Экономика

Экономика

С 1914 г. до начала 1990-х гг. Европа, несмотря на две мировые войны и крупные политические потрясения, претерпела удивительные экономические трансформации. За исключением стран, живших большую часть этого периода при социалистическом режиме, доход европейцев pro capite вырос в пять раз, тогда как в течение динамичного XIX в. (1820–1913 гг.) он увеличился менее чем в три раза. Хотя рост оказался наиболее быстрым в период с 1950 по 1973 г. (4,3 % в год), нельзя сказать, что его не было в период мировых войн (1,2 % в год с 1913 по 1950 г.) и в последние два десятилетия (2 % в год с 1973 по 1992 г.). В какой степени демографические преобразования повлияли на перемены в экономике?

Несмотря на сложность этой проблемы, отдельные моменты представляются очевидными. Демографическая эволюция последних двух веков расширила возможности выбора у населения: стал доступен контроль над смертностью и болезнями, рождаемостью и воспроизводством, над мобильностью — а это необходимые составляющие развития. Во-первых, снижение смертности — уменьшение риска преждевременной смерти и смягчение мощных непредвиденных колебаний смертности — привело к большему постоянству в отношениях между людьми и позволило осуществить долгосрочные программы занятости, положительно сказавшиеся на развитии. Во-вторых, вместе со снижением смертности заметно улучшилось состояние здоровья населения, особенно в XX столетии. Чем меньше остается болезней, ведущих к инвалидности, таких, например, как малярия, тем реже встречаются случаи временной нетрудоспособности и тем сильнее становятся люди физически — это, в частности, подтверждается значительным увеличением человеческого роста (с начала XIX в. до наших дней рост молодых людей увеличился на пару десятков сантиметров). Иными словами, благодаря улучшению питания, медико-санитарных условий и окружающей среды, бремя болезней становится все легче, а люди — физически все крепче. В-третьих, снижение рождаемости сократило объем времени, энергии и ресурсов, затрачиваемых на воспитание детей, и дало возможность использовать эти ресурсы, особенно в форме работы женщин за рамками семьи, непосредственно для производительной деятельности. В-четвертых, возросла мобильность, что было обусловлено расширением рынков труда и улучшением средств сообщения (более высокая скорость за более низкую цену), а также ликвидацией институциональных барьеров (вспомним различные формы крепостной зависимости, существовавшие в деревнях даже после 1861 г., когда были освобождены русские крестьяне). Мобильность благоприятствовала оптимальному размещению человеческих ресурсов по территориям, что также стимулировало развитие. В-пятых, в течение почти полувека, до 1930–1940-х гг., трансформации возрастной структуры носили позитивный характер: соотношение между нетрудоспособным (детьми, подростками и стариками) и трудоспособным (молодыми, взрослыми и зрелыми) населением уменьшалось. Наконец, рост населения стал причиной положительных изменений в «масштабах» развития: укрупнение рынков повлекло за собой формирование больших инфраструктур, возникновение специализаций и накопление знаний, что сделало возможным новые технологии.

В целом эти трансформации в огромной степени способствовали развитию, хотя вклад их ощущался не сразу и не мог объяснить динамику больших циклов современности. Так или иначе, средняя эффективность единицы населения возросла. Это благотворное воздействие демографической эволюции на эффективность развития наблюдалось на протяжении почти всего рассматриваемого периода, но оно ослабевает в последние десятилетия и не повторится в дальнейшем: продолжающееся снижение и без того очень низкой рождаемости представляет собой серьезную проблему; с продлением жизни возрастает риск непропорционального увеличения количества лет, прожитых в болезнях и полной зависимости от окружающих; из-за нарушения возрастной структуры ухудшается соотношение между трудоспособным и нетрудоспособным населением, а кроме того, снижается мобильность. Наконец, если признать, что рост населения способствует положительным изменениям в «масштабах» развития (что справедливо только в определенных контекстах), то и этот фактор сегодня, несомненно, исчерпал себя. В общем, с точки зрения «чистого» влияния демографических переменных, XX век, как и XIX, пользовался многими преимуществами, связанными с демографическим переходом, в частности возросшей средней эффективностью единицы населения, но спад в последней четверти века может иметь негативные последствия в будущем.

