15. ТРИУМФ ЛУКРЕЦИИ

Ее красота, добродетели, богатство и хорошая репутация только растут, подобно нежному растению, высаженному в плодородную почву.

Лудовико Ариосто в похвалу Лукреции в «Неистовом Роланде». Песнь 13. строка 60, 1516 г.

В 1512 году Альфонсо и Лукреция заказали три памятные серебряные гравюры в знак благодарности святому покровителю Феррары за спасение города в сражении при Равенне. На одной из них мы видим единственное изображение Лукреции вместе с сыном, будущим Эрколе II. Лукреции здесь тридцать два года, она изображена в профиль. На голове ее диадема, светлые волосы убраны назад, накрыты сеткой, украшенной драгоценными камнями, по спине спускается длинная коса. Одета она по последней моде того времени: богато вышитое платье с высокой талией, пышные рукава и кружевная горжетка, прикрывающая верхнюю часть груди. На правое запястье наброшен очень модный аксессуар — шкурка соболя или горностая. Слева от нее пятилетний Эрколе, Лукреция подводит его к святому, а тот, благословляя, возлагает руку на голову будущего герцога. Сопровождают Лукрецию пять очень красивых женщин в платьях, сшитых по той же моде, что и у нее, только не так богато украшенных. У трех дам прически, как у Лукреции, то есть волосы убраны назад, а у двух женщин искусно завитые волосы доходят до плеч. Одна дама держит в руке шкурку соболя. На другой гравюре изображен Альфонсо в воинском облачении. Волнистые волосы спускаются до плеч, шлем лежит на земле. Позади герцога боевой конь в богатой упряжи и два staffieri, один из них, в туго облегающем тело камзоле, небрежно обнимает шею коня. На третьей гравюре перед святым стоит коленопреклоненный приор монастыря Святого Георгия — Джироламо Бендедео, хранитель культа святого покровителя. На заднем плане гравюры возвышаются городские башни, видны крепостные валы Феррары. По берегу реки снуют по своим делам горожане.

Много испытаний выпало на долю материнских чувств Лукреции: в конце августа, пока Альфонсо, возвращаясь из Рима, был еще в Марино, на герцогиню обрушился страшный удар. В Бари после болезни умер ее старший сын, Родриго Бисельи. Ему было двенадцать. Лукреция не видела его с тех пор, как уехала из Рима. Тогда мальчику было два года. Убитая горем Лукреция удалилась в монастырь Сан Бернардино и оставалась там весь сентябрь. Писать кому-нибудь она была не в силах. 1 октября она написала: «Я захлебнулась в слезах, горе овладело мною, умер дорогой мой сын, герцог Бисельи…»

Слезы объяснимы, и горе — тоже. Разлука с Родриго была негласным условием сделки, возможностью стать герцогиней Феррары. Надо было соответствовать требованию — невеста должна быть девственницей — «pulcherrima virgo» (это определение Ариосто). По политическим соображениям ей нельзя было встречаться со старшим сыном.

В архивах Модены сохранился документ, датированный 11 октября 1505 года. Это своего рода соглашение Эсте и Борджиа относительно Родриго. Согласно этому документу, опекуном Родриго был не только кардинал Козенца, но и Ипполито д'Эсте. Воспитывался мальчик при дворе Изабеллы Арагонской в Бари. Герцогиня Изабелла жила в городе, подаренном ей Лодовико Моро. В расходной книге Лукреции имеется запись от марта 1505 года, там упомянут камзол из камчатого полотна и парчи, Лукреция послала его ребенку в Бари. У мальчика и Джованни Борджиа был один учитель по имени Бальдассаре Бонфильо. Однако в 1506 году Джованни Борджиа разрешили приехать в Феррару и, возможно, поселили в Карпи, в поместье Пио, вместе с сыном Чезаре, Джироламо, а Родриго остался, где был. В 1506 году Лукреция собиралась повидать его вместе с герцогиней Изабеллой возле святилища Лорето, однако встреча так и не состоялась. По свидетельству Грегоровиуса, в Бари, в апреле 1508 года у обоих мальчиков был один учитель, гуманист Бартоломео Гротто. Лукреция приобрела для детей одежду и заплатила учителю, чтобы тот купил Джованни сочинения Вергилия.

Проживая в Бари. Родриго получал ренту со своих поместий в Бисельи и в герцогстве Корато. В феврале 1511 года герцогиня Изабелла купила ему за 100 дукатов лошадь и упряжь. Список принадлежавших ему вещей, сделанный, вероятно, по просьбе Лукреции, показывает, что содержание его соответствовало рангу юного герцога, пусть и небогатого. В списке отмечено большое количество дорогой одежды, ремней, кошельков, скатертей, тканей для обивки экипажей, бархатных попон с золотой каймой для лошадей и мулов, покрывал на кровать, комод, медная ваза, оружие, в том числе отличные кинжалы испанской и немецкой работы, шпоры и кирасы. В ассортименте его серебряной столовой посуды числится красивая солонка, позолоченная изнутри и снаружи на испанский манер, серебряные тарелки с позолотой и кувшины. На всей посуде выгравирован его герб. Все его счета Лукреция бережно сохранила среди своих документов. В последовавшие за смертью сына годы она добилась признания за нею прав на наследование, хотя и обнаружила, что, как и у большинства благородных семей, богатство содержания не оправдывалось скудным доходом. 9 октября 1512 года она написала Гонзага и просила его о безопасном проезде Якопо Тебальдео, советника герцога, которого она посылала в Бари через Венецию. Он должен был обсудить с герцогиней Изабеллой дела Родриго: «Я хочу, чтобы все его вещи по праву перешли ко мне, и обращаюсь я к Вам, потому что время сейчас для любого посыльного небезопасное». Вступление в права наследства оказалось делом трудным и долгим, и процесс завершился лишь в 1518 году.

