8. НОВАЯ ЖИЗНЬ

У нее на редкость красивое лицо, живые, смеющиеся глаза, великолепная осанка, к тому же она умна, набожна, мудра, весела, приятна и дружелюбна в обращении.

Феррарский хронист Бернардино Дзамботти описывает прибытие Лукреции в Феррару 2 февраля 1502 г. 

Феррара расположена на севере Италии, в долине реки По, окаймленной реками и болотами. Климат здесь не очень отличался от Рима, находившегося южнее на двести миль. Осенью улицы раскисали от сильных дождей. Зимой над разделившими город каналами поднимались туманы. Ярко раскрашенные фортификационные сооружения и золоченые башни делали Феррару похожей на средневековую миниатюру. 2 февраля 1503 года, в день, назначенный для торжественного въезда Лукреции в город, который должен стать ее домом до конца жизни, Феррара нарядно играла всеми цветами радуги.

Приезд невесты, будущей герцогини Феррары, готовили несколько месяцев: нужно было поразить великолепием герцогов д'Эсте не только Лукрецию и ее свиту, но также и послов всех стран, да и самих горожан. Лукреция въехала по мосту, перекинутому через По, в ворота Кастель Твдалдо, где ее поджидали ученые из университета Феррары, чтобы поднять над нею балдахин из белого шелка. Она сидела на великолепном коне, покрытом попоной из золотой парчи, с позолоченной упряжью. Сопровождали ее восемь пеших придворных Альфонсо, и это было весьма кстати, ибо через несколько минут лошадь, испугавшись выстрела, сбросила Лукрецию. Придворные помогли ей. и она, смеясь, пересела на мула, которого заблаговременно приготовил Эрколе д'Эсте. Рядом верхом следовал посол французского короля, в знак того, что брак свершается с монаршего благословения.

По улицам города неспешно текла нарядная свадебная процессия, возглавляли ее семьдесят пять конных стрелков Альфонсо в красно-белых ливреях и в беретах с белым плюмажем на французский манер. За ними следовали восемьдесят трубачей и двадцать четыре музыканта, игравших на деревянных духовых инструментах, затем свита герцогини Урбино в нарядах из черного атласа и бархата. Альфонсо с шурином, Аннибале Бентивольо, замыкали эту группу. Альфонсо ехал на большом гнедом коне, украшенном алым бархатом и золотыми пластинами. На самом герцоге была туника из серого бархата, расшитая пластинками из чеканного золота, на голове черный бархатный берет с белым пером и золотыми украшениями, на ногах короткие сапоги из мягкой серой кожи неродившихся телят. За этой группой следовал кортеж Лукреции: десять испанских воинов, вооруженных аркебузами, ослепительно сияли золотой парчой, черный бархат тоже был выше всяких похвал. За воинами шли пятеро епископов, феррарские аристократы и придворные вместе с итальянскими послами. Лукреция ехала позади, затем — бок о бок — Эрколе и герцогиня Урбино, далее Иеронима Борджиа и Адриана де Мила. Следом в двадцати повозках, украшенных золотой парчой и белым шелком, с впряженными в них белыми лошадьми, проследовали знатные дамы и девицы Феррары и Болоньи. Эрколе пригласил их в качестве подружек невесты.

Сама Лукреция была ослепительна. Ее наряд подробно описала Изабелла в одном из ежедневных писем мужу, Франческо Гонзага. Новоявленная герцогиня предстала жителям Феррары в платье с длинными — по французской моде — рукавами. Оно было оторочено горностаем и отделано чередующимися лентами из золотого и фиолетового атласа. В прорези накидки из золотой парчи виднелась подкладка из горностая. Сердце Изабеллы горестно сжалось, когда на шее Лукреции она увидела колье из бриллиантов и рубинов. Украшение принадлежало некогда ее матери, герцогине Элеоноре. Голову Лукреции венчала диадема, та, что послал ей в Рим Эрколе. Эта семейная драгоценность сверкала рубинами, бриллиантами, сапфирами, оттененными очень крупными жемчужинами. По свидетельству Бернардино Дзамботти, «ювелиры оценили стоимость диадемы в 30 тысяч дукатов». Поразил Бернардино и обоз, насчитывавший семьдесят двух мулов. Животных нарядили в двухцветные попоны из желтого и багрового атласа (фамильные цвета Лукреции). Мулы тащили на себе ее богатое приданое, оценивавшееся по меньшей мере в 200 тысяч дукатов, и это не считая 100 тысяч дукатов наличными. Большое впечатление на Дзамботти произвела и внешность невесты (по его мнению, ей было года двадцать четыре, хотя на самом деле Лукреции исполнилось лишь двадцать два). Поскольку и другие авторы прибавляли ей года, Лукреция, должно быть, выглядела старше, чем на самом деле. «У нее, — писал он, — на редкость красивое лицо, живые, смеющиеся глаза, великолепная осанка, к тому же она умна, набожна, мудра, весела, приятна и дружелюбна в обращении». По его словам, людям она нравилась и они надеялись на помощь и благоволение правительницы, рассчитывали, что городу герцогиня принесет большую пользу, тем более что за ней стоит авторитет понтифика, а он «любит свою дочь больше всего на свете, и он продемонстрировал это приданым и замками (Ченто и Пьеве), которые уступил дону Альфонсо». По окончании трудного путешествия в Феррару Лукреция получила от семьи Эсте дорогостоящие ювелирные украшения и зеркало в серебряной с золотом раме со вставками рубинов и бриллиантов.

По петляющим улицам, мимо возвышений, где стояли горожане и воздавали хвалу Лукреции и папе, процессия приблизилась к площади с собором и палаццо дель Корте. В то же мгновение с двух башен спустились по веревкам два акробата и, к великому изумлению толпы, одновременно оказались у дверей собора. Возле дворца Лукреция спешилась, и стрелки Эрколе и Альфонсо принялись сражаться за мула и балдахин невесты. Победу в этом поединке одержали стрелки жениха. На верхней ступени мраморной лестницы (которая сохранилась до сих пор) Лукрецию встретила Изабелла. Вместе с маркизой новобрачную поджидали: Лукреция Бентивольо, трое внебрачных детей Сиджизмондо д'Эсте, брата Эрколе, в том числе графиня Диана Контрари, и другие придворные дамы. Все вошли в Большой зал, украшенный драгоценным шелком, золотыми и серебряными шпалерами. Вход в зал с обеих сторон охраняли гигантские статуи с булавами в каменных руках. 1Ъсти проследовали в апартаменты Эрколе. Покои эти специально приготовили для новобрачных, в то время как Эрколе переехал в недавно отделанные комнаты замка.

Очень скоро Лукрецию с Альфонсо оставили впервые наедине. Каким бы насильственным ни казался поначалу этот брак, Альфонсо Лукреция пришлась по вкусу, и в ту ночь, согласно письму Изабеллы ее супругу Франческо Гонзага. новобрачный трижды за ночь проявил супружеский пыл. С тех пор Альфонсо каждую ночь исправно приходил в спальню к молодой жене. Неизвестно, сказались его чувства к жене на прежних привычках, очень может быть, что он по-прежнему днем развлекался с простыми гуляками и простолюдинками в таверне, но ночные подвиги Альфонсо обрадовали отца Лукреции. Бельтрандо Костабили, феррарский посол в Риме, сообщил: «Папа слышал, что дон Альфонсо развлекается на стороне, однако Его Святейшество утверждает, что тот поступает правильно».

