9. ЗАГОВОР БОГОВ

Хотя Вы понесли тяжелую потерю, лишившись великого отца Вашего… это не первый удар, который обрушился на Вас по воле жестокой и злой судьбы… не обращайте внимания на тех, кто посмеет предположить, что оплакиваете Вы не столько потерю Вашу, сколько ухудшение собственного Вашего положения.

Письмо Пьетро Бембо к Лукреции, оплакивающей смерть Александра VI, 22 августа 1503 г. 

Молодая (ей не исполнилось еще двадцати трех лет), красивая и оправившаяся от болезни Лукреция и наиболее преданные ей придворные дамы — Анджелой Борджиа, Никколой и Елизаветой Сиенскими — находилась в центре придворной жизни. Поскольку Эрколе был вдовцом, Лукрецию называли герцогиней, и вся Феррара внимательно за ней следила. Уверившись в собственных силах, понимая, что чудом избежала смерти, Лукреция со всей полнотой ощутила красоту жизни. Долгие споры с Александром относительно ренты закончились: Эрколе сдался. Проспери доложил: отныне Лукреция будет получать 6 тысяч дукатов в год. Точно такую же сумму Эрколе выделил на одежду и зарплату ее слугам. Теперь Лукреция могла чувствовать себя спокойно. Часто ее усаживали на почетное место, как, например, 19 февраля, когда она вместе с Эрколе присутствовала на комедии Плавта в Большом зале герцогского дворца. Они сидели в ложе вдвоем, а за ними находились две другие ложи. Одну из них занимали женщины знатного происхождения, а другую — знатные мужчины и прочие горожане. Кто-то из местных хронистов отметил, что Лукреция была одета «очень богато, и драгоценные камни на ней были на редкость крупные».

Главный шпион Изабеллы, иль Прете, находился в Ферраре во время карнавала, очевидно, сопровождал хозяина, Никколо да Корреджо. Иль Прете умел рассказать Изабелле именно то. что та хотела услышать, чаще всего дискредитируя Лукрецию. На бал в дом Роверелла она явилась в плохом настроении, «впрочем, в последнее время она. кажется, постоянно раздражена». Беседовала только с доном Джулио, возможно, своим любимцем, отец тоже любит его больше других детей. Танцевала с Ферранте танец с факелами (ballo la la torza), потом — с Джулио, а последний танец с Альфонсо. Иль Прете непременно отмечал капризы Лукреции: обедала она лишь в компании любимой своей Анджелы Борджиа, а вот к феррарским дамам настроена недружелюбно. «Однажды, — сказал он, — две из них отказались надеть маски, и она так их разбранила, что довела до слез». Более честный Проспери, не такой подхалим, как иль Прете, сообщал ранее об усилиях Лукреции сродниться с Феррарой. Обедает она в монастыре Сан Джорджо и в Чертозе и «каждое воскресенье посещает один из монастырей, чтобы как следует познакомиться с нашим городом». Даже невестка Изабеллы, Лаура Бентивольо, жена Джованни Гонзага, дала о Лукреции благоприятный отзыв. «Ее манеры и поведение кажутся мне дружелюбными, изысканными и приятными», — написала она и прибавила, что Лукреция выразила пожелание, чтобы Изабелла иногда писала ей «и не была бы при этом слишком сдержанной».

Довольно странно, но в предыдущем году обвинение в излишней формальности Изабелла выдвигала самой Лукреции: «Не следует использовать по отношению ко мне столь почтительную лексику, ведь я любящая Вас сестра». Тем не менее соперничество между двумя женщинами продолжилось, особенно в отношении одежды. Лукреция с пристрастием расспрашивала Лауру Бентивольо о гардеробе Изабеллы, в особенности о том, как она украшает волосы. В ту весну Изабелла провела в Ферраре две недели. Перед ее приездом, согласно ехидному отчету, впоследствии написанному Катанео, Лукреция заложила некоторые драгоценности, чтобы расплатиться за великолепные наряды. Ей хотелось ослепить золовку. Она попросила отца выдать причитавшиеся ей деньги — доход феррарской епархии. Изабелле был оказан сердечный прием, Лукреция организовала испанские танцы под аккомпанемент тамбуринов, устроила соревнование между органистами Винченцо да Модена и Антонио Органо. Вместе с Изабеллой посетила несколько изящных представлений, которые по распоряжению Эрколе проходили в соборе. После отъезда Изабеллы в Мантую Лукреция написала ей вдогонку подчеркнуто дружелюбное письмо: «Трудно выразить исключительное удовольствие и утешение, которые доставило мне Ваше письмо, — написала она 17 мая, — особенно мила моему сердцу весть, что обратная дорога была приятна и Вы благополучно добрались до дома». Затем настойчиво повторила, что скучает по Изабелле, особенно сейчас, когда Альфонсо уехал в Марину.

На самом деле в отсутствие Изабеллы и, что важнее, Альфонсо Лукреция вовсе не чувствовала себя одинокой. Красивая молодая герцогиня будто магнит привлекала ко двору молодых литераторов. Эрколе в преклонном возрасте больше интересовали музыка и театр, а Альфонсо, хотя и получил гуманитарное образование, увлекался более изобразительными видами искусства, а литература его не занимала. Еще во время помолвки Лукреции Джованни Сабадино дельи Ариенти в честь предстоящей свадьбы сочинил «Беседы о городе Ферраре» («Colloquium ad Ferrarum urbem») и прислал две великолепно иллюстрированные копии своего произведения: одну Эрколе, а другую — Лукреции. Когда Лукреция в ноябре приехала в Феррару, замужество ее послужило поводом для самых экстравагантных поэтических эпитетов. Сам Лудовико Ариосто сочинил по этому поводу стихи, а позднее изобразил Лукрецию в рыцарской поэме «Неистовый Роланд». Приезд ее был отпразднован отцом и сыном, Тито и Эрколе Строцци[37]. В литературное окружение Лукреции вошел и пользующийся дурной славой поэт Антонио Тебальдео (в то время он был на службе у Ипполито, а позднее стал секретарем Лукреции). Литераторами круг ее общения не ограничивался: к ней был приближен великий венецианский издатель Альд Мануций[38] (он сделал ее душеприказчицей своего завещания) и известный гуманист Джанджорджио Триссино. Лукреция с долей скепсиса воспринимала эклоги, в которых ее называли «прекраснейшей девственницей» и сравнивали с лебедем со знаменитых фресок палаццо Скифаноя, тем не менее она подружилась с Эрколе Строцци, а через него завязала страстные отношения с одним из самых знаменитых молодых писателей Италии, Пьетро Бембо[39].