Более ясное представление о связи между народонаселением и экономикой можно получить, проанализировав три периода, на которые мы разделили XX век: период между двумя войнами, период экономического подъема после Второй мировой войны, спад в последней четверти века.

Таблица 7.4. Валовой внутренний продукт на душу населения в европейских странах с 1913 по 1992 г. (в долларах США 1990 г.)

Страна 1913 1950 1973 1992 Соотношение 1992/1913 Среднегодовые колебания, % 1913–1950 Среднегодовые колебания, % 1950–1973 Среднегодовые колебания, % 1973–1992
Австрия 3488 3731 11 308 17 160 4,9 0,2 4,8 2,2
Бельгия 4130 5346 11 905 17 165 4,2 0,7 3,5 1,9
Дания 3764 6683 13 416 18 293 4,9 1,6 3,0 1,6
Финляндия 2050 4131 10 768 14 646 7,1 1,9 4,2 1,6
Франция 3452 5221 12 940 17 959 5,2 1,1 3,9 1,7
Германия 3833 4281 13 152 19 351 5,0 0,3 4,9 2,0
Италия 2507 3425 10 409 16 229 6,5 0,8 4,8 2,3
Нидерланды 3950 5850 12 763 16 898 4,3 1,1 3,4 1,5
Норвегия 2275 4969 10 229 17 543 7,7 2,1 3,1 2,8
Швеция 3096 6738 13 494 16 927 5,5 2,1 3,0 1,2
Швейцария 4207 8939 17 953 21 036 5,0 2,0 3,0 0,8
Великобритания 5032 6847 11 992 15 738 3,1 0,8 2,4 1,4
Греция 1621 1951 7779 10 314 6,4 0,5 6,0 1,5
Ирландия 2733 3518 7023 11 711 4,3 0,7 3,0 2,7
Португалия 1354 2132 7568 11 130 8,2 1,2 5,5 2,0
Испания 2255 2397 8739 12 498 5,5 0,2 5,6 1,9
Среднееарифметическое 3316 5077 12 095 16 973 5,9 1,2 4,3 2,0

Источник: Maddison A., Monitoring the World Economy 1820–1992, cit.