Эрколе также в свою очередь известил папу, что Альфонсо и Лукреция «доставляют друг другу удовольствие», впрочем, это отнюдь не означало, что между ними возникла любовь. Брак был делом государственным, один из супругов принял его с восторгом, а другой — неохотно. Лукреции не нравились грубые манеры Альфонсо, была не по душе его скрытность, зато она рассчитывала удовлетворить свои амбиции и вознамерилась сделать успешную карьеру в качестве герцогини Феррары. Для укрепления положения Лукреция призвала все свое обаяние и такт. Она сумела одержать победу над мужской половиной Эсте и даже сделала попытку завоевать Изабеллу, однако здесь ее встретил вежливый, хорошо скрытый отпор. Изабелла считала, что гордость семьи уязвлена: в их гнездо попал молодой кукушонок. Ей было горько сознавать, что место матери заняла особа с таким прошлым. В канцелярии Эсте у Изабеллы был собственный шпион, Бернардино ди Проспери, преданный ей человек. Он сообщал ей новости о действиях Лукреции ежедневно. Сохранилось несколько тысяч этих писем, и современные историки считают их лучшим источником сведений о жизни Лукреции в Ферраре.

Письма Изабеллы мужу описывают празднества, продолжившиеся после свадьбы, и в словах ее заметна горечь. Она не скрывает: феррарские карнавалы ее не развеселили. После брачной ночи не устраивали традиционных хвастливых представлений, придворные не будили молодых рискованными шутками. Как ни старайся, а невесту, только что утратившую девственность, не изобразишь, — решили Эсте. По разным свидетельствам, Лукреция «утомилась после ночных развлечений с мужем», из покоев своих не выходила, пока наконец Изабелла не зашла за ней после обеда со своими дамами и не увела танцевать в Большой зал. Лукреция, Изабелла, герцогиня Урбано, а также римские и феррарские дамы уселись на возвышении, украшенном коврами и драгоценными тканями. Позже в письме супругу Изабелла пожаловалась, что в зале слишком много народу, так что и танцевать было почти невозможно. После двух танцев Эрколе вывел 110 актеров, одетых в классические костюмы, играть комедии Плавта. Все присутствующие перешли по крытому коридору в более просторный Дворец правосудия (палаццо делла Раджоне). На сцене уже стояли декорации: раскрашенные деревянные дома и замки. Зрители расселись на установленных рядами креслах. Первая комедия, «Эпидик», всегда считалась посредственной, вскользь заметила мужу Изабелла, а затем сообщила много подробностей: рассказала о постановке военных сцен, об артистах, представлявших солдат и арабов. Описывать постоянно меняющиеся наряды Лукреции не хватит времени, — съязвила она. Тут же Изабелла пожаловалась на орудовавших во дворце карманников, один вор прятался под кроватью в палаццо Скифаноя: у посла Чезаре он украл дорогую золотую цепь, за что на следующий день был повешен в назидание прочим преступникам.

Озлобленный тон и пренебрежительное отношение к Лукреции и ее окружению заметен во всех письмах Изабеллы. Маркиза Котронская настолько переусердствовала в своем низкопоклонстве, что в письме к Франческо Гонзага изобразила звездой праздника его жену. «В день приезда Лукреции, — писала она, — Изабелла превзошла всех своей красотой, элегантностью и грацией». По ее словам, это было так очевидно, что Лукреции следовало бы ходить в сопровождении зажженных канделябров. «В ночь бала, — продолжила она, — как только блистательная супруга Ваша появилась в зале, все взгляды следовали за ней, куда бы она ни шла. Ее можно было уподобить солнцу, а присутствовавших на бале дам — звездам. Сияние солнца с неизбежностью затмевало лучи звезд… Во время вечера два изящно наряженных — благодаря маркизе [Изабелле] — актера громогласно восхищались ее королевской статью. На самом деле за проведение самих празднеств всем следует благодарить отличную патронессу и супругу Вашего Сиятельства…»

Изабелла приходила в ярость, оттого что Лукреция слишком поздно встает и долго занимается своим туалетом. Она жаловалась Франческо:

Вчера всем нам пришлось оставаться в своих комнатах до двадцати трех часов, потому что донне Лукреции никак не подняться и не привести себя в порядок… ведь по пятницам танцы не устраивают. В двадцать три часа началась комедия Вакхиды. Оказалась она затянутой и скучной, да и интермеццо были неинтересны. За это время не раз пожалела, что я не в Мантуе. Кажется, с тех пор прошло тысячелетие. Так хочется поскорее вернуться, повидать маленького сына, выбраться из этого постылого места. Ваше Сиятельство не должны завидовать мне из-за того, что я здесь, на этой свадьбе. Здесь веет таким холодом, что я, напротив, завидую всем тем, кто остался в Мантуе.

Эти слова она повторила и в написанной в тот же день записке деверю. Сиджизмондо Гонзага.

Изабелла не упускала случая отпустить Лукреции сомнительную похвалу. Писать собственноручно у нее не было времени, потому что — как сообщила она мужу — целый день ее не покидали братья и придворные молодые люди. Дело в том, что они не могли видеть Лукрецию, которая спускалась в зал слишком поздно. «Встречаемся мы в пятом часу вечера, а в семь и в восемь идем спать. Только представьте, каково мне здесь, и пожалейте меня». Дабы подчеркнуть свое превосходство в сравнении с поведением молодой золовки, она приписала гордый постскриптум:

«Не удержусь и скажу, что лично я встаю и одеваюсь раньше всех в доме».

Ключевое слово следующего ее отчета — «холодность»: «Суббота прошла под знаком холодности: новобрачная не появлялась. Целый день провела она в своих апартаментах — мыла волосы и писала письма…» К этому греху Изабелла прибавила еще один: золовка вечером, без свидетелей, передала Эрколе папское распоряжение, отменяющее налог. Впрочем, Изабелла с Елизаветой нашли, чем себя занять: ездили по городу вместе с Ферранте, Джулио и Никколо да Корреджо, а вернувшись, развлекали французского посла, приехавшего к ним пообедать. После обеда дамы, «несколько французов и испанцев» танцевали «танец со шляпами», и наконец, по требованию всех присутствующих, — так написано в письме — Изабелла пела, аккомпанируя себе на лютне. В воскресенье в соборе папский легат преподнес Альфонсо меч и берет, благословленные папой. В тот вечер Изабелла с Елизаветой и с братьями Эсте увлекли Лукрецию в бальный зал и танцевали там два часа. С одной из придворных дам Лукреция исполнила французский танец («очень благородно», как вынуждена была признать сама Изабелла). Затем представили еще одну комедию, «Хвастливый воин», и интермеццо.

На следующий день Лукреция и ее свита наблюдали с дворцового балкона за рыцарским турниром. На площади сражались мантуанский и болонский рыцари. Во время поединка лошадь болонца была убита. По мнению Изабеллы, мантуанец одержал победу. Он восклицал: “Turco! Turco!” — боевой клич Гонзага. За кровожадным представлением последовала еще одна комедия, «Ослы», и мантуанское сочинение знаменитого певца и композитора Тромбончино, который на следующий день снова исполнил интермеццо к комедии «Касина» и спел в честь новобрачных. Затем играли шесть виол, среди музыкантов был сам Альфонсо. В то утро, 6 февраля. Эрколе, по словам Изабеллы, подарил Лукреции «все оставшиеся в наличности драгоценности», включавшие в себя бриллианты, рубины, бирюзу и жемчуг, в оправах из золота или вставленные в корону. Следом за Эрколе и послы преподнесли ей свадебные подарки — отрезы дорогих тканей, алый венецианский бархат, флорентийскую гофрированную золотую парчу и две сиенские серебряные вазы.