Эрколе Строцци являлся членом флорентийской семьи банкиров, сосланных Медичи и поселившихся в Ферраре. Несмотря на хромоту (ему приходилось ходить с тростью), он был большим поклонником женщин и настоящим романтиком, обожавшим опасные любовные приключения. Десять лет он был влюблен в женщину, которая не только была замужем, но к тому же имела любовника, человека, наделенного властными полномочиями, которого современники называли vir magnus[40]. Строцци был покорен Лукрецией и скоро стал ближайшим ее другом, посредником в ее романе со своим другом. Дело это было опасное, возможно, именно потому через пять лет его убили. Эрколе унаследовал после отца (которого народ ненавидел за вымогательство) пост председателя административного совета Феррары, а потому — как почетный горожанин — он всегда имел влияние на судей.

Строцци стал незаменимым во всех делах Лукреции. У них были одинаковые пристрастия: он, как и она, обожал экстравагантные наряды и, хотя происходил из богатой семьи, денег ему вечно не хватало. Он часто наезжал в Венецию (город этот все еще, после падения Константинополя, оставался главным источником тканей из Оттоманской империи) и покупал там восхитительные ткани для ее гардероба. Это можно проследить по повторяющимся записям в ее расходных книгах. Начало им положено в июле 1503 года: тогда он привез отрезы высоко ценившегося шелка таби. К огромному гардеробу, привезенному Лукрецией из Рима. Строцци добавляет весомую часть, что отражается почти на каждой странице книги счетов за 1502–1503 годы. Возможно, Лукрецию вдохновила уступка Эрколе, поднявшего ей ренту, и она безудержно приобретает все новую одежду: 19 июня 1503 года она купила четыре камзола для лютнистов Чезаре и платье для одной из своих музыкантш. В том же году она заказала два камзола из желтого бархата для музыкантов, играющих на духовых инструментах, и отправила эти костюмы Чезаре. Были в списке юбки и другая одежда для Анджелы Борджиа, Джироламы, Николы, Катеринеллы и Камиллы. 9 августа 1502 года были заказаны два плаща из пурпурного атласа для Джованни Борджиа и Родриго Бисельи. Похоже, Лукреция, ссужая деньги Строцци, черпала из того же источника.

15 января 1503 года Строцци дал в ее честь бал, и на этом балу она повстречала Пьетро Бембо (до этого она с ним мало была знакома). Человек этот стал самым знаменитым ее любовником. Выходец из знатной венецианской семьи, Бембо был известен в Ферраре: отец его, Бернардо, занимал важный пост у феррарского герцога, и горожанам, помнящим историю поражения 1484 года в войне с Венецией, это было весьма неприятно. Пьетро некоторое время оставался в Ферраре, когда отец его вернулся в Венецию. Культурная атмосфера двора Эрколе подходила его темпераменту: это тебе не меркантильная, практичная Венецианская республика. Ближайшим другом Бембо в Ферраре был Эрколе Строцци. От него он слышал о Лукреции задолго до того, как ее повстречал. С октября 1502 года он оставался в Остеллато, на вилле Строцци, и в середине ноября немного развлек герцогиню. Эрколе он написал, что Лукреция «чрезвычайно красивая и элегантная женщина, лишенная предрассудков». После январского бала похвастался своему брату Карло: герцогиня, мол. сделала ему много комплиментов. «Каждый день, — писал он, — я нахожу в ней все больше достоинств, она превзошла все мои ожидания, а ожидания эти были велики, ведь я столько слышал о ней, и больше всего от синьора Эрколе». Рассказы Эрколе, которые Бембо назвал «письмами о Лукреции», продолжились и после того, как Пьетро снова уехал в Остеллато. Согласно одному источнику, Бембо в честь Лукреции написал мадригалы, и они были тайно переданы ей его литературными друзьями в Ферраре — Ариосто и Эрколе Строцци.

Строцци намеренно раздувал пламя страсти Бембо. Романтическое обожание Лукреции превратилось в культ для двух молодых поэтов. Очень возможно, что он и Лукрецию подталкивал к более близким взаимоотношениям с влюбленным. Романтическая интрига волновала его, позднее стало очевидно, что к Альфонсо он настроен враждебно. Лукреция с восторгом принялась поддразнивать Бембо: 24 апреля Бембо получил конверт, надписанный ее рукой, когда же он открыл его, в нем оказалось письмо от Строцци. Месяц спустя, 25 мая, Лукреция собственноручно переписала любовное стихотворение арагонского поэта XV века Лопеса де Эстуньиги «Я думаю, что если я умру..» («Yo piense si me muriese…»).

Я думаю, что если я умру

И все мои невзгоды наконец уйдут,

Тогда моя безмерная любовь угаснет.

Чем будет этот мир, лишившийся любви?[41]

Бембо ответил собственным стихотворением на тосканском наречии, языке своего кумира Петрарки. В нем он изобразил себя запутавшимся в силке прекрасных светлых волос Лукреции, что, распустившись, упали ей на плечи. Упомянул и «невиданной красоты» руки, уложившие на место непокорные локоны и ненароком привязавшие к себе его сердце. Через триста лет в Амброзианской библиотеке Милана лорд Байрон прочтет эти послания, назовет их «самыми прекрасными любовными письмами в мире» и украдет волосок из локона Лукреции, который она, должно быть, послала Бембо в подарок за страстные стихи. С этим и другим сонетом Бембо послал Лукреции первый том знаменитой своей поэмы в прозе «Азоланские беседы». Лукреция в ответном письме попросила его предложить девиз для медальона, на котором ювелир изобразил пламя. Бембо прислал с гонцом письмо в тот же день. «А что до золотого медальона, который Ваша Светлость прислали мне с просьбой, чтобы я сочинил для него девиз, то нет, на мой взгляд, более благородного предложения, чем душа. Поэтому предлагаю выгравировать на нем: EST ANIMUM…»