Проспери доложил Изабелле, что Лукреция так горюет о смерти сына, что нет никакой возможности ее утешить. Таким утешителем был Ипполито, он же старался успокоить ее, когда умерли Александр и Чезаре. В монастырь его — как духовное лицо — пропускали, и, согласно свидетельству Проспери, он проводил там с нею много часов. Альфонсо все еще пробирался домой, посылая по пути секретные записки Ипполито. Когда Изабелла попеняла Ипполито, что он не передает эти записки ей, кардинал ответил, что не может этого делать, так как, попади эти документы в чужие руки, папе станет известно, где в данный момент находится Альфонсо. Юлий схватил двоих stajfieri Альфонсо и привез их в Рим. Там их подвергли пыткам, однако они так ничего и не сказали мучителям. Папа усилил давление на Гонзага, послал в Мантую специального представителя, а тот от его имени прельщал Изабеллу, суля блага ее детям, а зятю — Франческо Мария делла Ровере, герцогу Урбино — пообещал отдать Феррару. Юлий напомнил Франческо, что Эсте — исторические враги Гонзага, как бы хорошо ни складывались их теперешние отношения, а Альфонсо — враг вдвойне: он всегда хотел маркизу худого, собирался убить его, высмеять, унизить. Если он останется в Ферраре, то будет самым главным врагом Гонзага. Интриги папы наткнулись на непреодолимое препятствие: с одной стороны, это были страстно защищавшие Феррару Изабелла и Ипполито, а с другой — любовь Франческо к Лукреции.

Лукреция и Франческо продолжали переписываться. Теперь у них был новый посредник — фра Ансельмо. Гонзага посылал ей цитроны и трюфели, она просила его о милости к своим монахиням. Гонзага, несмотря на все свои грехи, исповедовал, подобно Александру, культ Девы Марии. В письме к нему от 2 ноября Лукреция просила, коль скоро прежде он оказывал милости ее монахиням и матери-настоятельнице, похлопотать, чтобы викарий в Мантуе создал новое аббатство, прежде чем вернется в Рим.

Теплоты в отношениях между Лукрецией и Изабеллой по-прежнему не было, даже после смерти Родриго Бисельи. Своей близкой подруге, сестре Лауре Боярда, назначенной Лукрецией аббатисой собора Сан Бернардино, Изабелла написала, что не намерена ни писать, ни посылать гонца с соболезнованиями Лукреции, «чтобы не растравлять ей душу», а потому она доверяет сестре Лауре поступить так, как та считает нужным. Неудивительно, что Лукреция была обижена нарушением протокола и пожаловалась фра Ансельмо, когда тот посетил ее 7 октября. Она расценила его посещение как свидетельство доброго отношения Франческо, но тем не менее выразила некоторое опасение: «Все же я боюсь, что он стал охладевать ко мне… потому что. как мне показалось, он согласился с синьорой (Изабеллой] в том, что никто из них не должен посетить меня и выразить соболезнование в связи с постигшим меня горем…» «Поверьте мне. синьор. — сообщает монах. — эта дама — необычный человек». Лишь в конце месяца Изабелла соблаговолила написать официальное письмо с выражением соболезнования и велела Проспери доставить его в монастырь Сан Бернардино. 20 сентября он, однако, доложил, что когда прибыл в монастырь, обнаружил, что Лукреция оттуда уехала, и он воспринял это как признак того, что Альфонсо скоро будет дома. Однако 9 октября Лукреция в траурном одеянии вернулась в монастырь, а Альфонсо появился лишь 14-го.

Проспери рассказал о его триумфальном возвращении, «подобном Моисею, спасшемуся от фараона». Сопровождали герцога только Мазино дель Форно и несколько товарищей. В Бондено у них был прощальный ужин с Фабрицио Колонной. Альфонсо приехал «в простой лодке и в замок прошел через сад. Все городское население столпилось на площади, чтобы посмотреть на него, в крепости звонил большой колокол. Сначала он прошел в свои покои, а потом в апартаменты Лукреции. Они встретились во второй маленькой комнате, где зимой обычно обедали». Там «они обнялись и некоторое время оставались вместе со своими детьми, а затем предстали перед своим окружением. Лица у них были счастливые». Позже Альфонсо в своей комнате имел долгий разговор с Ипполито и Федерико Гонзага да Боццоло, затем отправился осматривать крепостные валы, поврежденные прошедшим ливнем. После вернулся и долгое время провел в апартаментах Лукреции.

Феррарцы смотрели теперь на Альфонсо как на героя. «Пусть теперь [папа] делает, что хочет, — писал Проспери Изабелле 16 декабря 1512 года, — потому что эти люди преданны Вашему достопочтенному роду и господину герцогу. Вашему брату, в этом я ничуть не сомневаюсь…» Юлию II удалось отобрать у Альфонсо все земли, кроме Ардженты, Комаккьо и самой Феррары, но Альфонсо приготовился сражаться до конца. Он заключил договор о перемирии с Венецией и нанял четыре тысячи итальянских и немецких солдат. Франческо Гонзага, однако, думал, что с Феррарой покончено, и посоветовал своему родственнику, Федерико Гонзага да Боццоло, прекратить помощь Альфонсо, чтобы не потерять собственное государство.