Комедию «Касина» Изабелла заклеймила: «пьеса непристойная и безнравственная», впрочем, игра Альфонсо и Джулио ей понравилась (братья принимали участие почти во всех интермеццо). В целом праздники маркизе наскучили, и она старалась держаться в тени. Франческо она написала: «Я более чем уверена: от писем моих Вы получаете больше удовольствия, нежели я от самих празднеств. Нигде еще мне не было так скучно, как здесь…»В субботу в сопровождении Елизаветы Изабелла д'Эсте уедет в Мантую. На следующий день отправятся в путь и все послы. Останутся лишь римские дамы, прибывшие вместе с Лукрецией, потому что им так повелел понтифик. Возможно, — подумала Изабелла, — их отправят во Францию за женой Чезаре, Шарлоттой д'Альбре. (Шарлотта, в отличие от брата, кардинала Жана д'Альбре, так и не приехала. Он, «будучи молодым, очень увлекался танцами»). «Как это понравится моему отцу. Вы, Ваше Сиятельство, можете себе вообразить», — добавила она саркастически. Секретарь Гонзага, Бенедетто Капилупо, был намеренно ироничен, когда сравнивал стиль и грацию, с которой Изабелла и Елизавета отвечали на официальные приветствия венецианских послов, с манерами Лукреции. Изабелла отвечала на речи послов «так красноречиво и разумно, что ей позавидовал бы профессиональный оратор», — написал он Франческо. Что же касается Лукреции, то «хотя опыта обращения с мужчинами у нее было побольше, чем у Вашей жены или сестры, но сравнения с вышеупомянутыми дамами она явно не выдерживает…»

Начался Великий пост, праздники закончились, и неизвестно было, чем себя занять. Неразлучные Изабелла и Елизавета прогуливались по улицам Феррары, прежде чем отправиться на обед к Лукреции, в апартаменты покойной герцогини Элеоноры. Теперь там новые хозяева — невестка и Альфонсо. По обыкновению. Изабелла жаловалась на медлительность Лукреции: подумать только, двадцать три часа, а она лишь сейчас закончила одеваться. 11 февраля Эрколе оказал Лукреции великую честь: взял ее и Изабеллу к своей любимой монахине, сестре Люсии. Изабелла писала об этом: «Она лежала на постели в трансе из-за сильного волнения, которое испытала накануне, и никого не узнавала, даже собственных родственников из Витербо. Поразительный случай!».

Прошло несколько дней. Эрколе поистине был очарован своей невесткой, а главное, тем, что она разделяла его интерес к монахиням. Свекор лично зашел за ней и снова пригласил посетить сестру Люсию, ибо там ожидало их еще одно событие: приехала монахиня из базилики Святого Петра. Что бы там ни думала его дочь со своими придворными дамами, невесткой своей Эрколе был доволен, о чем и написал Александру:

Еще до приезда достопочтенной герцогини, общей дочери нашей, твердым намерением моим было обласкать и почтить ее, как это и подобает свекру Теперь, когда Ее Светлость уже здесь, Лукреция столь сильно восхитила меня своими добродетелями, что я лишь укрепился в добром и почтительном к ней отношении. В собственноручно написанной Вашим Святейшеством записке сквозит отеческое беспокойство, и это располагает меня к Лукреции еще сильнее. Прошу Ваше Святейшество не волноваться, потому что отныне и навсегда я буду относиться к высокочтимой герцогине как к самому дорогому существу на свете.

Лукреция, чью замкнутость и склонность к уединению отметили послы, сопровождавшие ее в Феррару, часто по разным причинам не выходила из своих апартаментов в Кастелло. Она знала, что за ней наблюдают, шпионят и сравнивают с представительницами рода Эсте, не столько с Изабеллой, сколько с ее предшественницей, герцогиней Элеонорой. Некрасивая, но умная Элеонора отлично управлялась с делами и пользовалась большим авторитетом: все восхищались ее способностями и благочестием. Даже после смерти была она идеалом, к которому следовало стремиться Лукреции. Привыкнув к интригам и уловкам при дворе Борджиа в Риме, где за каждым ее шагом наблюдали шпионы, Лукреция знала, что действовать ей нужно крайне осторожно и никому не доверять. Вот и здесь на нее многие смотрели с подозрением и враждебностью: слишком хорошо была им известна репутация Борджиа. Бернардино ди Проспери докладывал Изабелле, что Лукреции нанесли визит жена венецианского представителя и некоторые другие аристократки, впрочем, «их было немного». Мадонна Леонора, графиня Мирандола, пришла к ней в дом, однако Лукреция ее не приняла. По слухам, графиня вернулась крайне возмущенной. Впервые Проспери разговаривал с Лукрецией 18 февраля. Она оказалась столь милой и разумной, что превзошла все ранее услышанные им благоприятные отзывы. По свидетельству мадонны Теодоры, важной придворной дамы, Лукреция «в высшей степени добра и очень терпима к тем, кто ее обслуживает». «И думаю, — добавляет Проспери, — что когда она получше разберется в здешней обстановке, то почувствует себя у нас, как дома».

Для Лукреции это было трудное время. Ее прислугу Эрколе распустил и заменил феррарцами по своему выбору. Как ни старался Проспери ради Изабеллы выяснить, что же происходит, ничего у него не получалось. Он думал, что они ожидают указаний от Александра VI, но тем временем многие уехали, а другие готовились к отъезду. В комнату с балконом к Лукреции приходило несколько благородных дам, но очень мало мужчин, — докладывал Проспери Изабелле. Неделю спустя он сообщил, что уехали Иеронима Борджиа, красавица Катерина с двумя певицами и большая часть испанских слуг. Адриана де Мила, Анджела Борджиа и неаполитанки, сестры с матерью, остались с Лукрецией.

Трудности, испытываемые Лукрецией, компенсировались безоблачностью ее взаимоотношений с Альфонсо и Эрколе. Альфонсо взял ее с собой в находившееся неподалеку от замка огромное охотничье угодье с озером. Специально обученных соколов и pardi (леопардов, возможно, гепардов) натравливали на зайцев, а на волка охотились гончие. Охота прошла успешно. По возвращении Эрколе сам вышел к воротам и сопроводил Лукрецию к замку. На следующий день он вместе с невесткой отправился в повозке на встречу с монахинями любимого им монастыря Корпус Домини, а на другой день, опять же вместе, они присутствовали на мессе в Сан Видо. «Знаменательная вещь — явное расположение и уважение, которое он ей оказывает», — прокомментировал эти события Проспери. Еще важнее то, что Альфонсо каждую ночь наведывался к жене, а также старался угодить ей и порадовать. «Вчера он украсил Zardino del bagno [купальню]. Там она и трапезничает, и моет волосы, а [его фаворит] Бароне, тот, что неразлучен с Его Светлостью и ест с ним за одним столом, провожал ее к замку».