Переписка пылкая, но, очевидно, все еще платоническая: вскоре после этого письма Бембо приехал в Феррару, встретился с Лукрецией, и у них произошел разговор, вероятно, они признались друг другу в любви. Об этом можно судить из следующего письма Бембо, написанного им из Остеллато 19 июня: «Заглядывая все эти дни в магический свой кристалл [сердце], о котором мы. Ваша Светлость, говорили с Вами в последний вечер, я прочел тлеющие в глубине его строки, которые сейчас Вам посылаю…» Сонет «Poi ch'ogni ardir» исполнен плотским томлением, пока еще не удовлетворенным. Ответ Лукреции во многом лишь отблеск чувств поэта: «Господин мой Пьетро, что же хотите Вы от меня услышать? Ваш кристалл — это мой, а, вернее, наш кристалл. Не знаю даже, что еще можно сказать, кроме, разве, того, что ничего подобного еще не было в моей жизни… Да будет так во веки веков». Ситуация складывалась серьезная, даже опасная. С этого момента письма их помечались секретным символом «f.f.». Бембо ответил страстным письмом: «Теперь мой кристалл [сердце] дороже мне всех жемчужин Индийского океана. Вы поступили в высшей степени милосердно, уподобив свое сердце моему. Господь знает, ни одно живое существо не было мне дороже Вас…» Относительно точного значения символа «f.f.» высказывалось множество догадок. Два года спустя у Лукреции появился медальон с портретом. С обратной стороны этого украшения выгравирован привязанный к дубу купидон с повязкой на глазах, а также буквы «FPHFF». С некоторой долей достоверности можно предположить, что необходимость использовать псевдоним отразила возраставшую глубину взаимоотношений и опасность, грозившую обоим любовникам в Ферраре, городе всесильных Эсте.

Представим себе поэта, ничем не связанного, страстного, живущего в роскошной обстановке виллы Строцци. Вокруг прекрасный пейзаж Остеллато, с реками и равнинами. Есть где разгуляться романтическим настроениям. Лукреция же находится под постоянным наблюдением шпионов, жизнь ее ограничена тесными рамками двора. Отец и брат — на значительном от нее расстоянии, но тем не менее постоянно на нее воздействуют. В следующем письме из Остеллато, написанном в конце июня, Бембо делает упор на «неприятности» Лукреции, на ее «огорчения» и «слишком пристальное к ней внимание». Неясно, связано ли все это с возвращением Альфонсо в Феррару (в мае он отсутствовал), либо дело здесь во взаимоотношениях Лукреции со своими родными.

В начале 1503 года судьба Чезаре, казавшаяся со стороны такой светлой, была на перепутье. До сих пор успехи его зиждились на союзе с Людовиком XII, теперь же король преградил ему дорогу: Чезаре забрал слишком много власти, и Людовику не хотелось позволить ему расширять владения, подгрести под себя Болонью и тем более Флоренцию. Венеция и удерживаемое французами миланское герцогство не давали Валентинуа двигаться на север. У Чезаре оставался единственный выход — повернуть на юг. И, как всегда, Неаполитанское королевство выступало в качестве первостепенной задачи. Испания тоже не давала покоя. После серии апрельских побед французов потеснили испанские отряды под командованием блестящего их предводителя Гонсальво Кордовского. 13-го числа Гонсальво вошел в Неаполь. Александру, в душе своей испанцу, не слишком нравился союз с французами, да и Людовику он не очень доверял. Болонскому послу папа ясно дал понять, что не стоит французам рассчитывать на Борджиа: они не станут отвоевывать им королевство. «Мы решили не терять того, что приобрели. — сказал он и вежливо добавил: — Потому что видим: Господь распорядился, чтобы испанцы одержали победу. Если. Господь того желает, мы не смеем Ему противиться».

В отличие от отца Чезаре помалкивал: ему надо было думать о будущем. Макиавелли впоследствии напишет о нем в «Государе»: «Когда герцог добился большой власти и частично обезопасил себя от угроз, ибо он и вооружился так, как хотел, и частично уничтожил врагов, он тем не менее по-прежнему шел к задуманной цели. Ему предстояло решать проблему французского короля, потому что он знал: король, слишком поздно увидевший свою ошибку, не потерпит соперничества. По этой причине герцог искал новых альянсов и не спешил помогать Франции…»Впервые мысли Чезаре стали очевидными в начале мая. при номинации новых кардиналов: пятеро из девяти были каталонцами, причем либо родственниками, либо людьми, полностью зависящими от Борджиа. Ни одного француза среди них не было.

Лукреция, естественно, имела собственные источники информации в лагере Борджиа, хотя маловероятно, что консультировал ее Чезаре. Сейчас брат играл доминирующую роль в отношениях с отцом. В феврале у Лукреции появился новый информационный источник в лице кардинала Ипполито д'Эсте, только что возвратившегося из Рима, где у него был пылкий роман с Санчей, пока ее, по неизвестной причине, Александр снова не заключил в замок Святого Ангела. Ходили, как всегда, слухи, что не обошлось без Валентинуа, что Ипполито бежал из Рима, опасаясь гнева Чезаре. Впрочем, вряд ли Чезаре волновало, что делает Санча, ведь у нее и власти-то никакой не было. Александр, напротив, восторженно отозвался о дружбе Лукреции с Ипполито: «Ночи она проводит с доном Альфонсо, а дни — с кардиналом д'Эсте: он сопровождает ее повсюду», — сказал он с гордостью Костабили и прибавил, что эта троица составляет «три тела и одну душу».

Лукреция очень сблизилась с Ипполито, как и со всеми братьями Эсте. Это был важный фактор в окружавшей ее опасной действительности. Первым вышедшим наружу знаком беды явилось убийство Франческо Троке, считавшегося до сих пор верным приверженцем Борджиа. В ночь на 8 июня Троке был задушен в лодке, стоявшей на причале у берега Тибра. По свидетельству Костабили, Чезаре допросил схваченного Франческо Троке, и затем «Его Светлость уселся в месте, откуда все мог видеть, а его самого не было видно. Троке был удавлен руками дона Микеле…» (Микелотто). Все это очень напоминало убийство Альфонсо Бисельи. Граф Лодовико Пико делла Мирандола, в то время один из капитанов Чезаре, написал в письме Франческо Гонзага, что смерть Троке должна открыть королю Франции переговоры Борджиа с Испанией. Поскольку Троке настроен был профранцузски, пришлось с ним разделаться: он знал планы Чезаре и представлял собой опасность. Валентинуа продолжил акцию устрашения, казнив на рассвете того же дня известного римского аристократа Якопо ди Санта Кроче и выставив его тело на мосту замка Святого Ангела. Никаких объяснений по поводу экзекуции дано не было, но, поскольку Кроче был арестован во время захвата Синигалии наряду с кардиналом Орсини и другими людьми и заключен вместе с ними в тюрьму замка Святого Ангела, высказывалось предположение, что Кроче подозревают в соучастии в заговоре Орсини, направленном против Чезаре Борджиа.