МЕЖДУ ДВУМЯ ВОЙНАМИ

Первая мировая война, Великая депрессия и ее преодоление с помощью протекционистских мер, выход из рыночной экономики Советского Союза — все это настолько ярко характеризует рассматриваемый период, что напрасно мы станем искать в нем какие-то следы влияния демографии. Кейнсу мы обязаны общей интерпретацией застоя, наблюдавшегося между двумя войнами и связанного с демографическим спадом: «Увеличение населения оказывает определяющее влияние на спрос капитала. Речь идет не только о том, что спрос капитала (…) возрастает пропорционально росту населения, но и о том, что период демографического развития вселяет оптимизм, ибо, поскольку ожидания деловых людей основываются скорее на уровне спроса, имеющемся в настоящее время, чем на уровне, вероятном в будущем, спрос будет скорее превосходить ожидания, чем обманывать их. Кроме того, в такой ситуации есть возможность быстро исправлять ошибки, приводящие к временному перепроизводству капитала того или иного качества. Но в период сокращения населения складывается противоположная ситуация: спрос имеет тенденцию падать ниже ожидаемого уровня, и моменты перепроизводства преодолеваются с большими трудностями. В результате может воцариться дух пессимизма». Демографический спад, заметный в 1930-е гг., особенно на фоне относительно сильного прироста до Первой мировой войны, имел, вероятно, именно такие последствия. В пятидесятилетие, предшествующее Первой мировой войне, демографический прирост лежал в основе расширения спроса на капитал для жилищного строительства, инфраструктур и т. д. В период между двумя войнами наблюдался обратный процесс, толкающий европейскую экономику к спаду. Можно выделить еще один сопутствующий момент — уменьшение роста населения в городах, где обычно концентрируется спрос на капитал (жилища, дороги, промышленные инфраструктуры, железнодорожные узлы и т. д.). Население больших городов (тех, которые в 1910 г. имели более полумиллиона жителей) прирастает с 1870 по 1910 г. на 2 % в год, в период с 1910 по 1940 г. — всего на 0,9 %. К этому могут прибавиться другие негативные факторы: Великая депрессия не только вызвала всеобщую протекционистскую реакцию, но и ограничила внутриевропейскую мобильность (о межконтинентальных миграциях мы уже говорили), а в некоторых случаях даже и мобильность внутреннюю (уже упоминавшиеся законы против притока населения в города), что сильно сковывало рынок рабочей силы. Это — тоже радикальная перемена по сравнению с периодом, предшествующим Первой мировой войне, для которого была характерна широкая свобода передвижений. Наконец, и геодемографические изменения наложили некоторый отпечаток на политико-экономическую организацию европейского пространства. Если не считать Россию, то до Первой мировой войны на европейской арене главенствовали пять крупных стран (Великобритания, Франция, Германия, Австро-Венгрия и Италия), в которых проживало три четверти населения континента; остальное население, кроме этих пяти держав и Испании, было распределено по дюжине мелких стран, насчитывающих менее 6 млн жителей. По Версальскому мирному договору Европа разделяется на 22 национальных образования, а великих держав с распадом Австро-Венгерской империи становится уже не пять, а четыре. Степень раздробленности континента заметно увеличивается, что усиливает негативный эффект, вызванный ограничением движения людей и товаров.

МЕЖДУ ВОССТАНОВЛЕНИЕМ И ЭНЕРГЕТИЧЕСКИМ КРИЗИСОМ

Четверть века, прошедшая с окончания Второй мировой войны до начала 1970-х гг., ознаменовалась выходом всей Восточной Европы из рыночной экономики и стремительным развитием остальной части континента. С точки зрения демографии наблюдается ощутимое увеличение рождений, достигающее кульминации в середине 1960-х гг., открытие границ для иммиграции (особенно с юга Европы) и вообще большая мобильность. Усилия по восстановлению поддерживались неограниченным предложением рабочих рук, отчего как стоимость труда, так и цены на товары оставались умеренными. В более развитых странах иммиграция способствовала самоокупаемости предприятий, интернациональной конкурентоспособности, подвижности различных секторов. В менее развитых странах (Италии, Испании, Португалии, Греции) эмиграция снизила уровень безработицы, а заработки эмигрантов способствовали повышению уровня жизни и, в конечном счете, развитию. Тот же процесс начался внутри таких «двойственных» стран, как Италия и Испания, где наблюдалась активная внутренняя миграция с юга на север.

В этот период благоприятная возрастная структура позволила создать щедрую систему пенсий и социальной защиты, охватывающую широкие слои населения: широк был слой работающего населения, и узок слой стариков, получающих пособия, услуги и пенсии.

ПОСЛЕДНЯЯ ЧЕТВЕРТЬ ВЕКА

Самая близкая к нам фаза характеризуется демографическим спадом, но в это же время трудового возраста достигает довольно многочисленное поколение, рожденное в 1960-е гг. Быстрее идет старение населения, и Европа закрывается для иммиграции. Специфическое влияние демографической обстановки на экономику проявляется в двух моментах. Первый касается высокого уровня безработицы среди молодежи: в этом иногда усматривают последствие вступления в мир труда многочисленного поколения, о котором говорилось выше. Таким образом, спрос не отвечает повышенному предложению рабочей силы. Однако эта интерпретация вызывает вопросы: в Северной Америке, где «Baby boom» проявился еще сильней, чем в Европе, безработица осталась низкой, хотя приток на рынок труда поколений, рожденных в 1950-е и 1960-е годы, был еще более обильным. Объяснение может заключаться в том, что в Северной Америке ситуация была отрегулирована путем относительного снижения стоимости труда и, в конечном итоге, жизненных стандартов молодежи. В Европе же, где заработную плату отстояли и она осталась неизменной, регулирование спроса и предложения осуществлялось за счет высокой безработицы.