Франческо хотел, чтобы Лукреция приехала к нему в Мантую. 22 декабря он написал архидьякону Габбионете: «Я хочу быть уверенным в одном: герцогиня Феррары всегда полностью мне доверяла, и к ней как к женщине я испытываю огромное сочувствие и хочу всегда доставлять ей удовольствие. Если она приедет к нам без мужа и детей, нам следует вести себя с ней так, чтобы не разгневать Его Святейшество…» Согласилась ли Лукреция с его планом, мы никогда не узнаем. Скорее всего, мечта Франческо была мечтой больного и одинокого человека. Впрочем, конфиденциальная переписка продолжалась: 9 января 1513 года она передала записку с одним из своих придворных, Пьетро Джорджио (Лампуньяно?), под прикрытием другого письма. Судя по всему, Франческо тоже посылал ей конфиденциальные записки, потому что 4 февраля она написала, опять собственноручно, что рада была получить от синьора Толомео (Спаньоле) хорошую новость о его выздоровлении. Хорошо также, что к нему вернулся Лоренцо Строцци: он лично будет рассказывать Франческо о ее чувствах.

Взаимоотношения между Франческо и Изабеллой дошли до разрыва. Теперь они, по сути, жили порознь: она — в герцогском дворце, а он — в своем дворце Сан-Себастьяно. По словам Луцио, они не спали друг с другом с 1509 года «из страха заразиться сифилисом». Изабелла наслаждалась независимостью и властью, пока Франческо сидел в тюрьме. Франческо был связан с папой военным долгом и интересами своего государства, а Изабелла тем временем осуществляла дипломатическую политику, завязывала важные отношения с единственной целью — спасти род Эсте. У Франческо имелась собственное окружение, враждебно к ней настроенное, в том числе секретарь, Толомео Спаньоле, а также Вито Кампосампьеро, находившийся в тот момент в Риме. В начале нового 1513 года Изабелла, по обоюдному соглашению, оставила Мантую, как высказался Луцио, «чтобы сохранить мир». Она собиралась в Милане принять участие в карнавальных празднествах вместе с племянником, герцогом Массимильяно Сфорца, сыном ее сестры Беатриче и Лодовико Моро. Недавно ему разрешили вернуться. В Милане она сказала Альфонсо, что постарается воспользоваться своим влиянием на испанского вице-короля Рамона Кардона, представителя императора, кардинала-епископа Гуарко и, конечно же, на своего племянника герцога. Накануне отъезда, 8 января, она написала Ипполито: «Папа хочет забрать себе все владения рода Эсте, поскорее бы Господь прибрал его, и я надеюсь, что так и будет…»

Желание Изабеллы и в самом деле скоро исполнилось. В ночь с 20 на 21 февраля 1513 года Юлий II очень вовремя умер в Ватикане. Феррара была спасена. До своей кончины он заключил соглашение с императором Максимилианом, что тот не будет помогать Альфонсо д'Эсте, и в конце января Людовик XII, главный защитник Альфонсо, направил в Рим посла для мирных переговоров. 31 января, по слухам, папа, несмотря на свою болезнь, «не думал ни о чем, кроме Феррары». Слабость не помешала ему впасть в гнев, когда он услышал, что некоторые кардиналы устроили банкет. Он воспринял это как празднество по случаю недалекой своей смерти. Учитель Федерико Гонзага, Стацио Гадио, сообщил, что он был «ужаснее, чем всегда», метал громы и молнии на «трусливое стадо», кричал: пусть, мол, не радуются раньше времени, он «еще жив и всех их убьет», особенно это «животное», кардинала Агененсиса, устроителя пиршества. Этот приступ гнева был последним в его жизни. Почувствовав себя лучше, он решил выпить вина, и перепробовал не менее восьми его сортов. В результате у него началась горячка, от которой он так и не оправился.

Покровитель Микеланджело, Рафаэля и Браманте, Юлий II был выдающейся личностью в светском понимании, настоящим ренессансным понтификом. Бывший Джулиано делла Ровере не был приспособлен для религиозной жизни. Как писал Гвиччардини, великим папой считали его те, кто «оценивает понтифика по количеству созданного при нем оружия, по объему крови, пролитой христианами, по вмешательству Ватикана в жизнь людей, вместо того чтобы судить его по настоящим делам, по собственному его примеру, по заботе о тех, кто отстал, упал и не может подняться, по спасению душ. Как же можно тогда утверждать, что Христос назначил папу своим викарием на земле?». Затем Гвиччардини добавил, что Юлий был бы «и в самом деле достоин великой славы, если бы был светским правителем». Санудо выразил свое мнение с точки зрения венецианца: он не видел в Юлии патриота, каким он часто представлялся. «Этот папа, — писал он, — стал причиной поражения Италии. Жаль, что Господь не послал ему смерть пять лет назад: это послужило бы благу христиан и бедной Италии». Один лишь ксенофобский его клич «Долой варваров! [то есть иностранцев]» послужил развязыванию бесконечных войн, принесших разруху Риму.