Будущее представлялось Лукреции опасным: слишком хорошо она знала брата, к тому же черпала информацию у послов Эсте. На грядущую кампанию отец и сын Борджиа собирали огромные суммы. На секретном собрании 29 марта Александр создал восемьдесят новых официальных постов и предлагал их кандидатам по цене 760 дукатов. Чезаре сам установил расценки для номинации новых кардиналов. Борджиа боялись быть раздавленными в предстоящей схватке Франции и Испании, а потому наметили устранение богатых людей, и делали они это с помощью яда, средства, которое, как признал Гвиччардини, представляет традицию, скорее, итальянскую, нежели испанскую. По этой причине итальянцы всегда приписывали смерть выдающихся людей воздействию яда, тогда как обычно они умирали от заразной болезни либо от недоброкачественной пищи. Смертность среди кардиналов, скончавшихся при Александре, не превышала среднего показателя времен правления прежних понтификов. Чезаре обычно расправлялся со своими противниками по-испански — с помощью удушения. Теперь же пользовались, по всей видимости, белым мышьяком, и один случай — смерть кардинала Джованни Микеле, епископа Порто и патриарха Константинополя, — почти наверняка произошла в результате намеренного отравления. Как только Александр услышал о его смерти, то он, по свидетельству Джустиниани, велел вывезти в Ватикан все богатства дома Микеле: «Смерть этого кардинала принесла ему более 150 тысяч дукатов». В начале июля Александр издал буллу, в соответствии с которой наместничество Вителлоццо Вителли, Читта-дель-Кастелло, перешло к Чезаре. Он потребовал, чтобы жители Перуджи сделали его правителем вместо Бальони. Переговоры с вечно нуждавшимся императором Максимилианом о передаче Чезаре Лукки, Пизы и Сиены продвигались успешно. К северу от Рима все примолкли, ожидая молниеносной атаки Чезаре, однако июль сменился августом, а Валентинуа не сделал ни шага. На самом деле «сына Фортуны» разрывали сомнения. В Гаэте французы под началом старого его товарища по оружию Ива д'Алегре все еще сопротивлялись испанцам, в то время как в Ломбардии большие французские отряды шли к югу на подмогу.

К середине июля, когда Чезаре бездействовал в Риме, роман между Бембо и Лукрецией разгорался все сильнее, любовные чувства обуревали поэта:

Я счастлив: каждый день Вы подбрасываете свежее топливо в сжигающий меня костер. Вот и сегодня увидел я огонь, полыхающий вкруг Вашего чела [предположительно, диадема в виде языков пламени]. Если Вы поступаете так, оттого что и сами слегка разогрелись, значит, хотите еще раз обжечь меня. Не стану отрицать, каждая искра Вашей Этны [первый напечатанный опус Бембо назывался «Этна» («De Aetna»)] бушует в моей груди. Если же делаете это, потому что привыкли доставлять страдания людям, то кто посмеет обвинить меня, узнай он о причине моей страсти? На мне нет греха: просто я верю в чудеса. Пусть Любовь отомстит за меня, если огонь пылает лишь на челе, но не в сердце Вашем.

Четыре дня спустя, перед самым отъездом из Феррары, страсти все еще полыхали: «Я уезжаю, о жизнь моя, и в то же время не уезжаю и никогда не уеду.. И если Вы, кто останется здесь, на самом деле не остаетесь, не смею говорить за Вас, но все же: “Блажен тот, кто никого не любит!”… Всю эту долгую ночь, то ли во снах, то ли просыпаясь, был я с Вами…» Он просил ее прочесть свою книгу, «Азоланские беседы», и обсудить ее с «моей милой и святой Елизаветой». «Сердце мое целует руку Вашего Сиятельства. Очень скоро приеду и поцелую ее губами, которые не устанут повторять Ваше имя…» После прощания он не удержался от последних строчек: «Пишу не для того, чтобы рассказать о нежной горечи, которую испытываю от расставания, а для того, чтобы Вы. свет моей жизни, берегли себя…»

После того как он уехал, Лукреция чувствовала себя неважно и даже перенесла два приступа малярии, однако оправилась и успела очаровать Ариосто, который, как потом доложил ей Бембо, «воспламенился от исключительных достоинств Вашей Светлости, вспыхнул костром». Лукреция в письме с похвалой отозвалась о его «Азоланских беседах», упомянула и Ариосто: «Господин Лодовико [Ариосто] пишет мне и говорит, что нет необходимости возить это [«Азоланские беседы»] по свету, чтобы снискать славу, ибо большей славы, чем сейчас, и быть не может…» В начале августа Бембо вернулся в Феррару очень больным. У него была высокая температура, и навестить Лукрецию он не мог. Она же, не убоявшись, сама пришла к его постели и провела рядом с ним, по его свидетельству, долгое время. «Поистине визит Ваш совершенно уничтожил все следы моей болезни… одного лишь Вашего явления и простого пожатия руки моей хватило, чтобы вернуть утраченное здоровье. Вы, однако, добавили к этому милые слова, полные любви и сочувствия».