Щедрые системы welfare[36] оказались первыми жертвами демографических изменений последних десятилетий. В пенсионных системах, основанных на перераспределении средств, сильно страдает соотношение между слоем работающих (с которых собираются взносы для перераспределения) и слоем тех, в чью пользу происходит перераспределение (пенсионеров). Мучительная подгонка на ходу — повышение пенсионного возраста, уменьшение выплат или увеличение налогов — является следствием того, что система, принятая после войны, не может поддерживаться в условиях демографических изменений последнего времени.

Ценности

Индивидуум, пары, семьи и их мотивации, формы поведения, отношения между людьми, ценности — всем этим пришлось пожертвовать в нашем обзоре ради показа общих тенденций тысячелетия. В заключение стоит, пожалуй, поразмыслить о том, какое влияние демографические перемены, произошедшие в XIX и XX веках, оказали на индивидуальные ценности, связанные с рождением и смертью, болезнями и одиночеством, семьей и обществом. Демографический цикл, сопровождавший появление индустриального общества, глубоко преобразил путь каждого человека от рождения до смерти. Путей этих стало больше, ибо увеличилось население, и они значительно удлинились: дистанция от рождения до смерти в среднем удвоилось. Но зато они стали беднее жизненным опытом: наши предки рождались и росли в больших семьях с многочисленной родней, внутри которой устанавливались сложные взаимоотношения. Рождавшиеся среди такого обилия родственных связей, наши пращуры, умирая, отрывались от тесно сплоченной семьи, словно листья от вечнозеленого древа. Сегодня мы становимся все более одиноки как в рождении, так и в смерти. Людей, доживавших до зрелых лет или даже до старости, повторяющийся опыт наблюдаемых рождений и смертей, радостный или печальный, приобщал к самой жизни, к ее важнейшим событиям; со временем это приобщение превратилось в тоскливую отчужденность.

Несомненно, что подобное преображение глубоко повлияло на восприятие жизни и смерти, а следовательно, и на отношение к другим людям — нас страшит и их увеличивающаяся численность, и возможное ее уменьшение. Некоторые соображения по этому поводу помогут нам вдохнуть жизнь в обобщения и цифры.

С конца XVIII столетия до конца века XX Западный мир совершил переход от режима неэффективного и неупорядоченного к эффективности и порядку. Сегодня народонаселение может оставаться на одном и том же уровне с максимальной эффективностью и минимальными потерями. Кризисы смертности имеют место все реже, становятся слабее и, наконец, исчезают совсем; да и сама смерть имеет место все реже, становится менее «случайной», менее «разнообразной». Мало-помалу общество освобождается от страха, что в этом году, или в следующем, или через год придет беда, неодолимая и непредвиденная. Фактор случайности, неупорядоченности оказывает на общество все меньшее влияние и в конце концов исчезает. Переход от неупорядоченности к порядку имеет и другой аспект — может быть, еще более значимый. При традиционном типе воспроизводства смерть часто нарушала естественный порядок, согласно которому старик должен умирать прежде юноши, отец прежде сына, старший брат прежде младшей сестры. Нарушения иерархического и хронологического порядка оказывались тем серьезнее, чем выше была смертность и чем чаще случались кризисы смертности. В Европе XVIII в. тридцатилетняя мать новорожденного младенца, дожив до пятидесяти лет, в четырех случаях из десяти переживала своего сына; для пятидесятилетней матери, имеющей двадцатилетнего сына, вероятность пережить его была один к пяти, если она доживала до семидесяти лет. При той смертности, какую мы наблюдаем сейчас, вероятность для матери пережить сына ничтожна мала. Эти примеры дают прекрасное представление о том, насколько часто «капризное и непредвиденное вмешательство» смерти нарушало хронологический порядок.