Лукреция не скрывала радости по случаю смерти «Олоферна», как назвал его Проспери. Он был самым заклятым и злобным врагом ее семьи. Он погубил Чезаре и почти погубил ее. Альфонсо вел себя осторожнее: дал праздничный обед только для близкого окружения, Лукреция же открыто ходила по городу, посещала множество церквей и везде воздавала благодарность за освобождение. Для нее, ее семьи и Феррары событие это стало подобно произошедшему спустя много лет сражению при Ватерлоо, о котором герцог Веллингтон сказал, что они были «на волосок от гибели».

Преемником Юлия II стал образованный, знающий толк в радостях жизни тридцативосьмилетний сын Лоренцо Великолепного, кардинал Джованни Медичи. Он взял себе имя Лев X. «Господь дал нам папскую власть, — говорил он, — насладимся же ею». Альфонсо и Лукреция возлагали большие надежды на нового папу. Однако Лев X, несмотря на приятные манеры, был столь же амбициозен и жаден до власти, как и его отец. Он не забыл уроков Лоренцо, когда, будучи юным кардиналом, впервые приехал в Рим: нужно суметь сохранить «и козу, и капусту», то есть заботиться об интересах семьи не меньше, чем о Церкви.

30 марта Лукреция сообщила Франческо, что Альфонсо в радостном настроении уехал утром в Рим со свитой из двенадцати человек: его «пригласил папа и сообщил, что его ждут также кардиналы и другие друзья». На следующий день в Феррару приехал Просперо Колонна. Лукреция встретила его вместе с самыми красивыми своими придворными дамами. Колонна надолго задержался в Ферраре: он разделил дружеский обед с Лукрецией и Анджелой, старинными знакомыми со времен жизни в Риме при Александре VI, затем его уговорили остаться, а не ехать сразу вопреки первоначальным планам. Он согласился и отправился в Барко на охоту с леопардами и соколами. Вечером Антонио Костабили дал в его честь великолепный банкет — это было тем более удивительно, сообщал Проспери, что происходило все в пятницу, постный день согласно католическому календарю, да еще и так скоропалительно.

Лукреция сидела на почетном месте среди компании особо избранных, куда, конечно же, входила Анджела Борджиа. Проспери счел это мероприятие достойным упоминания, а потому перечислил все предложенные гостям блюда, да и список гостей тоже представил. Сначала подали амфору с розовой водой для омовения рук. На столе стоял хлеб, испеченный на молоке, овсяные оладьи и печенье, марципаны и пирожки, приготовленные из муки, смолотой из пиниевых орешков. Среди столовых вин особо отмечено мускатель треббьяно. Подали салат из рубленого эндивия, латука, анчоусов, каперсов и цветов каперсов, молодой капусты. Стояли также блюда с королевскими креветками, осетровой икрой, смешанной с сахаром и корицей, — все это подавалось в первую перемену блюд. Затем последовало горячее: огромные щуки, осетр, скат, тунец, соленый скат с соусом из трав, а также суп, ароматизированный можжевельником. Вслед за вареной рыбой принесли жареную: щуку, большого линя, осетра, крупную форель и карпа. Не обошлось и без мелкой речной рыбы, вдоволь было оливок, апельсинов и лимонов. Еще одна перемена — на стол явился нарезанный кусочками кальмар под пряным соусом и равиоли с цедрой лимона. Словно этого всего было недостаточно, слуги внесли большую заливную щуку, осетра и красную кефаль. На ужин подали трех больших скатов, тортелли по-ломбардски и суп из крупных угрей. Этим дело не ограничилось: в меню значились угри, жаренные на вертеле, огромные омлеты с зеленью (на приготовление каждого омлета ушла сотня яиц), пироги, красная икра, торт из маранты и моллюски. На стол подали устриц, береговых улиток и морские трюфели. На десерт гостям предложили красные яблоки, груши, сыр из Пьяченцы, очищенный миндаль, изюм, виноград и мелкие сливы, а также слоеные пироги и пунш, ароматизированный гвоздикой. И снова принесли розовую воду для омовения рук, после чего явились кондитерские творения маэстро Винченцо — засахаренный разноцветный миндаль, конфеты из дудника, груши и персики, законсервированные в граппе, пиниевые орешки и анисовое драже. В начале трапезы, по просьбе Лукреции, певцы спели псалмы, затем заиграли лютни, виолы и корнеты. Музыканты приветствовали появление и уход гостей.

Изабелла д'Эсте вернулась в Мантую по приказанию супруга. Она была раздражена, оттого что Просперо Колонна посетил Феррару, не заехав прежде к ней. Маркиза написала Лукреции и попросила, чтобы та от ее имени пригласила Колонну, однако Лукреция выразила сожаление: «Был бы он здесь, когда пришло Ваше письмо, обязательно выполнила бы Вашу просьбу, однако Его Сиятельство уже отбыл в Корреджо…» 11 марта Гонзага написал жене сердитое письмо. В оскорбительном тоне напомнил ей о ее долге: она «давно уже не совершеннолетняя и не нуждается в напоминаниях», по официальным и личным причинам она «должна вернуться без замедления». «Мы собираемся ехать встречать Федерико, ведь он уже недалеко. Из любви к нему Ваше Сиятельство [без сомнения] поспешит и положит конец местным сплетням, повторять которые мы не станем, оставим это Бенедетто Коделупо [Капилупо], он очень хорошо информирован… так что ради любви к нам просим немедленно вернуться…» Слухи, на которые ссылался Франческо, имели отношение к памфлету Тебальдео с оскорбительными предположениями насчет Изабеллы и старого ее друга, Марио Эквикола, автора трактата «De mulieribus». Копии памфлета были приколоты к стенам разных домов в Мантуе. Среди других оскорблений, высказанных Франческо в официальных письмах, написанных его секретарем и потому ставших широко известными, было недовольство тем, что у него «жена, которая всегда поступает, как хочет, по собственному своему разумению». Современники Франческо рассматривали такие слова как самое страшное обвинение, которое муж может предъявить жене. Неудивительно поэтому читать высказывания Луцио: «Сердечность старых их отношений больше уже не вернулась».