В то время как Пьетро Бембо изощрялся в любовных посланиях, Лукрецию поджидал самый опасный период жизни. 11 августа ее отец праздновал одиннадцатую годовщину своего восшествия на папский престол, однако наблюдатели заметили, что он был далеко не так весел, как обычно. Его сильно угнетала смерть племянника, произошедшая 1 августа, предположительно от малярии. Племянником его был кардинал Хуан Борджиа Лансоль, архиепископ Монреальский (его называли Хуан Борджиастарший, чтобы не путать с тезкой, младшим братом). Кардинал был очень толстым человеком, и, когда похоронная процессия проходила под окнами дворца, Александр, думая о собственном грузном теле, заметил: «Этот месяц убьет многих тучных людей». Римский август и в самом деле был опасным месяцем: три предшественника Александра — Каликст, Пий II и Сикст IV — умерли в августе, а Иннокентий VIII — в конце июля. Август 1503 года выдался исключительно жарким. Александр остался в Риме из-за трудной политической обстановки: Гаэта все еще удерживала позиции, огромное французское войско приближалось к Риму. Обычно папский двор выезжал из города и перебирался в прохладные албанские горы, чтобы не подхватить малярию (malaria perniciosa), переносимую комарами, плодившимися в болотах римской Кампании и в самом Тибре. Болезнь наносила удар без предупреждения, сопровождаясь рвотой и приступами лихорадки. Лихорадка эта поднимала температуру тела на несколько часов и превышала 40°С. В субботу 12 августа у Александра начались рвота и жар. Чезаре, собиравшийся 9 августа покинуть Рим и ехать договариваться с французами, заболел в тот же день и с теми же симптомами.

Послы кружили по Ватикану, безуспешно пытаясь собрать хоть какую-нибудь информацию. Прошло два дня, прежде чем Костабили сумел донести Эрколе о серьезной болезни папы. Лишь тринадцатого числа узнал он, что произошло накануне. Двери дворца плотно закрыли, и оттуда никого не выпускали. «Весь двор в страхе из-за болезни Его Святейшества, и много ходит разных разговоров», — сообщил он. «И все же я использую любую возможность, чтобы выяснить правду, однако чем более я стараюсь, тем чаще слышу, что ничего нельзя узнать наверняка, потому что не выпускают наружу ни врачей, ни фармацевтов, ни хирургов. Имеется подозрение, что болезнь серьезная. Достопочтенный герцог Романьи — как доносит мне надежный источник — все еще серьезно болен, у него лихорадка и рвота». Два дня спустя он мог лишь сообщить, что папе стало лучше, а состояние Чезаре ухудшилось. Испанцы отошли от Гаэты, а войска Чезаре находились возле Перуджи, о французах новостей нет. Вечером 18 августа 1503 года Александр скончался. Когда Костабили в конце дня писал Эрколе, он все еще не знал об этом, заметил лишь, что дворец по-прежнему заперт и охраняется сильнее, чем обычно. Лукреция была информирована лучше него: любимый ею кардинал Козенца и ее мажордом, возможно, Санчо Спаньоло (часто упоминается, что он был у нее на службе), — оба были в Ватикане и знали правду. Она не только потеряла любимого своего отца, но, принимая во внимание серьезную болезнь Чезаре, оказалась и сама в опасной ситуации: случись что, эпохе всевластия Борджиа придет конец, и это угрожает ее будущему.

21 августа Бембо нашел Лукрецию на вилле Эсте в Меделане, неподалеку от Остеллато. Она удалилась туда со своими приближенными, спасаясь от вспыхнувшей в Ферраре чумы. Он приехал, чтобы выразить свои соболезнования, но «…как только я увидел Вас лежащей в темной комнате, в черном одеянии, в слезах и в муке, чувства меня переполнили. Долгое время стоял я, не в силах вымолвить ни слова, не зная даже, что сказать… в голове моей при виде такого зрелища царил хаос. Язык прилип к гортани, и, спотыкаясь, я ретировался, как вы заметили или, возможно, не заметили…»

Затем он дал ей мудрый совет — собраться с духом и продемонстрировать выдержку. Именно этого ожидают от нее люди:

Не знаю, что еще можно сказать, прошу лишь вспомнить, что время лечит и облегчает наши страдания. Вам же, от кого ожидают все редкостного самообладания, ибо ежедневно при всех неприятностях Вы доказывали присутствие духа. Вам следует немедля и решительно взять себя в руки. Хотя Вы понесли тяжелую потерю, лишившись великого отца Вашего… это не первый удар, который обрушился на Вас по воле жестокой и злой судьбы. Душа Ваша должна бы уже привыкнуть к таким ударам, вы так много их испытали.

«А еще, — добавил он, — не обращайте внимания на тех, кто посмеет предположить, что Вы оплакиваете не столько Вашу потерю, сколько ухудшение собственного Вашего положения…»

Лукреция оказалась в изоляции. Она хорошо знала, что, кроме членов семьи Борджиа, никто не станет оплакивать смерть ее отца или злую судьбу брата. Знала она, что в числе таких злопыхателей были родственники ее мужа. Письмо Эрколе к его послу в Милане, Джанджорджио Серени (город в то время находился во власти французов), ясно отражает чувства герцога: «Понимая, что многие сейчас спрашивают у Вас, какое впечатление произвела на нас смерть папы, сообщаю: неприятных чувств это событие у нас не вызвало», и с поразительной неблагодарностью Эрколе добавил:

Ни от одного папы не получали мы столь мало милости, как от этого… С огромными трудностями добились от него того, что он обещал, на большее он не расщедрился. Ответственность за это возлагаем мы на герцога Романьи. Он поступал с нами, как хотел, обращался, как с посторонними, чужими ему людьми. Никогда не был он с нами откровенным: не делился своими планами, в то время как мы постоянно сообщали ему о своих намерениях. И, наконец, его всегда тянуло к Испании, мы же оставались добрыми французами. Не ждали мы ничего ни от папы, ни от Его Сиятельства. А посему смерть понтифика не стала для нас горем, и от упомянутого герцога в будущем нам ждать нечего…

Серени должен был показать это письмо Шомону (французу, губернатору Милана) в качестве доказательства преданности Эрколе, однако говорить на эту тему надо было осторожно, а письмо вернуть через Джанлуку Поцци. Эрколе все еще раздумывал, куда податься, если Чезаре вдруг поправится и укрепит свою власть. Людовику, однако, он говорил то, что и хотел от него услышать французский король. Лукрецию же не навестил, хотя и был в Бельригуардо. неподалеку от Меделаны.