Имеются сведения о комнатах и саде, принадлежавших ранее Элеоноре, а позднее — Альфонсо. Джованни Сабадино дельи Ариенти, болонский писатель и ученый, который подарил Эрколе прекрасную рукопись, описывающую свадьбу Альфонсо и Лукреции, оставил очаровательное описание этого сада. У Лукреции там было несколько купален и банных помещений, отделанных мрамором: мраморные скамейки и мраморные ступени, ведущие в бассейн, чашу бассейна для большего комфорта устилали льняной тканью. Купание, как и наведение красоты, было светским занятием. Лукреция вместе с придворными дамами проводила долгие часы либо в воде, либо за разговорами в теплой комнате (обогревалось помещение печью). Кроме воды из подземных городских источников, ей доставляли бочонки с целебной грязью и водой из Абано и Сан Бартоломео, что возле Падуи. В самом саду, окруженном живой изгородью, росли фруктовые деревья и кустарник. Центральный павильон венчала позолоченная статуя Геркулеса. Свинцовая крыша здания покоилась на шестнадцати белоснежных мраморных колоннах, а пол был сделан из цветного мрамора. Из пастей позолоченных львов в мраморную чашу изливалась вода. Четыре ведущие от бассейна дорожки были вымощены керамической плиткой. Ивы с обвившими их ветви розами укрывали дорожки от знойных солнечных лучей. В саду росли не только фруктовые деревья, но и высокие кипарисы, и кусты жасмина. По стенам вился вырвавшийся из зарослей розмарина виноград. В цветниках цвели лилии, фиалки, гвоздика и белая бирючина, а огородник ухаживал за зеленью и овощами. В пруду разводили рыбу. Летом выставляли на белую мраморную лоджию столы, украшали их цветами, там и обедали. В ту зиму Лукреция занимала комнаты, которые оформили специально для нее. Находились они в башне Торре Маркезана, а одна из комнат Альфонсо помещалась в башне Сан Паоло. Лукреция чувствовала себя в своих покоях как дома. Стены украшали медальоны с гербами папы, Чезаре и короля Франции, а лазурный потолок — гербы Альфонсо и Лукреции.

Мария Беллончи, биограф Лукреции, полагает, что даже в такой роскошной обстановке ее героиня тосковала и была недовольна из-за того, что многих из ее окружения вынудили уехать. Факт этот вызывает сомнение, ибо в те времена такова была традиция: местные слуги и придворные заменяли сопровождение невесты. Самые необходимые слуги Лукреции и, что еще важнее, придворные дамы, остались при ней, включая Анджелу Борджиа, любимую Никколу, обожаемую ею негритянку Катеринеллу, Елизавету Сиенскую и некоторых других, приехавших с ней из Рима. Судя по записям расходов на одежду, оставались они с ней и в 1507 году, хотя Дзамботти насчитывает не менее двенадцати женщин — дам и служанок, — оставшихся в Ферраре. Из мужской половины ее римских слуг при ней было не менее двадцати человек. Можно выделить таких важных людей, как ее секретарь, мессер Христофор; капеллан, епископ Орты; Винченцо Джордано, занимавшийся ее гардеробом; Санчо, стюард, распорядитель застолья; такие работники, как кладовщик, главный конюх, портной и повар. Среди мужчин, которых послал ей в услужение Эрколе, были два придворных, Якопо Бендедео, бывший при ней сенешалем, а также повара, врачи, счетовод, швейцары и прочие. В служанки ей отрядили шесть феррарских женщин, а также двенадцать девушек — донзелл, — не старше восемнадцати лет. В их число входили дочери местных аристократов, торговцев и ремесленников. В списке значилась «дочь ювелира, некогда еврея», и Виоланта, также «некогда еврейка». Двор Лукреции должен был стать школой для этих девочек. Донзелл учили рукоделию, танцам, манерам и Христовым заповедям. Лукреция подыскивала им мужей, упиравшихся женихов частенько разыскивала и за городскими пределами. Всего Лукрецию обслуживали 120 человек.

Проспери, который, конечно же, изначально настроен был не в пользу Лукреции, постепенно начал испытывать к ней симпатию. Он, например, отрицал, что она устроила скандал из-за того, что у нее отняли прислугу. Так он Изабелле и написал: «Насколько я понимаю. Ее Светлость высказывается [относительно этого] в высшей степени сдержанно. Ни разу не выказала она недовольства и даже сказала, что рада тому, что некоторые ее люди остались, а что касается остальных, то ничего она так не желает, как угодить герцогу и своему мужу. Все ее поведение говорит о доброте и благоразумии. Возможно, благодаря таким манерам многие ее люди остались при ней». Женственная и умная Лукреция прекрасно понимала, как добиться своей цели: она использовала природное очарование и в конфронтацию не вступала.

Зато между Александром и Эрколе шли яростные споры из-за размера ежегодной ренты Лукреции. Как и раньше, в трудные времена. Лукреция под предлогом Страстной недели поспешила в монастырь Корпус Домини, а Альфонсо отправился в Чертозу. Александр VI из Рима даровал Лукреции и ее двору отсрочки по долгам, а в адрес Эрколе слал гневные письма. Проспери сообщил, что рента Лукреции будет, вероятно, равняться 10 тысячам дукатов в год. Этими деньгами должны были возместить расходы на одежду, пропитание и жалование слуг. Александр требовал 12 тысяч дукатов, а Эрколе, начав с суммы в восемь тысяч, уперся на десяти, аргументируя это тем, что ему нужно думать и о дочери. Изабелле.

В конце марта пошли слухи, что Лукреция беременна. Подтверждением этому стал ее плохой аппетит: «Она почти ничего не ест и по этой причине редко трапезничает на людях, редко выходит из дома, хотя родственники, а также люди из благородных семей наносят ей визиты», — докладывал Проспери маркизе 2 апреля. Зато остроты шута Фертеллы, евшего с нею за одним столом, Лукреция находила чрезвычайно забавными. Иногда она принимала приглашения на обед, например, от состоятельного Рицо дель Тартюфо или деверя Ферранте д'Эсте. Она и сама дала обед в честь Эрколе, продемонстрировав при этом великолепный серебряный сервиз. Лукреция наблюдала также крестный ход, который специально отклонился от обычного маршрута и прошел под ее окнами; присутствовала на традиционных гонках в день Святого Георгия, но чувствовала себя, однако, неважно, и из осторожности Эрколе папу о ее беременности не извещал вплоть до 21 апреля.

Эрколе приказал Альфонсо ехать к королю Франции, чтобы принять подарок — графство Котиньола, пожалованное Людовиком семейству Эсте, решившемуся породниться с Борджиа. 3 мая, в сопровождении брата Сиджизмондо. он отправился в путь. Лукреция также покинула Феррару и отправилась в Бельригуардо, великолепную виллу Эсте, которая стала для нее одним из любимых пристанищ. 4 мая, на следующий день после прибытия, она написала Эрколе, что вилла оказалась «намного прекраснее, чем я могла ее представить…» Бельригуардо славилось на всю Италию и располагалось в восьми милях к юго-востоку от Феррары. Сегодня от него мало что осталось. Поместье было большое и, по словам Сабадино. обошлось Эрколе в «гору золота». Там имелась конюшня на пятьсот лошадей, подземные ходы, величественные залы, мраморные лоджии, окруженные живой изгородью сады и церковь, расписанная знаменитым Козимо Тура[35]. Длинную анфиладу просторных залов украшали фрески, со стен смотрели портреты мыслителей, далее можно было видеть портреты Эрколе и его придворных, их родовые гербы, следующий зал демонстрировал успехи Эрколе, и это помещение начала 90-х годов XV века можно уподобить современным справочникам «Кто есть кто». В соседнем зале Эрколе был представлен кавалером ордена Подвязки в окружении придворных. Самым знаменитым был зал Психеи с огромными фресками на сюжеты древнеримских мифов. «Какой же там дивный broilo [сад с растениями в кадках], в каком безупречном порядке содержатся фруктовые деревья, и этот огромный парк, окруженный высокими красивыми стенами — белые парапеты, красные бойницы, а какой чудный дворец, ажурные решетки на окнах… думаю, обойти его весь — расстояние будет поболее мили!» — захлебывался в восторге Сабадино.