Лукреция вела себя с Изабеллой очень любезно. Известия о муже, находившемся в Риме, передавала маркизе, а не Франческо. Ей же направляла она более подробные отчеты Ипполито. Лев X перенес интердикт[51] Альфонсо на три месяца, пока дело его рассматривали пять кардиналов. Бреве он издал со следующим обращением: «Возлюбленный сын, благородный Альфонсо д'Эсте, герцог Феррары» — и пригласил его на папскую коронацию 12 апреля. Альфонсо явился в великолепном камзоле из золотой парчи. Подозрительно: ни одного слова не было сказано относительно владений в Романье, вопрос о Ченто и Пьеве отложили на будущее, зато упомянули добычу соли в Комаккьо и реституцию Реджо. Лукреция без всякого на то основания была настроена оптимистично. «Мы надеемся, что все будет отлично», — сказала она Изабелле. Она очень хорошо знала, что представляет собой такой человек, как Юлий II, а вот Льва X она, как и большинство других людей, недооценивала. Из Рима от мужа пришло известие, что папа продлил интердикт еще на четыре месяца, при этом пообещал, что Альфонсо по-прежнему будет находиться в герцогстве Феррары, а понтифик защитит его от враждебных сил. Перед отъездом Альфонсо обедал с папой и «был удовлетворен» ободряющими словами Льва, произнесенными в присутствии его друга и защитника кардинала Арагонского. В ходе беседы пришли к соглашению, что следующие переговоры проведет Ипполито. Альфонсо приехал в Феррару 30 апреля «очень довольным Его Святейшеством». Так Лукреция и написала Изабелле.

И в самом деле, в ту весну дела шли лучше — так казалось и уставшей от войны Ферраре, и Эсте, осаждаемым столько лет врагами. После смерти папы Юлия II Альфонсо вернули Ченто и Пьеве и, вместе с венецианским благословением, герцог обрел прежние владения в Полезино. Альфонсо и Лукреция правили в Ферраре, помогая друг другу. В августе Санудо доложил, что Джованни Альберто делла Пинья побывал в Венеции. На Совете Десяти он обсуждал некоторые вопросы «от имени герцога и герцогини Феррары». Однако в это же время стали создаваться новые враждебные союзы: с одной стороны, это были Франция и Венеция, а с другой — папа, император, Испания и английский король Генрих VIII. В мае 1513 года снова началась война. Продлилась она почти без перерыва до самой смерти Лукреции. Первым проявлением подлинных намерений Льва по отношению к Ферраре стала его покупка Модены. Он приобрел ее у императора за 40 тысяч дукатов. Модена стала основанием нового государства для брата понтифика, Джулиано Медичи. В государство это должны были войти Модена, Реджо, Парма, Пьяченца. но главное — Феррара. Гвиччардини написал: «Купив Модену, он настроился на приобретение Феррары, скорее путем интриг и угроз, нежели с помощью оружия, ибо такой путь стал слишком трудным: Альфонсо понимал грозившую ему опасность и сделал все. чтобы его город стал неприступным… Враги его стали, возможно, опаснее и действовали не так открыто, как Юлий…» Пока Лев X со своими приспешниками строил козни Ферраре, Альфонсо поставил себе цель вернуть Модену и Реджо и при этом проявил себя уже не как полководец, а как умелый дипломат.

Сторонясь постоянно подстерегающих опасностей, Лукреция все больше искала утешения в религии. Монастыри всегда были для нее пристанищем, куда сбегала она от напряжения придворной жизни, началось это при Борджиа, продолжилось при Эсте. В Ферраре она облюбовала аристократический монастырь Корпус Домини, принадлежавший ордену Бедной Клары, но религиозное ее чувство было глубже, нежели поиск тихого места среди сочувствующих ей женщин. Вероятно, годы, проведенные при дворе отца, и свалившиеся на нее трагедии, особенно смерть Чезаре, привлекли Лукрецию к радикальному реформистскому крылу Церкви. В библиотеке у нее хранились письма аскетичной монахини, святой Катерины Сиенской, но на практике Лукреция была последовательницей францисканского святого Бернарда Сиенского. Он восстановил идеалы святого Франциска Ассизского, ей по душе были его призывы к благотворительности и социальной справедливости. Лукреция стала послушницей третьего Францисканского ордена и одной из основательниц феррарского благотворительного фонда для бедняков. В 1510 году она основала собственный монастырь Сан Бернардино, в который поместила внебрачную дочь Чезаре, Камиллу Лукрецию. В 1516 году она обратилась ко Льву X с предложением распространить в обществе идеалы аскетичности. В ответ ока получила бреве с выражением согласия. Написано оно было красивым почерком бывшего ее возлюбленного. Пьетро Бембо, служившего теперь секретарем папы. Именно Лукреция отбирала священнослужителей для проведения великопостных проповедей, среди них она особенно отличала монаха-августинца Антонио Мели да Крема. В апреле 1513 года фра Мели посвятил ей книгу об аскетической жизни, озаглавленную «Созерцательная жизнь» («Libro di vita Contemplativa»), Текст, по желанию Лукреции, написан была на итальянском языке, с тем чтобы книгу поняли и неподготовленные читатели. В своем посвящении Мели написал о Лукреции как о женщине, которая «лишена тщеславия и вдохновлена поиском божественной любви… она отдает себя воспитанию юных донзелл, и не только тех, кто решил вступить на тропу религии и девственности, но и тех, кто намерен обзавестись семьей».