В начале сентября Бартоломео де Каваллери. посол Эрколе в Маконе, сообщил о многозначительной реакции французского короля: «Его Христианское Величество спросил меня, знаю ли я о чувствах мадонны Лукреции, выказанных ею по случаю смерти отца. Я ответил, что мне это неизвестно. Тогда он добавил: “Я знаю, вы всегда были недовольны этим браком”. Я ответил, что так оно и есть, и если бы Его Христианское Величество сделал то, что обещал, и не стал бы писать Вашему Превосходительству с целью вынудить Вас дать согласие, брак этот никогда бы не состоялся. Он заметил: “Все, что ни делается, к лучшему”, — и добавил, что мадонна Лукреция неверна дону Альфонсо…»

Положение Лукреции действительно стало опасным. Проспери писал Изабелле: «Вижу, что донна очень расстроена, это событие нехорошо для нее с любой точки зрения. Вы, Ваше Сиятельство, и сами это прекрасно понимаете…» Скончался папа, источник власти и влияния, защита и опора. Брат серьезно болен и не смог прийти к ней на помощь, правда, оставаясь правителем Романьи, в расчетах Эсте он по-прежнему присутствовал, хотя никто не взялся бы предугадать, каким станет его положение после избрания нового понтифика. Что же до собственного положения Лукреции в качестве жены Альфонсо, то государственных причин, подтолкнувших герцога Феррары к заключению этого брака, более не существовало, к тому же король Франции выступил против Чезаре. Более того, все понимали, что причина развода ее с Джованни Сфорца, якобы из-за несостоявшейся консумации, являлась фарсом. Развод этот можно было оспорить, а потому, как заявил Людовик, брак ее с Альфонсо был незаконным. Хуже всего, с точки зрения Лукреции, была неудачная попытка подарить Эсте наследника. В настоящий момент неопределенность будущего Чезаре играла ей на руку, однако то, что герцог Эсте не делал попытки расторгнуть брак, говорило в ее пользу: она показала себя в Ферраре с хорошей стороны и по праву заняла там достойное место. Все Эсте (единственное исключение — Изабелла) искренне ее полюбили. Нет ни одного свидетельства, что когда-либо они задумывали от нее избавиться. Впрочем, если бы они на это решились, им пришлось бы вернуть ей огромное приданое. В этом ли было все дело или в чем-то другом, но такой вопрос ни разу не поднимался. По свидетельству Проспери, Эсте не оставили ее в горестном положении: Ипполито приехал из Меделаны, чтобы сообщить Лукреции трагическую новость о смерти отца, и даже если Эрколе немедленно не навестил ее, то, прежде чем ехать в Бельригуардо, это сделал Альфонсо. Можно не сомневаться, что прежде он проконсультировался с отцом.

Неизвестно, знала ли Лукреция о печальных и страшных подробностях смерти отца и его похорон. Ходили слухи об отравлении. Некоторые утверждали даже, будто на обеде 5 августа Борджиа по ошибке отравили друг друга. На тот обед их пригласил друг, Адриано да Корнето, недавно назначенный кардиналом. Чезаре и Александр, по слухам, вознамерились отравить хозяина и завладеть его имуществом, однако произошла путаница с бокалами вина, и они, мол, выпили яд, предназначавшийся для их жертвы. Разговоры эти иллюстрируют страшную атмосферу, окружавшую Борджиа, если люди верили в такой фарсовый сценарий. Франческо Пэнзага, находившийся в то время на острове Фарнезе, послал Изабелле отчет о смерти Александра, к которому присовокупил рассказ, согласно которому покойный понтифик, словно Фауст, заключил договор с дьяволом:

Когда он [Александр] заболел, то стал говорить странные слова. Тот, кто не знал, что у него на уме. решил, что понтифик бредит, хотя на самом деле был он в полном сознании. Слова, что он произнес, были такие: «Иду, иду, только погоди еще немного». Те же, кто знал секрет, рассказывают, будто на конклаве, собранном после смерти Иннокентия, Александр заключил договор с дьяволом и продал ему свою душу за папство. В числе пунктов этого соглашения был один, согласно которому ему дозволялось занимать папский престол двенадцать лет [в действительности одиннадцать], так это и произошло с добавкой четырех дней. Уверяли также, будто бы за минуту до смерти у изголовья его появилось семь бесов. Как только он умер, тело его начало разлагаться, а на губах появилась пена… Тело раздулось настолько, что утратило человеческую форму. В ширину оно стало таким же, как и в длину. К могиле его потащили без всяких церемоний: носильщик привязал к ноге его веревку, да так и поволок к месту, где его должны были похоронить, ибо все отказались к нему притрагиваться. Погребение было таким жалким, что похороны карлицы в Мантуе были по сравнению с этими на редкость пышными. Каждый день в отношении него сочиняют скандальные эпиграммы.

То, что образованный человек, аристократ, такой как маркиз Мантуи, способен был поверить россказням о договоре с дьяволом, показывает, что блестящая, но тонкая поверхность классического Ренессанса едва скрывала средневековые суеверия. Мрачные факты погребения были до некоторой степени подтверждены Бурхардом: он отвечал за организацию этой церемонии. Как только больному, но находившемуся в сознании Чезаре, лежавшему в комнате над покоями понтифика, сообщили о смерти отца, он тут же послал Микелотто с отрядом вооруженных людей в папские апартаменты и приказал вынести оттуда серебро, драгоценности и наличные деньги. Стоимость этого добра оценили в 300 тысяч дукатов (в спешке они пропустили еще один тайник, хотя и того, что им удалось найти, было достаточно для того, чтобы обеспечить ближайшее будущее Чезаре). Папские слуги обшарили затем комнаты и шкафы и вытащили все. оставив лишь папский трон, несколько подушек и балдахины. В четыре часа пополудни открыли двери и объявили о смерти папы. Бурхард, явившись, чтобы позаботиться об усопшем, обнаружил дворец более или менее пустым. Ни одного кардинала ему не встретилось. Он приказал облачить усопшего в красную парчу и накрыть красивым покрывалом. Тело положили на стол в зале Паппагалло, бывшем свидетелем столь многих празднеств Борджиа. Подле стола горели две свечи, но дежурства возле покойного никто не нес. На следующий день похоронные дроги миновали кучку нищих у базилики Святого Петра, вспыхнула драка: это охранники пытались отнять дорогие восковые свечи у сопровождавших тело монахов. В потасовке о теле понтифика все забыли. Бурхард с помощью нескольких человек оттащил дроги в пределы алтаря и запер решетку из опасения, что враги Александра могут осквернить тело.