Лукрецию в Бельригуардо сопровождал Ферранте, ленивый, но забавный молодой человек. Ей он очень нравился — «как мы смеялись над Вашими письмами», — писала она ему позднее. Получала она и регулярные послания от Сиджизмондо: тот докладывал об их с Альфонсо путешествии во Францию (сам Альфонсо писать не любил). Лукреция, отвечая, благодарила его и извинялась, что способна написать ему собственноручно лишь постскриптум — «причина — моя беременность».

Несмотря на дружелюбные и бодрые письма, Лукреция чувствовала себя все хуже. Впрочем, в душе она испытывала облегчение, оттого что уехала из Феррары, от постоянно шпионивших придворных вроде Проспери, который, кстати, ее поездку не одобрял. «Она не покинула Бельригуардо, — сообщил он Изабелле в письме от 9 мая, — и с большим удовольствием там осталась». Еще того хуже: ей, кажется, нравилось проводить время с такими приятельницами, как Анджела Борджиа. Анджела до поры не выходила из своих комнат, ссылаясь на болезнь, а вот с Лукрецией, своей патронессой (lapatrona), тут же отправилась в путь. Лукреция, похоже, «радуется жизни только с нею и другими испанскими дамами, которых привезла с собой. Насколько я слышал, недавно мессер Никколо [Никколо Корреджо] хотел повидаться с ней, но ему сказали, что она спит. Он так и ушел ни с чем. Если это так, то оставляю Вашему Сиятельству думать, что бы это значило». Комментарии Проспери о поведении lapatrona становятся все более критическими:

Чтобы Вы, Ваше Сиятельство, разобрались в происходящих у нас событиях и в разнице между одной patrona [герцогиней Элеонорой] и другой [Лукрецией], докладываю: во вторник, около двадцати двух часов. Его Светлость, Ваш отец, выехал верхом вместе с большой компанией придворных и стрелками к мосту Святого Георгия встретить мадонну. Она же по пути из Бельригуардо остановилась в Когомаро и преспокойно отобедала у Антонио Гварнери… так что у моста она появилась в двадцать четыре часа. Ваш отец, встретив мадонну, препроводил ее в апартаменты дона Альфонсо, где в настоящий момент она и находится. После вечерни он зашел за ней, и они отправились вместе к сестре Люсии. Вот, Ваше Сиятельство, и подумайте, в каком мы все сейчас положении…

Эрколе и мужская половина семьи Эсте, в отличие от Изабеллы, были очарованы Лукрецией. Первоначальные попытки Лукреции установить дружеские взаимоотношения с суровой золовкой, которая, как было ей известно, оказывала серьезное влияние на братьев, наткнулись на глухую стену. В письме к невестке с обращением «госпожа Лукреция Борджиа» — явно избегая называть ее именем Эсте, — Изабелла сообщила, что она благополучно вернулась в Мантую, и известила Лукрецию о «выздоровлении» Франческо Гонзага (тот, не желая ехать на свадьбу, в качестве оправдания своего отсутствия выдвинул плохое самочувствие). Письмо Изабеллы было вежливым и даже грациозным, но отстраненным. Совсем не так написала она в тот же день кузине Лукреции, Иерониме Борджиа. В этом своем послании она заверила ее в «любви и дружбе, которые родились между ними», и выразила надежду, что Иеронима ей напишет: нельзя же, чтобы «наше взаимное расположение кануло в небытие». Лукреция ответила Изабелле благодарственным письмом и многозначительно подписалась: «Lucretia esten de borgia». В мае, все еще из Бельригуардо, она отправила Изабелле письмо, в котором отрекомендовала ей некоего «Джо Джакомо, скульптора», недавно приехавшего из Рима, и попросила золовку ему позировать, с тем чтобы он изваял ее бюст и подарил Лукреции.

Теперь же, по возвращении в Феррару, Лукреция, возможно, настроенная Александром, заняла более жесткую позицию. Беременная и больная, сознающая, что, возможно, подарит Эсте долгожданного наследника, Лукреция взбунтовалась. Отсюда и поздний ее приезд, когда Эрколе два часа дожидался ее у дороги. Привыкнув к интригам двора Борджиа, Лукреция хорошо знала, как следует вести игру, и одержала победу, не позволив отобрать у себя самых близких друзей. 26 мая Проспери, рассказывая о прибытии герцогини в Феррару, сообщил новость: четверо людей, «самых лучших», поставленных прислуживать Лукреции, попросили Эрколе позволения оставить службу. Он ответил, что им следует дождаться возвращения Альфонсо. «Произошло это, — писал Проспери. — оттого, что с ними дурно обращались. Привечает она только испанцев, и я подозреваю, что мало кто из наших людей [феррарцев] останется с ней: они не забыли прежнюю великую свою госпожу [герцогиню Элеонору], от которой видели только добро…»

Лукреции очень хотелось опять уехать из Феррары, в этот раз на виллу Эсте в Меделане, однако отъезд был отложен из-за опасной болезни любимой ею Анджелы Борджиа. Она осталась, перебравшись в другой дворец — палаццо Бельфьор на северо-восточной оконечности Феррары. Произошло это, возможно, из-за работ декораторов в ее апартаментах в Кастелло. Бельфьор использовался по большей части как летняя резиденция, там спасались от нездоровой жары и зловония центральной части Феррары. В настоящее время от этого здания остались лишь покосившиеся мраморные колонны, которые стояли когда-то на острове в Барко. Место это было описано болонским писателем Джованни Сабадино дельи Ариенти как «обиталище великолепной и удивительной красоты и самой прекрасной архитектуры, которую когда-либо создала инженерная мысль». Не осталось следов от центрального двора с лоджиями, расписанными фресками. Они изображали Альберто д'Эсте и его придворных во время охоты, празднества в полях, охотничьи домики. Другие залы также посвящены были охотничьим мотивам: тут и олени, и львы, и кабаны, и даже слон, которого, по всей видимости, привозили в Феррару. Самые главные фрески прославляли герцогиню Элеонору и ее придворных. Их художник запечатлел танцующими под пение труб и бой барабанов, за игрой в шахматы, во время пиршеств. Не забыли и официальное прибытие Элеоноры в Феррару в качестве невесты и свадебную церемонию.