Вот где предмет для раздумий. Европейское общество перешло от капризов смерти, которые невозможно предусмотреть и которые опрокидывают естественную хронологическую иерархию, к режиму, где все упорядочено и предусмотрено, и этот режим крайне редко дает сбои. Последствия неоднозначны: современное общество в самом деле избавилось от страха перед неуправляемостью и внезапностью смерти, а в этом состоит необходимое условие развития, которое требует, помимо всего прочего, постоянства в человеческих отношениях. «Personne ne sera jamais libre tant qu’il y aura des fl?aux»[37], — писал Камю. Но с другой стороны, сама редкость нарушений (например, когда сын умирает раньше родителей) делает потери невыносимыми и невосполнимыми, служит источником тревог и страхов, отличающихся невиданной интенсивностью и остротой. Столетие тому назад Чехов писал: «Кириллов и его жена молчали, не плакали, как будто, кроме тяжести потери [сына Андрея, который только что умер от дифтерии], сознавали также и весь лиризм своего положения: как когда-то, в свое время, прошла их молодость, так теперь, вместе с этим мальчиком, уходило навсегда в вечность их право иметь детей! Доктору сорок четыре года, он уже сед и выглядит стариком; его поблекшей и больной жене тридцать пять лет. Андрей был не только единственным, но и последним»[38].

Природа и образ смерти — редкого, отдаленного, случающегося поздно события — сегодня воспринимаются совершенно иначе. Смерть уже нельзя назвать apprivois?e[39], как ту средневековую смерть, описанную Ариесом, когда умирающий находился в центре коллективной, публичной церемонии, в которой участвовали близкие, родные и друзья и при которой присутствовали дети, — ныне смерть скрыта, удалена. «Окружение больного пытается щадить его, скрывая тяжесть его положения (…). Первоначальной мотивацией было желание оградить больного от мук, взять на себя тяжесть испытания. Но очень скоро (…) это чувство (…) сменилось совсем иным — характерным для современной эпохи: избавить не столько больного, сколько общество (…) от скорби, от чрезмерно сильных, порой невыносимых эмоций, какие вызывает агония да и само присутствие смерти прямо посреди счастливой жизни, ибо общепризнано, что жизнь должна быть счастливой или хотя бы казаться таковой». Смерть должна выглядеть достойно, как можно меньше выбивать из колеи родных, знакомых, общество. Ритуал смерти, основным, центральным действующим лицом которого в былые времена сначала был умирающий, а затем — родные, теперь проходит в медицинских учреждениях, где в безразличных руках врачей сама смерть становится чисто техническим фактом.

Демографическая рационализация смерти — ее меньшая частотность и позднее наступление, соблюдение хронологической иерархии — сопровождается ее отдалением как в техническом, физическом смысле (смерть в больнице, подальше от глаз родных и друзей), так и в психологическом (смерть скрывается от самого умирающего). Чем менее знакомо нам событие смерти, тем больше усилий прилагаем мы, чтобы отстранить, отложить его, в силу его исключительности и непоправимости. Мысль о смерти, когда-то присутствовавшая в каждом действии, в каждую минуту, теперь изгоняется, откладывается «на потом», относится к четко определенным, ограниченным этапам жизненного пути.