На следующий день, по свидетельству Гонзага, под влиянием жаркой погоды тело начало разлагаться. Бурхард наблюдал ужасное зрелище: «Его лицо сделалось темно-багровым, покрылось черными пятнами. Нос распух, рот раздулся, так как язык стал вдвое толще, а губы заняли все свободное пространство. Такого устрашающего лица я еще не видел и свидетельств о том, что когда-нибудь такое бывало, нигде не встречал…» Во время похорон обнаружилось, что гроб слишком короток и слишком узок. Шестеро носильщиков, отпуская богохульные шутки о покойном папе и ужасной его наружности, «завернули тело в старый ковер и кулаками затолкали его в гроб. При этом не было зажжено восковых свечей, не было рядом ни священников, ни других людей».

По свидетельству Бембо, Лукреция не могла позволить себе на людях долго выказывать горе. Как истинная Борджиа, она отличалась жизнеспособностью, а потому поняла, что нужно действовать быстро, спасать то, что оставалось от власти семьи, то есть Чезаре. Несмотря на слабость после перенесенной болезни, Чезаре разыграл карты со свойственным ему мастерством и шулерским талантом. С точки зрения денег и военной силы он до сих пор занимал в Италии главную позицию, а потому от него зависело, куда качнется страна — в сторону Франции или Испании. Большая часть Романьи стояла за него. Столь же важной была уверенность французов и испанцев в том, что Чезаре с подвластными ему кардиналами повлияет на выбор следующего папы. И что бы там ни думал про себя Эрколе д'Эсте, он опасался больше всего того, что учудит старый его враг Венеция, если власть Чезаре над Романьей вдруг ослабеет. Сначала Чезаре заключил соглашение с Просперо Колонной и испанской стороной, а потом перехитрил их, вступив в новое соглашение с французами, после чего двинулся к Непи. 5 сентября французы направили в Романью письма в его пользу: мол, герцог Валентинуа «жив, здоров и является другом короля Франции». Событие это положило конец поднимавшейся к нему в Рома-нье вражде. На тот момент Гвидобальдо вернулся в Урби-но, Хуан Паоло Бальони — в Перуджу, а уцелевший Вителли — в Читта-дель-Кастелло. 1 сентября Венеция заняла Порто-Чезантико[42]. 3-го числа Джованни Сфорца отправили обратно в Пезаро, а 6 сентября в Малатесту уехал Пандольфо. Попытки завоевать Чезену, Имолу и Фа-энцу провалились, венецианцы отступили, и осторожный Эрколе написал Чезаре письмо, в котором поздравил его с выздоровлением и похвалил за то, что тот повернулся в сторону Франции.

Лукреция действовала решительно: надо было помочь брату. 27 сентября Санудо доложил, что в Ферраре она сформировала отряды, заплатив по 20 дукатов каждому из двадцати бомбардиров. Согласно свидетельству от 7 октября, на помощь брату Лукреция послала в Фаэнцу и Форли 50 кавалеристов. 20 октября новое сообщение: из Феррары в Чезену выступил отряд, насчитывающий 150 германцев. Большая часть военнослужащих направлена была герцогом Феррары на деньги Лукреции.

Чезаре, однако, был не единственным Борджиа, по кому у Лукреции болело сердце. В опасные времена, наступившие после смерти Александра, два маленьких Борджиа, Родриго Бисельи и Джованни Борджиа, ради безопасности отправлены были в замок Святого Ангела. Некоторое время спустя за ними последовали внебрачные дети Чезаре, Джироламо и Камилла. Последний ребенок Александра, Родриго, родившийся от неизвестной матери в последний год его папства, не упомянут. Возможно, потому, что ребенок был еще очень мал и остался с матерью. 2 сентября, уезжая в Непи, Чезаре взял с собой Ваноццу, детей Борджиа и Жофре. Тот после смерти Александра продемонстрировал незаурядную отвагу. Санчу, заключенную по неизвестной причине с октября 1502 года в тюрьму замка Святого Ангела, освободили и отправили в Неаполь вместе с Просперо Колонной. В скором времени она стала его любовницей. 3 октября Чезаре вместе с семьей вернулся в Рим. Он вознамерился дать бой своим врагам и оказать давление на недавно избранного понтифика, старого и больного кардинала Франческо Пикколомини, ставшего папой Пием III. Кардинал Козенца и Ипполито д'Эсте назначены были опекунами двух старших мальчиков. В этот момент Козенца. по всей видимости, написал Лукреции письмо, которое до нас не дошло. В нем он предлагал ради безопасности отправить Родриго в Испанию, отсюда следует, что в то время как Джованни и другие маленькие Борджиа могли быть благожелательно приняты в семью Эсте, бедному Родриго, которого Лукреция не видела более года, такого приема оказывать не собирались. Во встревоженном письме, до сих пор не опубликованном, Лукреция, столь часто обвинявшаяся в отсутствии материнской любви к Родриго, обращалась с мольбой к Эрколе. К посланию своему она приложила письмо Козенцы. Ее — как мать — угнетала мысль, что ребенок будет от нее так далеко:

Мой долг сообщать Вам как опту и единственному моему покровителю обо всех делах и в особенности о столь важных для меня интересах дона Родриго, моего сына. Поэтому и пишу Вам сейчас.

По мнению достопочтенного кардинала Козенцы, дона Родриго следует переправить в Валенсию по причинам, которые Ваша Светлость поймет, когда прочитает вложенное в конверт письмо. Мне как матери, крайне тяжело пережить разлуку с ребенком, тем не менее я согласна принять Ваш. как всегда, мудрый совет. Смерть Его Святейшества случилась так внезапно, что он [Родриго] не успел получить подобающего ему статуса. Низко кланяюсь Вашей Светлости. Знаю, Вы не только выскажете свое мнение, но и подскажете мне, что могло бы улучшить его положение и обеспечить безопасность. Буду вечно признательна Вам за этот совет, как и за многие другие, которые Вы мне давали.

Эрколе ответил доброжелательным, рассудительным, почти отеческим письмом. В нем он заявил, что к благоразумному совету кардинала следует прислушаться и что Лукреция должна быть благодарна «…кардиналу Козенцы за проявление столь сердечной любви к Вам и к замечательному Вашему сыну, дону Родриго: ведь благодаря ему он остался жив. И хотя дон Родриго будет вдали от Вашей Светлости, куда лучше находиться в безопасности, ибо здесь такой гарантии никто ему дать не может. Но ведь взаимная любовь ваша не станет меньше от разлуки. Когда он подрастет, то сможет, в зависимости от обстоятельств, сам решить, ехать ему сюда или остаться в Испании».