Посвящение датировано 10 апреля. За три дня до этого Проспери доложил, что три воспитанницы Лукреции, включая дочь мадонны Джулии Мирандола, приняты монахинями в монастырь Святой Катерины Сиенской. В письме, написанном в тот же день Франческо, Лукреция просит взять к себе на службу сына Джулии Мирандола, Федерико. О дочери Джулии Лукреция отзывается как «об одной из самых дорогих наших воспитанниц». Официальное принятие девушек в монастырь Святой Катерины провели торжественно, в присутствии Лукреции, ее свиты, знати и простых жителей города, так что церковь была переполнена. Облаченные в белое, три христовы невесты казались счастливыми. «Да вселит Господь радость в их сердца», — прокомментировал это событие Проспери. Бедная мадонна Джулия хотя и не горевала из-за ухода дочери в монастырь, в то же время чрезвычайно беспокоилась о судьбе своего сына. В настоящее время он состоял на службе у кардинала и мог тоже стать монахом. Вероятно, поэтому Лукреция, по просьбе мадонны Джулии, написала письмо Франческо. Она попросила его взять мальчика к себе. Дочери, ушедшие в монастырь, не рассматривались родителями как потеря, и приданое им как монахиням требовалось совсем небольшое, зато сыновья должны были быть опорой семьи, им следовало продолжить род. На ушедшего в монахи аристократа смотрели как на человека эксцентричного и бесполезного.

Лукреция с Изабеллой соперничали даже из-за монахинь. Ревность Изабеллы вызвала с ее стороны упреждающий удар: она послала Проспери с визитом к сестре Лауре Боярд. Лукреция сделала эту монахиню аббатисой монастыря Сан Бернардино. Впрочем, как признал Проспери, ничего интересного они друг другу не сказали, а сестра Лаура «считает Ваше Сиятельство своей главной покровительницей…»

В июне 1513 года Проспери прекратил свою переписку с Изабеллой и снова возобновил ее через полгода: написал два письма от 18 и 24 декабря. В них он сообщил, что возвращается домой. В прежнем объеме отчеты возобновилась лишь в январе 1517 года, в бесценных ежедневных свидетельствах о жизни феррарского двора был трехлетний перерыв. Лукреция продолжала переписываться с Франческо, посылала ему приватные сообщения и угощения, а вот в переписке с Изабеллой тоже был перерыв с апреля 1513 года (тогда Альфонсо вернулся в Феррару) и до мая 1516 года. В этот период Изабелла старалась, насколько возможно, не жить в Мантуе: она постоянно разъезжала. Не сохранилось никаких писем между Альфонсо и Лукрецией между 1510 и 1518 годами. За это время Лукреция родила троих детей, в том числе и дочь Леонору, названную в честь матери Альфонсо. Девочка родилась 4 июля 1515 года. Беременность и роды проходили трудно, и герцогиня писала Франческо Гонзага: «В течение десяти дней я себя очень плохо чувствовала: слабость, полная потеря аппетита и другие неприятности, но — благодарение Богу — вечером я неожиданно ощутила боль и родила. Этого я никак не ожидала, потому что считала, что время мое еще не пришло. Я так счастлива, что девочка, которую я родила, чувствует себя хорошо. Мне кажется. Господь подарил ей благодать, которую Он дарует лишь достойным людям…» Эта девочка впоследствии стала монахиней монастыря Корпус Домини.

В апреле предыдущего года Лукреция родила третьего сына, Александра, жизнь которого оказалась недолгой. Два года спустя, 27 мая 1516 года, она написала письмо Франческо Гонзага, поблагодарила его за то, что не оставил ее «в горьком положении», а также за то, что он прислал ей трюфели, которые она очень любила. Причина ее несчастья стала известна спустя несколько недель. 11 июля 1516 года она снова написала Гонзага и сообщила о смерти сына, последовавшей после долгой болезни:

Дон Александр, младший мой сын, долгое время мучился болезнью, неизвестной нашим врачам. На голове у него постоянно были язвы, а потом начался кровавый понос, от которого не удавалось избавиться. Прошлой ночью, в четвертом часу, он отдал невинную свою душу Господу. На меня свалилось страшное горе, и это можно понять: я — мать. Я сочла своим долгом известить Вас немедленно, чтобы Вы знали обо всем, что происходит со мной, и в горе, и в радости. Я уверена. Вы разделите со мной великое мое горе, зная, как я люблю Вас, и посочувствуете мне. Остается лишь уповать на Господа, чтобы Он дал мне силы стойко перенести несчастье.

