к горожанам и затевая драки. Они надоели всем.

Булли Бен Бейкер, в свое время плававший на пароходах по Миссури и Платту, слыл известным задирой. Он был на несколько дюймов выше Оррина и весил двести сорок фунтов. И вот Булли Бен решил поиздеваться над Оррином. Он подошел к объявлению, прочитал вслух и сорвал его.

Оррин встал из-за столика.

Весело ухмыляясь, Бен протянул руку и ухватил за горлышко стоявшую на стойке бутылку.

Оррин, не обращая на него внимания, поднял объявление и снова прикрепил к двери салуна, затем резко обернулся и ударил Бена в живот.

Когда Оррин проходил мимо него и вешал на место свое объявление, Булли Бен ждал, что будет дальше, опустив бутылку, потому что привык к перебранке перед дракой. Удар Оррина застал его врасплох. А удар пришелся ему прямо в солнечное сплетение. Бен, задыхаясь, едва стоял на подгибающихся ногах.

Немного погодя Оррин хладнокровно и сильно двинул его в подбородок, Бен упал на колени. Бен и сам не раз действовал в драках внезапно, но он не ожидал такого от моего брата.

Бен одним прыжком вскочил на ноги, размахнулся бутылкой, и, между прочим, свалял дурака. Оррин левым плечом блокировал удар и той же левой ударил сам. Затем, не торопясь, он схватил Бена и бросил его через бедро. Тот тяжело грохнулся на пол, а Оррин отступил, ожидая, пока противник поднимется.

Все это время Оррин действовал небрежно, словно драка его вовсе не интересовала. Просто ему нужно было поучить наглеца уму-разуму.

Оглушенный и ошарашенный Бен начал подниматься. С подбородка у него капала кровь. Оррин подождал, когда Бен размахнулся, схватил его за запястье и перебросил через плечо двойным нельсоном. На этот раз Бен вставал гораздо медленнее. Не успел он выпрямиться, как Оррин снова сбил его с ног.

Булли Бен сидел на полу и глядел на Оррина.

— Ну, ты даешь, — наконец произнес он. — Удары у тебя что надо.

В те годы мало кто умел драться. Многие, за исключением таких типов, как Булли Бен, выясняли отношения только с помощью револьверов. Бен побеждал в драках, потому что был высоким и сильным, и к тому же многое освоил, плавая на пароходах.

Отец специально учил нас драться и учил превосходно. Он хорошо знал корнуоллскую борьбу и научился драться на кулаках у какого-то боксера, которого повстречал во время своих путешествий.

Бен был в замешательстве. Его силу оборачивали против него, и чтобы он ни делал, брат без труда с ним справлялся. Будь вечер попрохладнее, у Оррина на лбу не выступило бы ни единой капельки пота.

— С тебя достаточно? — спросил Оррин.

— Еще нет, — сказал Бен и встал.

И опять он свалял дурака — ничего глупее придумать было нельзя, потому что сначала Оррин лишь преподал ему урок, а теперь взялся за противника всерьез. Как только Бен выпрямился, но не успел еще приготовиться к драке, Оррин изо всех сил двинул ему в лицо сцепленными кулаками. Бен попытался рвануться и свалить брата, но он, держа левой рукой Бена на расстоянии, три раза сильно ткнул кулаком ему в живот, затем мощным боковым перекрестным правым сломал ему нос. Бен. попятился, сел на пол, а Оррин, приподняв его за волосы, добавил еще три или четыре удара в лицо. Затем Оррин прислонил Бена к стойке бара и сказал:

— Дайте ему выпить. — Он бросил на стойку монету и вышел из салуна.

Брат показал всем, кого нужно уважать в городе. Пьяных Оррин отправлял в тюрьму, правда, утром отпускал.

Оррин всегда сохранял спокойствие, но времени на лишние разговоры не тратил. К концу недели в тюрьме уже сидели двое из шайки, которую мы повстречали у Пони-Рок, осмелившиеся стрелять в пределах города. Обоим присудили по двадцать пять долларов штрафа плюс судебные издержки. Оррин велел им найти работу или убираться из Моры.

Мы с Бобом и Кэпом Раунтри съездили в Руидосо, где купили почти сто голов скота для ранчо.

Олли Шеддок нанял в свой магазин молоденькую продавщицу, а сам большую часть времени проводил в разговорах о достоинствах Оррина. Он съездил по делам в Санта-Фе, Симаррон и Элизабеттаун, и в каждом из этих городов не забывал хвалить Оррина и повторять, что его пора избрать в законодательное собрание штата.

С того момента, когда Оррин стал шерифом, в Море не было ни одного убийства, только одна поножовщина. «Переселенцы» большей частью перебрались в Элизабеттаун или в Лас-Вегас. Об Оррине говорили повсюду — от Сокорро до Силвер-Сити.

На ранчо Альварадо убили еще одного человека. Застрелили двоюродного брата Абреу… в спину. Два работника с ранчо уволились и уехали обратно в Мексику.

Чико Крус убил в Лас-Вегасе одного из «переселенцев».