В июне Лукреция все еще жила здесь, когда ее брат Чезаре снова в полной мере проявил свою натуру: совершил молниеносный налет на Урбино. Гвидобальдо был застигнут врасплох: он считал, что Чезаре в ста пятидесяти милях от него осаждает Камерино. Пришлось бежать, не дожидаясь, пока Чезаре вступит в Урбино. Произошло это утром 21 июня. Новость о захвате Урбино поразила сердце каждого итальянского правителя, не исключая Мантуи и Феррары. Ночью в сопровождении всего лишь четырех всадников Гвидобальдо примчался в Мантую, где все еще гостила его жена Елизавета. Остановку он сделал лишь у виллы Монастироло, чтобы посоветоваться с находившимся там Эрколе. Проспери написал Изабелле: «Печальная новость о достопочтенном герцоге Урбинском вызвала [здесь] такое изумление у каждого, что два дня прошло, прежде чем этому поверили, однако покорное принятие случившегося со стороны властей жителям очень не понравилось». Лукреция, по его свидетельству, расстроилась больше всех: она не забыла теплый прием и почести, которые ей оказал Гвидобальдо. Очень жалела она герцогиню. «Не верю, что она притворяется, — добавил он, — потому что за такой поступок на том свете отправят в ад; ее испанцы придерживаются того же мнения». В тот же день Изабелла написала своей невестке, Кьяре Гонзага. Она рассказала о том, как явился к ней Гвидобальдо «в одном камзоле», хорошо хоть спас свою жизнь. Нападение Чезаре она назвала «неслыханным и проклятым», сказала, что все «мы потрясены, ошеломлены и едва понимаем, где находимся».

Изабелла ударилась в панику: как бы и ей не разделить судьбу золовки. Тот факт, что она, хотя бы и ненадолго, предоставила укрытие семье герцога Урбинского, мог вызвать у Чезаре подозрения. Приезд посла Чезаре (Изабелла в письме назвала его «Франсезе», но, вероятно, то был Франческо Троке, доверенный человек Чезаре) напугал ее еще сильнее. Убежденная в том, что Троке шпион. Изабелла немедленно написала Франческо Гонзага (муж в то время уехал к французскому королю) и попросила, чтобы он прислал ей письмо с лестными словами о Чезаре, тогда она покажет его этому человеку. Гонзага, как обычно, не спешил с ответом, а потом написал таки письмо, которое Изабелла забраковала. Тогда она сочинила письмо сама и отправила мужу при условии, что он сохранит это в секрете. В этот раз в число подозрительных лиц наряду с Чезаре она включила и Лукрецию: «Надо, чтобы эти вещи не дошли до ушей герцога и герцогини, иначе они не поверят словам, которые я вставила в письмо, относительно нашей преданности Валентинуа».

Макиавелли, приехав в Урбино с флорентийской делегацией 24 июня, постарался сразу же переговорить с Чезаре. Двадцатипятилетний герой произвел на него сильное впечатление. Позднее он написал о нем в VII главе «Государя»: «Этот человек поистине великолепен и величествен: на войне любая великая цель для него мала. В погоне за славой и землями он не знает усталости, ему неведом страх. Он приезжает в одно место прежде, чем кто-либо узнает, что он уехал из другого. Солдаты его любят, и войско его собрано из лучших людей Италии. Все это делает его непобедимым и опасным, тем более что ему постоянно сопутствует удача».

Выпад Чезаре вызвал у Лукреции противоречивые чувства, так как и Эрколе, феррарцы и, конечно же, Гонзага, относились к ней самой с подозрением. Тем не менее можно не сомневаться, что в душе она гордилась успехами брата. Феррара могла не волноваться: Лукреция являлась гарантом безопасности города. С другой стороны, герцогиня чувствовала себя в изоляции. Она полагалась лишь на испанскую часть своего окружения. Альфонсо в это время был у французского короля, Эрколе тоже направлялся туда, а Лукреция тяжело переносила очередную беременность. Пошла вторая половина лета, а здоровье Лукреции все ухудшалось. В середине июля Феррару настигла эпидемия, и Лукреция, будучи ослаблена, заразилась. 11 июля Проспери доложил, что в субботу Лукрецию стошнило после того, как она немного поела. У нее началась лихорадка, и «вечером все очень о ней забеспокоились». Оповестили Эрколе и Альфонсо. «Да хранит ее Бог, поскольку не годится, чтобы умерла она именно сейчас». — цинично добавил корреспондент Изабеллы. 13 июля из Бельфьора Лукреция написала Эрколе, благодарила за письмо, которое прислал он ей из Пьяченцы по пути в Милан: «Если что и сможет дать мне быстрое облегчение от моего недомогания, так это Ваше дружелюбное письмо». Начиная с субботы она мучилась от лихорадки и чувствовала себя слишком плохо, чтобы сообщить ему о своей болезни, поэтому Эрколе проинформировал Джанлука Поцци (он всегда был рядом в надежде получить от ее отца кардинальскую шапку). Лукреция страдала от судорог, которые то приходили, то отступали. Альфонсо приехал утешить ее, а следом за ним — Сиджизмондо. 24 июля судороги и лихорадка не прекращались. Врачи делали все, чтобы помочь ей и спасти ребенка. Альфонсо спал в соседней комнате, и Лукрецию кормили в его присутствии. По дороге от французского короля к папе к ней заехал Франческо Троке. Александр прислал из Рима своего любимого врача, епископа Венозы, а из лагеря Чезаре прибыл Франческо Ремолинс, известный итальянцам как Ремолино.

Эрколе, папа и Чезаре приказали врачам не отходить от постели больной, и Лукреция надеялась скорее поправиться с их помощью. Александр, никогда не забывавший о своих интересах, воспользовался болезнью дочери и в переговорах с Эрколе вновь поднял вопрос о ренте. Он заявил, что болезнь случилась из-за недостаточного обеспечения, и потребовал поднять его с 10 до 12 тысяч дукатов. 20 июля Чезаре написал сестре письмо из Урбино и сообщил о неминуемой сдаче Камерино и всех его правителей. Правителями были Варани, свойственники Эсте. То, что он сообщил ей об этом, свидетельствует, что вряд ли Лукреция была так шокирована военными вылазками брата, как она это старалась показать.

Сиятельная синьора и дорогая сестра, знаю, в теперешнем Вашем состоянии не может быть лучше лекарства, чем новость, которую я Вам докладываю. Я только что получил известие: Камерино сдается. Мы верим, что, узнав эту новость. Вы быстро пойдете на поправку и немедленно известите нас об этом. Ваша болезнь мешает нам в полной мере ощутить радость победы. Просим Вас сообщить достопочтенному герцогу дону Альфонсо. Вашему мужу и нашему шурину, что из-за недостатка времени мы не смогли написать ему об этом.

Брат Вашей Светлости, любящий Вас более, чем самого себя.

Радостная новость, однако, не излечила Лукрецию: состояние ее в последующие дни ухудшилось. 31 июля Проспери сообщает, что она очень слаба, и врачи полагают, что оба — и сама она, и ребенок — погибнут. Она страдала от сильного носового кровотечения, после которого, казалось, наступило облегчение, причем до такой степени, что герцогиня выразила желание ехать в Бельригуардо. Врачи уклонились от советов по этому вопросу. Многие ее придворные дамы, по свидетельству Проспери, также были больны, а мадонна Цецарелла скончалась. 3 августа, когда к постели больной примчались Чезаре и Альфонсо, Лукреция почувствовала себя лучше и даже смогла, одевшись, принять их, лежа на кровати. Об этом три дня спустя она сообщила Эрколе. Переодевшись в костюм рыцаря Святого Иоанна, Чезаре вместе с тремя другими всадниками (в том числе с Троке и Ремолинсом) сделал большой крюк, чтобы увидеть любимую сестру, рискуя опоздать в Милан на тайную и очень важную встречу с Людовиком XII. Альфонсо прибыл вскоре после него, и, по словам Лукреции, все трое насладились «приятной двухчасовой беседой».