Неуправляемость смерти сопровождалась при традиционном типе воспроизводства внезапностью и неодолимостью болезни; об эпидемиях уже было многое сказано, но и другие, «нормальные» причины смерти, которые на фоне эпидемий оставались незаметными, заключали в себе немалую долю непредвиденности. То, что постепенно стали преобладать именно они, а также надежда на выздоровление, связанная с развитием способностей человека и его знаний, несомненно, произвело революцию в отношении к болезни и смерти. Болезни с дегенеративным течением, такие как сердечно-сосудистые и опухолевые заболевания, вышедшие сейчас на первый план, очень часто заранее «заявляют о себе» и протекают относительно медленно. Прооперированный раковый больной или человек, имеющий проблемы с кровообращением, боится самого специфического воздействия этих болезней, которые в конечном итоге могут сперва пощадить его и поразить через годы, даже десятилетия. Сьюзан Зонтаг приписывает «новой» болезни XIX в., туберкулезу, так же как приписывают и раку, болезни нашего века, метафорический смысл. «В отличие от великих эпидемических болезней прошлого (бубонной чумы, тифа, холеры), которые поражали всех и каждого в обществах, ими затронутых, туберкулез был болезнью, которая отрывала человека от общества себе подобных. Как бы ни был высок процент туберкулезных больных среди населения, чахотка — как сегодня рак — казалась таинственным индивидуальным недугом, смертельной стрелой, которая могла поразить любого и избирала свои жертвы одну за другой».

Разумеется, болезнь, пусть даже ее смертельный исход может быть отложен и все время откладывается, в современном мире воспринимается как сокрушительное поражение. Попыткой объяснить это поражение с точки зрения разума обусловлено стремление приписать заболевание личным качествам человека и его поведению. Об этом подробно и убедительно пишет Зонтаг: «С приходом болезней нового времени (сначала это туберкулез, сейчас — рак) романтическая идея о том, что болезнь выражает характер человека, неизбежно расширяется, вплоть до утверждения, что именно характер человека вызывает болезнь, как раз потому, что не может проявиться». И миф о туберкулезе, и современный миф о раке делают человека виновником собственной болезни, и если первый — это болезнь чувствительности и страсти, то второй — самоподавления и невозможности выразить себя. Таким образом, на пациента взваливается бремя ответственности за болезнь, что толкает его к изоляции. Точно так же, впрочем, на пациента взваливают этот груз, когда начинают утверждать, будто риск инфаркта повышается для определенных психологических типов личности или для людей, ведущих бурную, полную стрессов жизнь. Перекладывая ответственность на индивидуума, наука оправдывает свои неудачи и недостаточный уровень развития. Так же обстоит дело и со СПИДом, самой яркой метафорой жизненной катастрофы, куда более ужасной, чем был в свое время сифилис: комплекс вины возникает оттого, что эта болезнь связана с аномальным сексуальным поведением или с употреблением наркотиков; рано проявляющаяся, протяженная во времени, она неизбежно приводит к смерти.

Прогресс медицины ослабил непредсказуемость болезней, отодвинул неизбежность их смертельного исхода и продлил их течение. Но несовершенство того же самого прогресса привело к индивидуализации болезни, ответственность за которую перелагается теперь на больного, подвергаемого социальной изоляции.

За соблюдение порядка и иерархии в выживании и долголетии приходится платить одиночеством. Представим себе человека, достигшего преклонных лет при традиционном типе воспроизводства. Возможно, он потерял супругу, но у него осталось двое, трое, четверо выживших детей, женатых, замужних, имеющих потомков. Племянники, дети братьев и сестер, тоже входили тогда в семейную структуру, как и многочисленная родня со стороны мужа или жены. В этой семейной структуре возникали новые ячейки, разрушались старые, происходили рождения и смерти. Часть родни, возможно, переселилась в другие места, но большинство оставалось проживать неподалеку.

У современного пожилого человека оба его ребенка, скорее всего, выживут. У них будут мужья, или жены, или сожители; двое, трое или четверо детей; может быть, в живых еще останется брат или сестра, у которых тоже есть дети. Родня со стороны мужа или жены сократится в той же пропорции; плотность семейных связей уменьшится. В результате мобильности, более интенсивной, чем в прошлом, часть родственников рассеется по всему миру, на такие расстояния, что быстрота транспортных средств сможет компенсировать их лишь отчасти. Добавим, что эта сеть родственных связей, состоящая из очень широких, свободных ячеек, на протяжении времени мало подвержена таким изменениям, как рождения и смерти.