Джонатан Приттс приехал с дочерью в Мору и купил здесь дом.

Через две недели после новоселья у меня появилась возможность навестить Друсилью. Она встретила меня у двери и отвела к деду. Он лежал в постели и выглядел похудевшим и хрупким.

— Хорошо, что вы приехали, сеньор, — почти прошептал он. — Как ваше ранчо?

Пока я рассказывал, он внимательно слушал и задумчиво кивал. Мы имели три тысячи акров пастбищ — по всем меркам довольно маленькое ранчо, но на нем было много источников воды.

— В наши дни недостаточно просто владеть собственностью, — наконец сказал он. — Надо иметь силы, чтобы защитить ее. Если нет сил, значит, нет и надежды.

— Вы скоро поправитесь и забудете о болезни, — заверил я.

Дон Луис улыбнулся, и я понял, что он знает, как тяжело болен. Я просто старался подбодрить старика, хотя не поставил бы и цента на то, что он проживет еще месяц.

Дон Луис рассказал, что Джонатан Приттс настаивал на новой ревизии земель его ранчо, утверждая, что в действительности границы отведенной земли были гораздо меньше занимаемой ранчо площади. Приттс решил подойти с другой стороны, зная, что раньше границы земельных участков определялись на глазок: от такого-то хребта до такой-то вершины или до такого-то холма, а то, как был составлен документ, позволяло владельцу участка самому выбирать вершины и хребты. Если бы Приттсу удалось послать на ревизию своего землемера, тот наверняка обмерял бы так, что дону Луису не досталось бы ни клочка земли.

— Мы ждем серьезных неприятностей, — сказал он наконец. — Пока все успокоится, я собираюсь отослать Друсилью к родным в Мексику.

Что-то во мне оборвалось. Если она уедет в Мексику, то никогда не вернется, потому что ее деду эту драку не выиграть. У Джонатана Приттса совести не было, он не остановится ни перед чем.

Я сидел в комнате дона Луиса, сжимая в руках свою шляпу и жалея, что ничего не могу сказать в ответ. Кто я такой? Что могу дать Друсилье? В то время я думал, где раздобыть деньги на текущие расходы нашего ранчо и не помышлял о свадьбе. Даже если девушка относилась ко мне благосклонно — ведь она привыкла совсем к другой жизни, чем я мог предложить ей.

Заканчивая разговор, дон Луис взял мою руку, хотя рукопожатие его было очень слабым.

— Сеньор, я люблю вас как сына, в вас есть те качества, которыми можно только восхищаться. Жаль, что мы с внучкой видим вас так редко. Боюсь, сеньор, что долго не протяну, а я последний мужчина в нашей семье. Осталась лишь Друсилья. Если вы сможете что-нибудь для нее сделать… Позаботьтесь о ней, сеньор.

— Дон Луис, мне… то есть… Сейчас у меня нет денег, дон Луис, точнее, они мне нужны для того, чтобы привести в порядок ранчо.

— В жизни есть не только деньги, сынок. У тебя твердый характер, ты молод. Что еще человеку надо! Если бы у меня были силы…

Мы с Друсильей сидели за столом в огромной гостиной. Нам прислуживала индианка. Я старался не смотреть на Друсилью, но мое сердце принадлежало только ей, мне так хотелось сказать, что я люблю ее. Но что я мог сделать? Между нами всегда что-то стояло.

— Дон Луис говорит, что ты собираешься в Мексику?

— Он хочет меня отправить. Здесь стало опасно, Тай.

— А Хуан Торрес?

— Он сильно изменился… Что-то с ним случилось, по-моему, он боится.

«Чико Крус…»

— Я буду скучать.

— Мне не хочется уезжать, но я должна слушаться дедушку. Я беспокоюсь за него, но если уеду, может быть, он сделает то, что надо сделать.

— Я могу как-нибудь помочь?

— Нет!

Она ответила быстро и резко. Я понял, что она имела в виду: необходимо уволить и отослать обратно Чико Круса. Друсилья не знала, что «надо сделать», она думала обо мне и боялась за меня.

«Чико Крус…»

Мы знали друг друга — он и я — и оба испытывали вполне определенные чувства по отношению друг к другу.

Если требуется его выгнать, это сделаю я и никто другой. Не было никакой надежды, что дон Луис скоро поправится, поэтому когда мы расстались сегодня вечером, то понимали, что, вероятно, больше не увидимся. Дон Луис лежал без сил, а его выздоровление — если оно возможно — займет недели или месяцы.

Я догадывался, что здесь происходит. Торрес боялся Круса, остальные это знали и работали спустя рукава. На ранчо не было хозяина, но Крус в этом не виноват, сомневаюсь, что он вообще о чем-то подобном думал. Всему виной сидевшее в нем зло и желание убивать.

Разобраться с ним надо немедленно, сейчас же. Поэтому, пока мы ужинали, я обдумывал, как лучше все провернуть.

Дело касалось меня лично. Оррин, Кэп или кто-то другой не должны вмешиваться. Я покончу с Крусом, пока не поздно.

Может быть, тогда Друсилья останется. Я боялся, что, если она уедет, мы больше никогда не увидимся.