Улучшение состояния больной при виде брата и мужа продлилось недолго. Болезнь снова захватила ее: лихорадка и рвота продолжились, хотя бодрые письма Лукреции к свекру не содержали и намека на опасность ее положения. Многие ее врачи тоже заболели: серьезно захворал Франческо Кастелло, а Франческо Карри впоследствии скончался. К началу сентября Лукреция была серьезно больна, каждый день озноб и жар сменяли друг друга. Франческо Кастелло доложил Эрколе, что только роды облегчат ее состояние. Епископ Венозы писал в Рим об упадке духа герцогини и истерических явлениях. 3 и 4 сентября приступы болезни были столь сильными, что Кастелло мог уповать только на милость Бога. Вечером 5 сентября у нее начались судороги, корчившие в муках тело. Пронзительно вскрикнув, она родила мертвую семимесячную девочку. Началась родильная горячка, и врачи впали в отчаяние. Через два дня, на рассвете 7 сентября, неожиданно явился Чезаре: он вновь примчался из Милана как бешеный, в сопровождении шурина, кардинала д'Альбре и тринадцати всадников. В это же утро врачи приняли решение пустить Лукреции кровь. Чтобы хоть как-то отвлечь сестру, Чезаре держал ее ступню и шутил. Ему удалось рассмешить больную, однако ночью ей стало хуже. Кастелло не спал, боялся оставить ее, а утром Лукрецию причастили. Тем не менее утро прошло, и ей стало лучше. Измученный Кастелло, отвечая на расспросы Проспери, сказал: если все пойдет, как сейчас, то она выживет. Чезаре. ободренный надеждой на выздоровление обожаемой им сестры, исчез так же быстро и тайно, как и появился. Курьеры метались между Феррарой и Римом, принося свежие известия о Лукреции. 8 сентября в Риме Костабили сообщил, что Александр «с глубоким прискорбием услышал о рождении у дочери Лукреции мертвого ребенка, однако заключил, что горевал бы куда больше, если бы младенец был мальчиком». Сарацени, который также был на приеме у папы, добавил, что «он очень хвалил герцога Альфонсо за нежное отношение к дочери». Эрколе же, судя по письму, надиктованному Лукрецией 4 сентября, не прекращал давить на нее, с тем чтобы она похлопотала за его фаворита, Джан-луку Поцци, и понудила бы папу дать ему кардинальскую шапку. Тем не менее при известии о мертворожденном ребенке герцог кинулся к постели больной из Реджо, где на тот момент он совещался с Валентинуа.

Лукреция долга своего не исполнила: не подарила Эсте наследника, однако страдания ее на этом не закончились. 13 сентября болезнь вернулась, причем приступ был таким сильным, что, пощупав собственный пульс, Лукреция воскликнула: «Как хорошо, я умерла!» В завещание, которое она привезла с собой из Рима, Лукреция добавила пункт в пользу Родриго Бисельи. По Италии поползли слухи, что ее отравили. Предполагалось, что неудача Лукреции подарить Эсте наследника дала им шанс избавиться от ненавистных Борджиа. Такие разговоры были несправедливы: Альфонсо и Эрколе искренне беспокоились о здоровье Лукреции, Альфонсо даже поклялся, что если Лукреция останется жива, он пешком совершит паломничество к святилищу мадонны Лорето. Под конец он изменил свое намерение: и хотя и совершил паломничество, но не пешком, а более комфортно, на корабле, заручившись при этом разрешением Александра отступить от данной им клятвы. К началу октября Альфонсо уехал в Лорето, а Лукреция, оправившись от болезни, поселилась вместе с придворными дамами на три-четыре дня в монастыре Корпус Домини, подальше от любопытных глаз. Она хотела исполнить зарок, данный ею во время болезни, — носить только серую одежду.

Семья Лукреции достигла в это время вершины власти. К концу года Чезаре совершил еще один устрашающий поступок, названный его современниками «самым красивым обманом». Никто не знает, было ли Лукреции в разгар ее болезни летом 1502 года известно о планах Чезаре расширить и укрепить свое положение в Италии и о том, какими рискованными и опасными были эти планы. Со дня своего назначения гонфалоньером брат задумал забрать земли Церкви. К концу июня 1502 года в его руках была большая часть земель к северу от Кампании, принадлежавших ранее викариям. Камерино приготовилось сдаться, а Синигалию, городок на Адриатике, планировалось уничтожить. Все земли римских баронов в предместьях Рима, за исключением тех, что принадлежали семейству Орсини, бывших на тот момент его союзниками, отошли Борджиа. Внутри Папского государства пока только Болонья, Перуджа, Читта-дель-Кастелло были неподконтрольны Чезаре, а коли так — являлись очевидными мишенями. Молниеносная атака Чезаре на Урбино чудесным образом привела правителей этих городов (большинство служило капитанами в войске Чезаре) к мысли, что такая же судьба может постигнуть и их. Встретившись на Тразименском озере[36], вскоре после бегства Гвидобальдо, Вителлоццо Вителли из Читта-дель-Кастелло и Джанпаоло Бальони из Перуджи (оба капитаны Чезаре), произнесли высокие слова о «великом предательстве» [Урбино], совершенном герцогом [Чезаре], и о том, что они начали «распознавать его арабскую сущность».

И снова желание Людовика заполучить Неаполитанское королевство стало для Борджиа ключом, открывавшим двери к заветной цели. Весь июль и август папа открыто порицал Орсини и Вителлоццо Вителли, в то время как Чезаре, таинственный и неуловимый, занавесив от гнуса тонким шелком лицо, охотился с леопардами в лесных окрестностях Урбино. Франческо Троке изо всех сил убеждал Людовика не защищать Орсини и Бентивольо. В обмен на это Борджиа обещали королю помощь в неаполитанской кампании. Изабелла д'Эсте, куда более проницательный и хладнокровный политик, нежели ее супруг, уловила эти настроения и предупредила Франческо, чтобы тот вел себя осторожно:

Все считают, что Его Христианское Величество в хороших отношениях с Валентинуа, поэтому прошу Вас, будьте осторожны, не употребляйте слов, которые могут ему передать, ибо в наши дни мы не знаем, кому можно верить. Ходят разговоры… будто Вы, Ваше Сиятельство, произнесли резкие слова о Валентинуа перед всехристианнейшим королем и слугами папы. Слова эти, без сомнения, дойдут до ушей Валентинуа, а он уже доказал, что не церемонится даже с людьми одной с ним крови [намек на гибель герцога Гандийского], так что я уверена, он не промедлит и в этом случае… нет ничего легче, чем отравить Ваше Сиятельство…

Сама Изабелла по отношению к «гнусному» преступлению Чезаре против Гвидобальдо и Елизаветы оказалась куда циничнее: за день до письма к Франческо она написала в Рим своему брату Ипполито. Ей хотелось, чтобы тот поговорил с Чезаре и попросил уступить ей две статуи Венеры и Купидона, стоявшие во дворце Урбино. Чезаре, который на тот момент занимался упаковкой сокровищ Гвидобальдо, включавших и знаменитую библиотеку его отца Федериго, легко согласился и отправил человека с облюбованными Изабеллой скульптурами.