На последнем отрезке своего жизненного пути современный человек более одинок, чем в прошлом: ровесников из родни остается сравнительно мало, и слишком много предлогов измышляется для того, чтобы пакт солидарности между поколениями не выполнялся. Одиночество и сознание собственной уязвимости, с которой придется еще долго жить, — вот чем отмечен пожилой возраст, вот какую цену приходится платить за долголетие.

Смысл и ценность рождения тоже изменились: в европейском обществе XIX в. ребенок уже находится в центре семьи, а не на периферии. В самом деле, история снижения рождаемости, о которой мы столько говорили, сопровождается все возрастающим вкладом, который родители, семья, общество помещают в ребенка, заменяя количество качеством, измеряемым благосостоянием отпрыска, его питанием, здоровьем, знаниями. Рождения все чаще предопределяются, планируются заранее, в зависимости от семейных ресурсов, ожиданий, количества детей, какое желает произвести пара. «Время» рождения программируется в соответствии с жизненными планами — даже день и месяц родов подчинены графику работы определенного врача или больницы. Биофизические данные и пол ребенка известны заранее. Обильное применение медикаментов во время беременности и при родах рискует превысить меру, что может привести к вредным последствиям. До середины 1960-х годов пары с целью сокращения рождаемости все еще пользовались относительно несовершенными противозачаточными средствами, так что немалая доля рождений оказывалась непредусмотренной: в некотором смысле родители оставляли дверь приоткрытой для случайностей и непредвиденных казусов. Но начиная с конца 1960–1970-х годов распространение надежных противозачаточных средств позволяет осуществлять совершенный контроль над зачатиями, а широко доступное прерывание беременности предоставляет возможность исправить ошибку. Сегодня рождение ребенка предусмотрено и запрограммировано; некоторые данные ребенка известны еще во время беременности; обильно используются медикаменты. Такой значительный вклад еще до рождения ребенка вызывает пропорционально высокие ожидания и сильное разочарование, когда эти надежды не сбываются.

Сегодня мы подошли к завершению цикла, и не только потому, что рост, продолжавшийся много веков, исчерпал себя к концу XX столетия. Совершился также великий переворот, в результате которого демографическое поведение было поставлено под контроль и стало определяться индивидуальным выбором. Присущие традиционному типу воспроизводства материальные ограничивающие факторы — пространство, питание, микробы — отступили, стали менее весомыми, утратили непосредственное влияние на демографическое развитие. Определяющие факторы, сильно ограниченные при традиционном типе воспроизводства, одержали победу. Больше свободы и осознанности в выборе, меньше места случайностям — но также, на другой чаше весов, больше ответственности, страхов и тревог.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Экономика

Из книги Славянская книга проклятий автора Бушков Александр

Экономика Наша интеллигенция-образованщина (проверено на личном опыте в многочисленных беседах-тестах) до сих пор считает главным признаком отставания допетровской России чисто внешний: долгополые охабни, рукава до пят, окладистые бороды, незнание иностранных языков.


Экономика

Из книги США: История страны автора Макинерни Дэниел

Экономика Вторая мировая война не только изменила мир за океаном, но и сильно повлияла на жизнь в Соединенных Штатах. Начать с того, что вооруженный конфликт покончил с депрессией. Экономический кризис был преодолен благодаря огромным, немыслимого размера федеральным


Экономика

Из книги История Великобритании автора Морган (ред.) Кеннет О.