Эрколе считал, что предложение кардинала — продать итальянскую собственность Родриго в залог будущего его обеспечения — весьма разумно (после смерти Александра герцогство Непи от него заберут и оставят ему лишь отцовские его поместья в Неаполитанском королевстве). «Тем не менее, — подытожил Эрколе, — если Вы, Ваша Светлость, которую я знаю как женщину в высшей степени благоразумную, решите иначе, мы изменим наше решение».

Материнские чувства Лукреции вынудили ее отказаться от советов Эрколе и Козенцы. Она не могла отправить своего первенца — и на тот момент единственного ребенка — в Испанию. Был достигнут компромисс, согласно которому Родриго забрали родственники его отца. Сначала его отвезли в Неаполь (возможно, то была Санча, его тетка), а затем после ее смерти в 1506 году мальчика взяла сводная сестра по отцу. Изабелла Арагонская Сфорца, герцогиня Бари, законная дочь Альфонсо II. Неаполитанские поместья остались за ним. Последнее решение, возможно, подсказано было торжественным обещанием, данным католическим королем Фердинандом и королевой Изабеллой 20 мая 1502 года. Согласно этому обещанию, Чезаре, Жофре и сына Хуана Гандийского (его тоже назвали Хуаном) объявляли владельцами всех неаполитанских государств. Этот важный документ Лукреция привезла с собой из Рима, и он до сих пор находится среди ее бумаг в архивах Модемы. Хотя, судя по всему, ей не позволили взять с собой Родриго в Феррару. Лукреция продолжала о нем заботиться, и в книгах счетов есть много записей об одежде для «дона Родриго». Сводный брат Лукреции, младенец, также названный Родриго и родившийся в последний год жизни ее отца, очевидно, воспитывался в Неаполе, в то время как Джованни Борджиа и двоих внебрачных детей Чезаре отправили на Капри, неподалеку от Феррары.

Кроме всех прочих неприятностей, между Лукрецией и Пьетро Бембо произошла ссора: она, кажется, обвиняла его в ослаблении чувства и в том, что он оставил ее и уехал в Венецию. Роман Бембо с Лукрецией биограф поэта называет «самым амбициозным и значительным, но в то же время и самый опасным и тревожным» в его жизни. Представляется вероятным, что на Пьетро оказал давление его отец, хорошо знакомый с ситуацией в Ферраре. Он хотел, чтобы сын ради своей же пользы вернулся в Венецию, и постарался (безуспешно) этот роман прекратить, подыскав для него пост в посольстве Франции. Бедный Бембо испытывал душевные муки. 5 октября он написал:

Во-первых… я готов пожертвовать любыми сокровищами, только бы еще раз услышать то, что Вы сказали мне накануне… хотя — раз уж мы поклялись быть искренними друг с другом — Вы могли бы сказать мне об этом и раньше. Во-вторых, до тех пор, пока теплится во мне жизнь, жестокой судьбе не погасить огонь, который зажгли во мне f.f. и фортуна. Ни один любовник не пылал таким чистым и жарким пламенем. Однажды этот огонь станет маяком для всего мира. <…>

Можете думать обо мне как о бесчестном человеке, можете не верить правде, однако придет день, и Вы поймете, что напрасно меня осуждали. Бывают времена, когда боюсь я не столько того, что Вы поверите наветам, а того, что и сами Вы так думаете. А если это так, надеюсь, что девиз, который прочитал я несколько дней назад среди Ваших бумаг, окажется истиной: quien quiere matar perro ravia le levanta [тот, кто убил собаку, сам впал в бешенство]. Можете спокойно сжечь все мои письма… оставьте одно лишь это послание в качестве залога того, что я Вам пишу.

Когда Лукреция жила в Меделане, а Бембо в Остеллато, влюбленные наслаждались романтическими свиданиями. Он вспомнил об этом в письме, отправленном 18 октября из Венеции. С тех пор как восемь дней назад он расстался с Лукрецией, не проходило и часа, чтобы он о ней не думал: «Часто вспоминаю… слова, сказанные мне, — некоторые на балконе, с единственным свидетелем — луной, другие — у окна, на которое всегда буду смотреть с радостью…»И все же Лукреция оказалась права, поставив диагноз: пыл ее любовника угас, а может, что более вероятно, возросло беспокойство по поводу собственной безопасности. Сохранившиеся письма Бембо, написанные им в том году, не менее пылки, однако в них он то и дело приводит причины, по которым не мог с ней встретиться. 25 октября он написал к «f.f.» с виллы своего отца в Нониано, что ему придется на два дня уехать в Венецию, после чего обещал ей вернуться,

…чтобы еще раз увидеть дорогую свою половину, без которой я не просто неполный человек, но и не существую вообще: ведь это не просто половина меня, но все, что я есть и чем надеюсь стать. Не может быть для меня судьбы более сладостной, не смогу завоевать я ничего более драгоценного. Остаток жизни проживу с одной мыслью: если два сердца бьются, как одно, то огонь любви будет гореть так долго, как сердца эти пожелают, и неважно, что небеса устроили против них заговор. А сделать это они смогут, потому что глазам посторонних не постичь их мыслей. Не в человеческих силах преградить дорогу, по которой идут они, потому что увидеть их невозможно. 

Бембо был настроен чересчур оптимистично: небеса действительно вознамерились устроить заговор против влюбленных. В ноябре 1503 года Бембо нашел у Строцци пристанище в Ферраре, хотя Лукреция все еще была в Меделане. «потому что в Остеллато, — пишет он, — как я говорил Вам, нет возможности приютить Его Сиятельство дона Альфонсо, если он пожалует с визитом…» Но Бембо, скорее всего, не хотел навлечь на себя гнев Альфонсо тем, что тот увидит его в обществе Лукреции. Хотя Лукреция была в Ферраре по меньшей мере с середины декабря, встретились они только раз. И это была последняя их встреча. Бембо вызвали в Венецию: брат его, Карло, скончался 30 декабря. Необходимость утешить престарелого отца и инстинктивная мысль, что в Ферраре вряд ли встретят его приветливо, раз туда вернулся муж Лукреции, — все это понудило его остаться в Венеции и написать, чтобы ему выслали его книги. Стало ясно: он останется там надолго. Он заверил ее, что «будет верным Гелиотропом, для которого она навечно останется солнцем».