В том же году Господь послал ей утешение: 1 ноября она родила еще одного ребенка, на этот раз здорового мальчика. Назвали его Франческо. Поскольку среди ближайших родственников Альфонсо не было никого по имени Франческо, хочется сделать невероятное предположение, что она могла назвать его в честь Гонзага.

Всего Лукреция родила Альфонсо троих здоровых сыновей, однако история ее беременностей, выкидышей, преждевременных родов и рождение больных, недолго живущих детей вызвана, должно быть, сифилисом Альфонсо. В отличие от Франческо Гонзага и Изабеллы, Альфонсо регулярно имел с женой супружеские отношения, поэтому беременности шли одна за другой. Все это ослабило Лукрецию и привело в конце концов к преждевременной смерти.

Лукреция продолжала поддерживать отношения с учеными друзьями, а среди них — с поэтом Джанджорджио Триссино. С ним она познакомилась летом 1512 года, когда он приехал в Феррару. Позднее она советовалась с ним относительно образования Эрколе. 18 сентября 1515 года она написала ему из Бельригуардо и пересказала свой разговор с Альфонсо. Они оба очень хотели, чтобы Эрколе начал учиться как можно раньше. Не могли бы он, если только это не будет ему в тягость, подыскать для мальчика учителя грамматики? Раньше она не писала об этом, потому что у нее не было возможности поговорить с Альфонсо. Письмо это она послала в Феррару вместе с Эрколе да Камерино, чтобы тот как следует растолковал Триссино их идеи. В ноябре отрекомендованный учитель, некий Домине Никколо Лаззарино, все еще не приехал, но, как она сообщила Триссино, пребывавшему на тот момент при дворе императора, они ожидают его с минуты на минуту. В марте 1516 года она снова написала Триссино и сообщила, что они с Альфонсо очень хотят с ним посоветоваться, как только он приедет в Феррару.

Триссино, судя по всему, так и не смог посетить Феррару, ибо Лукреция писала ему из Бельригуардо 1 июня, снова выражая надежду на его приезд: «Наставник его утверждает, что чрезвычайно им доволен, он верит в дальнейшие его успехи, должно быть. Вы и сами это поняли из его [наставника] писем». В том месяце в счетах Эсте появились записи о приобретенных для ученика книгах — Овидия и Вергилия. В течение двух лет она поддерживала связь с Триссино и по-прежнему надеялась его увидеть.

В это же время Лукреция активно переписывалась с Альдом Мануцием, который после поражения при Аньяделло бежал из Венеции в Феррару, а в последующие годы разъезжал по городам Северной Италии. Лукреция названа была душеприказчицей завещания, составленного им в Ферраре в 1509 году, правда, не в последнем его варианте. Примерно в этот же период она предложила ему помощь в создании академии интеллектуалов, бывшей давней мечтой издателя. Мечту эту он так никогда и не осуществил. Она вдохновила Мануция на издание стихов Тито и Эрколе Строцци, многие из них были посвящены ей, и в 1513 году они появились в Венеции. Издатель предварил книгу благодарственным посвящением: «Божественной Лукреции, герцогине Феррары». В предисловии он говорит об обоюдном их желании создать в Ферраре академию. Три года спустя в Ферраре впервые была опубликована поэма Лудовико Ариосто «Неистовый Роланд». Над этим произведением он работал с 1506 года, и в нем он часто поминает Лукрецию: «Ее красота, добродетели, богатство и хорошая репутация только растут, подобно нежному растению, высаженному в плодородную почву…» В поэме она является как мраморная статуя в окружении их общих друзей, Антонио Тебальдео и Эрколе Строцци.

Лукреции было почти тридцать семь (по ренессансным стандартам — старая женщина), когда у нее родился Франческо. В конце декабря того года дошли до нее слухи о смерти Жофре. В начале января слухи эти были подтверждены. Лукреция теперь была единственной из детей Ваноццы, кто остался в живых. Жофре она не видела с тех пор, как пятнадцать лет назад уехала из Рима в Феррару. Похоже, они и не переписывались, а если такая переписка была, то она не сохранилась. После падения Чезаре Жофре уехал с остальными Борджиа в Неаполь. Там Санча стала любовницей Гонсальво Кордовского, того, кто взял в плен Чезаре. Жофре ей к этому времени страшно надоел, и она отказалась иметь с ним дело. После ее смерти Жофре снова женился на некой Марии де Мила, которая, судя по ее имени, имела отношение к роду Борджиа. Она родила ему четверых детей, и после его смерти единственный его сын унаследовал княжество Сквиллаче. Лукреция услышала новость о смерти брата от его вдовы и сына, Франческо, ее племянника. 2 января она известила письмами обоих Гонзага. Как и можно было ожидать, письмо ее Изабелле было кратким и менее эмоциональным, чем письмо маркизу. Франческо она написала: «Неожиданное это событие сильно меня потрясло, как и следовало ожидать, оно причинило мне боль. Я уверена, Ваше Сиятельство, — продолжила она, — благодаря сложившимся между нами уважительным отношениям, Вы посочувствуете мне и из любви ко мне разделите мои чувства…» Трудно представить, чтобы Лукреция действительно сильно горевала о смерти Жофре, разве только жалела о том, что порвалось единственное звено, связывавшее ее с прошлым ее семьи.