Экономика Основной абрис английской экономики в 1086 г. ясно возникает из повторяющихся, лаконичных фраз «Книги Страшного Суда». Это была главным образом экономика аграрная. Свыше 90 % населения проживало в сельской местности и зарабатывало свой хлеб насущный и эль,


Мир-экономика

Из книги Рождение Европы автора Ле Гофф Жак

Мир-экономика XV век стал еще и временем большого прогресса в европейской экономике. Ее знаменитый исследователь Фернан Бродель, чтобы описать и объяснить происходящие процессы, ввел понятие «мир-экономика». Мир-экономика — это организованное пространство, в котором


Экономика

Из книги История России от древнейших времен до начала XX века автора Фроянов Игорь Яковлевич

Экономика Экономика восточных славян была комплексной: скотоводство и промыслы с доминированием земледелия. Земледелие носило экстенсивный характер и зависело от географических условий. На севере в лесной зоне господствовало подсечное земледелие (от деревьев и


ЭКОНОМИКА

Из книги Ирландия. История страны автора Невилл Питер

ЭКОНОМИКА Викинги оказали и положительное влияние на страну. Они реформировали ирландскую экономику, построили процветающие морские порты, такие как Дублин, Уэксфорд и Уотерфорд. В IX-XII веках Дублин стал одним из богатейших городов Западной Европы. Недавние раскопки


ЭКОНОМИКА

Из книги Ирландия. История страны автора Невилл Питер

ЭКОНОМИКА Жизнь в гэльской Ирландии во времена тюдоровских войн оставалась все еще примитивной. Например, одежда: жители гэльских районов носили грубые шерстяные плащи и холщовые рубашки. Еда тоже была простой. Выращивали злаки, ели в основном овес, пекли овсяные


Экономика

Из книги Ирландия. История страны автора Невилл Питер

Экономика Ирландский историк и экономист Л. М. Каллен доказал, что полная зависимость Ирландии от картофеля проявлялась и до голодных 1840-х годов. Он отметил, что всеобщий голод в Ирландии случился в 1740-1741 годах и охватил часть территории в 1817 году. Каллен обратил внимание


Экономика

Из книги Украина: история автора Субтельный Орест

Экономика Основным источником существования населения Гетманщины продолжало оставаться сельское хозяйство. Торговля и мануфактуры оставались неразвитыми — даже по сравнению с соседними землями России. Российские цари поступали точно так же, как и абсолютные монархи


Экономика

Из книги Демографическая история Европы автора Ливи Баччи Массимо

Экономика С 1914 г. до начала 1990-х гг. Европа, несмотря на две мировые войны и крупные политические потрясения, претерпела удивительные экономические трансформации. За исключением стран, живших большую часть этого периода при социалистическом режиме, доход европейцев pro


ЭКОНОМИКА

Из книги Древняя Персия автора Гюиз Филип

ЭКОНОМИКА В течение всей иранской доисламской истории сельское хозяйство было важнейшим занятием населения, благодаря которому пополнялась казна империй. После появления на плато иранские кочевники постепенно оставили пастушество и все больше переходили к занятю


Экономика

Из книги Россия в 1917-2000 гг. Книга для всех, интересующихся отечественной историей автора Яров Сергей Викторович

Экономика


Экономика

Из книги Россия в 1917-2000 гг. Книга для всех, интересующихся отечественной историей автора Яров Сергей Викторович

Экономика 1. Экономические системы 1.1. Первый этап экономической перестройки (1985–1986 гг.) Первый этап «горбачевских» экономических реформ не отличался ни быстротой, ни впечатляющими переменами. Новая политика инвестиций и структурная перестройка народного хозяйства


Экономика

Из книги Россия в 1917-2000 гг. Книга для всех, интересующихся отечественной историей автора Яров Сергей Викторович

Экономика


Экономика

Из книги Россия: народ и империя, 1552–1917 автора Хоскинг Джеффри

Экономика Подъем производительности российской экономики был одним из главных мотивов, предопределивших отмену крепостного права. Однако экономические результаты этой меры всегда составляли предмет бурных дебатов. На Западе в последние годы доминировали две основные


Экономика

Из книги Российская империя в сравнительной перспективе автора История Коллектив авторов --

Экономика