Неожиданное появление Чезаре при дворе короля в Милане и подчеркнуто дружеский прием, оказанный ему Людовиком, перепутали собравшихся там правителей. Даже Франческо Гонзага. который в день приезда Чезаре неосторожно похвастался венецианскому послу, что готов вступить в единоборство с «папским бастардом», почтительно его приветствовал. «Сегодня мы обнялись друг с другом, словно братья, и вместе с Его Христианским Величеством провели весь этот день, танцуя и веселясь…» — заверил он обеспокоенную Изабеллу.

Следующей целью Чезаре были Бентивольо, родня Эсте и правители Болоньи, еще одного папского наместничества. Пока Чезаре строил планы следующей кампании, Александр в Риме задумывал длительную вендетту: он хотел отомстить за смерть Хуана Гандийского. 25 сентября Джулио Орсини сказал ему в лицо, что французы предупредили в Милане кардинала Орсини, будто папа намерен уничтожить их род. На следующий день клан устроил семейный совет в Тоди. За ним последовало собрание в замке кардинала Орсини в Маджоне. Туда пришли не только старшие представители семьи Орсини (один из них, Паоло, был на службе у Чезаре), но и мощная группа капитанов Чезаре, боявшихся за свои владения, а именно: Вителлоццо Вителли из Читта-дель-Кастелло, Оливеротто да Фермо и Хуан Паоло Бальони из Перуджи, а правители из городов, которым угрожала непосредственная опасность, — Гвидобальдо да Монтефельтро, Джованни Бентивольо и Пандольфо Петруччи Сиенский — прислали своих представителей. Бальони предупредил заговорщиков, что если они не примут превентивных мер против Валентинуа, «дракон сожрет их всех по одному». Складывалась опасная для Чезаре ситуация. 7 октября в крепости Сан Лео в Урбино произошел мятеж, побудивший людей из Маджоне к действию: 9 октября сформировали союз против Чезаре.

Макиавелли вместе с флорентийской делегацией был у Чезаре в Имоле, когда до них дошла весть о созданном в Маджоне союзе. Чезаре, похваляясь, сказал: «События покажут, кто они и кто я». Действовал он быстро: собрал войска и заключил сепаратные союзы с замышлявшими против него капитанами. Те даже пообещали помочь ему вернуть Урбино. Гвидобальдо, вернувшемуся в Урбино после восстания в Сан Лео, едва хватило времени прихватить то небольшое имущество, которое Чезаре ему оставил. На этот раз он бежал в Венецию. Камерино также было захвачено, восьмидесятидвухлетний Джулио Чезаре Варано задушен. Его владения, ставшие герцогством, Александр передал сыну, Джованни Борджиа. Чезаре заключил сепаратные соглашения с Бентивольо, Орсини и другими капитанами. Все они согласились сражаться за него. Макиавелли оценил мрачную ситуацию со свойственной ему проницательностью:

Что же до предположений, то я не авгур. Когда я рассматриваю шансы сторон, то вижу, с одной стороны, герцога Чезаре, энергичного, смелого, уверенного в себе, чрезвычайно удачливого, пользующегося поддержкой папы и короля… Противостоит ему группа правителей, которые даже когда находятся в дружеских с ним отношениях, беспокоятся за свою собственность, страшатся все возрастающей его власти. Те же, кто причинили ему вред и кого он открыто назвал своими врагами, занимают, естественно, круговую оборону. Поэтому я отказываюсь понимать, как те, кто причинил вред сильной стороне, могут рассчитывать на прощение…

Но как бы ни был проницателен Макиавелли, намерений Чезаре он так и не разгадал. Валентинуа выехал из Имолы в сильную метель, чтобы встретить Рождество в Чезене, столице провинции Романья. Рождественским утром люди увидели обезглавленное тело бывшего губернатора Романьи, многолетнего соратника Чезаре, дона Рамиро де Лорка. Тело выставлено было на площади, рядом торчала надетая на пику чернобородая голова. Официальная причина казни: Рамиро якобы плохо обращался с населением Романьи, потому его и убили в назидание другим властителям. А настоящей причиной экзекуции, как позднее признался Александр венецианскому послу, стало то, что Чезаре счел Рамиро предателем: губернатор будто бы участвовал в заговоре против Валентинуа. Что ж, это был еще один намеренный акт устрашения. Чезаре знал: настало время поставить точку, и устроил западню в Синигалии, которую капитаны от его имени согласились отобрать у сестры Гвидобальдо, Джованны, управлявшей городом в качестве регента своего сына, Джованни Мария делла Ровере.

26 декабря Чезаре с личной охраной направился по дороге Виа Эмилия на встречу с капитанами. Выслал небольшие отряды в южном направлении, чтобы обмануть заговорщиков: пусть думают, что силы его не столь велики. Затем приказал вывести войска из города и разместил там собственную охрану. Велел также запереть все входы и выходы, оставив открытыми только одни городские ворота. За городом кондотьеры вышли к нему навстречу и занервничали, увидев, что он в полном боевом облачении, хотя сражение вести не предполагалось. Чезаре сердечно их встретил, проехал с ними в Синигалию мимо сомкнутых линий тяжелой кавалерии. Ворота плотно за ними закрылись. Настороженные, однако не подозревающие подвоха конспираторы прошли за Чезаре в дом, специально выбранный Микелотто для этой цели. Там заговорщиков схватили и связали им за спиной руки, лишь только они расселись за столом. В два часа ночи, в первый день нового года, Оливеротто и Вителлоццо, по приказу Микелотто, посажены были на скамью спиной друг к другу и удавлены. Чезаре взял с собой троих Орсини — Паоло (свекра Иеронимы Борджиа), Франческо, герцога Гравины (некогда кандидата в мужья Лукреции) и Роберто. По дороге в Рим им уготовили такую же смерть: удавили в замке Сартеано 18 января 1503 года. Уезжая, Чезаре наткнулся на Макиавелли. «Именно это, — сказал он, — я и хотел сказать вам в Урбино, только секрета я никому не доверяю, пока не сделаю дело». В Риме воодушевленный успехом Чезаре Александр арестовал престарелого кардинала Орсини вместе с другими родственниками, включая Ринальдо Орсини. архиепископа Флоренции, и отправил их в тюрьму замка Святого Ангела.

К действиям Чезаре в Италии отнеслись не просто как к возмездию, в результате которого преступники понесли заслуженное наказание, а и как к блестящему, мастерскому ходу. Макиавелли назвал его «восхитительным деянием», а король Франции — «подвигом, достойным древнего римлянина». Позднее Паоло Джовио, историк, враждебно настроенный к Борджиа, дал другое определение — «прекраснейший обман». Изабелла д'Эсте поспешила поздравить Чезаре и прислала ему в подарок сотню разноцветных шелковых карнавальных масок. «После тяжких усилий и трудностей, которые претерпели Вы, совершая славные Ваши деяния, следует найти время и для развлечений». У Изабеллы тогда в разгаре были переговоры по поводу будущего брака между ее сыном, двухлетним Федерико (родившимся 17 мая 1500 года), и его ровесницей Луизой, дочерью Чезаре. Однако настоящие чувства маркизы отразил Проспери в осторожном письме от 6 января 1503 года. В этом документе упомянута «печальная новость из Романьи».

В Ферраре никто не высказался о реакции Лукреции на все эти события. Само ее существование защищало семейство Эсте от нападения Чезаре. Вместе с Альфонсо она танцевала и веселилась в первые дни карнавала. Борджиа достигли своего расцвета, а успехи Чезаре подчеркивали необходимость примирения. Для Лукреции эти события закончились положительно: вопрос о ежегодной ренте решен был в ее пользу.