С международной точки зрения произошли другие, более значительные потери. 1 января 1515 года скончался Людовик XII. Несмотря на сифилис, 9 октября 1513 года король женился на сестре Генриха VIII, Марии. Ему в ту пору исполнилось пятьдесят три, и здоровье его было подорвано, она же была цветущей красивой девушкой восемнадцати лет. Большинство людей считали, что причиной его смерти стало излишнее увлечение женщинами. Гвиччардини осудил его в «жадном стремлении воспользоваться исключительной красотой и молодостью новой жены, восемнадцатилетней девушки. Он не принял во внимание собственный возраст и слабую конституцию, его мучили лихорадка и сифилис». Франческо Веттори, посол Флоренции в Риме, злорадно написал, что король Людовик привез из Англии “кобылицу”, молодую, прекрасную и такую резвую, что она сбросила его с себя и из мира живых».

Франсуа д'Ангулем, представитель младшей ветви семьи, наследовал Людовику и получил имя Франциск I. В возрасте двадцати лет, в сравнении с усталым пожилым человеком, в которого превратился Людовик, Франциск обладал ореолом короля-солнца. Гвиччардини писал о нем:

Добродетели нового короля, таланты, щедрость, милосердие возродили столько надежд, что все уверены: за многие годы не было еще на троне такого многообещающего государя. Великие добродетели соединились в нем с цветущей юностью… выдающейся физической красотой, великодушием, человечностью и глубоким пониманием сложившейся обстановки. Вместе с титулом короля Франции он принял титул герцога Миланского, принадлежащий ему не только потому, что с давних пор на него имеет право герцог Орлеанский, но и потому что, в соответствии с решением Союза Камбре, на это дал разрешение император. Он принял на себя эту власть, руководствуясь не только собственным побуждением, но и сообразуясь с желанием юной французской элиты. Его ведет за собой слава Гастона Фуа и память о многих победах, одержанных королями в Италии…

В конце июня 1515 года Франциск направился в Италию, желая получить назад все земли, которые французы потеряли в последние годы царствования Людовика XII. В июле миланский герцог, племянник Альфонсо, папа, король Арагона и император заключили договор о защите Италии. Венеция открыто выступила на стороне французов против императора. Альфонсо действовал осторожнее: он благоразумно уклонялся от того, чтобы прояснять свою позицию в отношении противоборствующих сторон. 1 сентября Санудо докладывал, что посол Альфонсо уверил венецианцев, будто склоняется в их пользу:

Более он ничего не прибавил, и, сказать по правде, поведение его весьма разумно. Не желая объединять свои силы с нашими войсками, он, как мне думается, мог хотя бы прийти сюда и встретиться с нами, но даже этого делать он не пожелал, выдвинув при этом много тому оправданий. Думаю, в любом случае вышеупомянутый герцог — не самый сердечный друг Вашего высочества (дожа Венеции]. И все же полагаю, что мы придем с ним к согласию. Он хочет успеха ради собственных интересов, потому что несомненно: если мы проиграем, он потеряет свое государство. Мы получили от Его Сиятельства продовольствие и предметы первой необходимости и пожелали ему благоденствия.

В том месяце в Мариньяно французы разбили стойкую швейцарскую армию, защищавшую Милан. Массимилиано Сфорца был взят в заложники. Похоже, Альфонсо принял правильное решение.

Лукреция вновь заправляла делами в Ферраре, так как осенью Альфонсо во имя защиты собственных интересов проводил большую часть времени во французском лагере. Главная задача герцогини, напротив, состояла в том, чтобы поддерживать связь с Венецией. По свидетельству Санудо, она писала в синьорию почти каждую неделю. Альфонсо отсутствовал до середины декабря, его сопровождал племянник, Федерико Гонзага. Мальчику уже исполнилось пятнадцать. Альфонсо сообщал Лукреции новости о передвижениях французов и о действиях испанских и папских войск. Вскоре расстановка сил еще более осложнилась: 23 января 1516 года скончался испанский король Фердинанд. Свое королевство он оставил внуку, архидьякону Карлу Габсбургскому. Карл унаследовал Бургундию от своего отца, но, будучи племянником императора Максимилиана, вполне мог стать его преемником. Став наследником Фердинанда, он унаследовал и притязания Арагона на Неаполь, что для Италии было источником постоянной тревоги. Альфонсо в Ферраре по-прежнему сохранял выжидательную позицию: держал связь с французами и венецианцами, но отказывался открыто принять чью-то сторону. Когда и император, и король Франции требовали, чтобы он прислал им своих солдат, Альфонсо быстро уводил свои войска из города и заявлял, что не имеет возможности выполнить их требования. В июне явились в Феррару две совершенно обнищавшие герцогини Урбино — овдовевшая Елизавета и ее племянница Леонора. Папа пренебрег их интересами в пользу своего племянника, Лоренцо Медичи. В то же время Лев X удерживал при себе Модену и Реджо (несмотря на то, что Альфонсо заплатил за них 40 тысяч дукатов). Не отказался он и от надежды прибрать к рукам Феррару. Начался 1518 год, и хотя в Италии, казалось бы, был мир, проблемы у Альфонсо не разрешились. Герцог Феррары Альфонс д'Эсте лавировал между двух огней — Францией и понтификом.