В дверях я взял ее за руку… впервые найдя в себе достаточно смелости, чтобы прикоснуться к девушке.

— Дру, я люблю тебя…

А потом быстро ушел, стуча каблуками по каменным плитам двора. Но направился не к своему коню, а в комнату Хуана Торреса.

Никогда бы не поверил, что человек может так сильно постареть за три года с тех пор, как мы с ним познакомились. За три года? Нет, он изменился за несколько месяцев. Я знал, что причина этому — Чико Крус. Торреса мучило постоянное присутствие Круса на ранчо.

— Хуан?

— Сеньор?

— Пойдем со мной. Необходимо уволить Чико Круса.

Он выпрямился за столом, молча посмотрел на меня и медленно встал.

— Думаешь, он захочет уйти?

Хуан не отрывал от меня пристального взгляда. А я сказал то, что думаю:

— Мне все равно, захочет он уйти или нет.

Мы подошли к комнате Антонио Баки. Собравшаяся там компания — и среди них Пит Ромеро — играла в карты. Мы остановились у двери и я произнес:

— Начнем с него. Объясни Хуан, в чем дело.

Торрес, чуть поколебавшись, зашел в комнату, я последовал за ним.

— Антонио, седлай своего коня и уезжай… Не вздумай возвращаться.

Бака взглянул на него, потом на меня.

— Ты слышал, что сказал Торрес, — повысил голос я. — Один раз ты попробовал спорить со мной в темноте, когда я стоял к тебе спиной. Предупреждаю, на этот раз тебе повезет меньше.

Бака аккуратно сложил карты на стол, и впервые я увидел, что он растерялся.

— Я поговорю с Чико.

— С Чико разговаривать будем мы, тебе пора ехать. — Вынув из кармана часы, я добавил: — Торрес не будет повторять дважды. В твоем распоряжении пять минут.

Мы вышли в коридор, прошли мимо ряда дверей и остановились у комнаты, где света не было. Торрес снял с крюка лампу, зажег ее и высоко поднял. Я отворил дверь.

Чико Крус сидел в темноте. Хуан сказал:

— Мы больше не нуждаемся в твоих услугах, Чико. Можешь собирать вещи. Прямо сейчас.

Темные глаза Круса жестко посмотрели на Торреса, затем на меня.

— Здесь достаточно своих проблем, — продолжил я, — а вы их только усложняете.

— Вы заставляете меня уехать? — Крус внимательно смотрел на меня.

— Думаю, этого не понадобится. Вы уедете сами.

Левой рукой он оперся на стол, играя с патроном 44-го калибра. Правая лежала на коленях.

— Я же говорил, что когда-нибудь мы встретимся.

— Дурацкий разговор. Хуан объяснил, что вы уволены. Для вас на ранчо нет работы, да и комнат не хватает.

— Мне здесь нравится.

— Тебе и там понравится. — Торрес говорил резко, к нему возвращалась смелость. — Ты уедешь сейчас же… Сию минуту.

Крус не обращал на него внимания, он холодно смотрел на меня.

— Кажется, мне придется убить вас, сеньор.

— Дурацкий разговор, — повторил я небрежно и тут же носком сапога сильно ударил вверх по краю стола, опрокинув его. Крус прыгнул и, споткнувшись, растянулся на полу. Прежде чем он успел дотянуться до своего шестизарядника, я отбил его руку, затем одним быстрым движением схватил за ворот рубашки, приподнял, отобрал оружие и оттолкнул в сторону.

Крус знал, что я предпочитаю револьвер, и не ожидал подобного нападения, но мне не хотелось в него стрелять. Чико, прижав к груди руку, смотрел на меня не мигая, как гремучая змея.

— Я предупреждал тебя, Крус.

Хуан подошел к лежанке и начал запихивать в седельные сумки одежду Чико, потом скатал одеяла. Чико все еще держался за запястье.

— Если я уеду, они нападут на гасиенду, — сказал Крус, — вы этого хотите?

— Нет, но придется рискнуть, а терпеть твое присутствие на ранчо мы не можем. От тебя слишком много зла.

— А от тебя — нет?

— Может и да… Однако меня здесь скоро не будет.

На дворе послышался стук копыт, и, выглянув в окно, мы увидели, что Пит Ромеро выводит коня Чико.

У двери Крус посмотрел на меня.

— Что насчет моего револьвера? — спросил он и прыгнул в седло.

— Можешь его забрать, — ответил я. — Мне бы не хотелось, чтобы ты ездил безоружным.

Я отдал Крусу шестизарядник, даже не разрядив его. Он покрутил барабан, затем несколько секунд без всякого выражения смотрел на меня, держа револьвер в руке.

Не знаю, о чем думал Чико. У него были причины ненавидеть меня и желать моей смерти. Он молча смотрел, а мой револьвер все так же оставался в кобуре.

Крус сел на коня.

— По-моему, мы больше не встретимся, — сказал он. — Вы мне нравитесь, сеньор.

Мы с Хуаном Торресом молча стояли, пока вдали не стих стук копыт.