16. ПОСЛЕДНИЙ ГОД МИРА

Обстановка в Италии и за горами была мирная.

Франческа Гвиччардини о 1518 г.

Статус герцогини Феррарской обязывал: от Лукреции требовалось быть на высоте и в делах государственных, и в семейных. У нее было множество забот и обязанностей: блюсти интересы государства, управлять делами блестящего двора, быть заботливой матерью и достойной женой. Временное прекращение военных действий против Феррары позволило ей и Альфонсо насладиться мирной жизнью, они снова занялись переустройством своих покоев (процесс этот был прерван войной).

Карнавал 1518 года отличался исключительным весельем: по просьбе кардинала Арагонского Альфонсо издал распоряжение, разрешавшее уличный маскарад, а во избежание насилия разрешено было иметь при себе палки ограниченной длины и толщины. Вновь играли свадьбы: одна из юных девушек при дворе Лукреции, дочь Джованни Валла, вышла замуж за Ипполито да Банчи. Необычной особенностью празднеств стал турнир, в котором соперничали не только юноши, но и девушки: сидя верхом, поражали они длинным копьем деревянный щит на перекладине. «Среди участниц была и одна наша [феррарская] мадонна. Полагаю, Вы поймете, кого я имею в виду», — прокомментировал Проспери. Даже юные Эрколе и Ипполито приняли участие в этом развлечении, причем проявили «такое проворство, что любо было посмотреть», — заметил он. За три дня до окончания карнавала в палаццо Корте устраивались танцевальные вечера.

Однако с 18 февраля, как сообщил тот же Проспери, «все при дворе соблюдают пост, даже маленькие господа». Альфонсо разрешил им есть мясо, но они попросили позволить им придерживаться общих ограничений поста. Лукреция мучилась от лихорадки, однако она, как и Альфонсо, и дети, строго блюла пост.

Потребление пищи в средневековой и ренессансной Европе подчинялось диктату Церкви. Соблюдался точный распорядок, накладывавший ограничения. В соответствии с этим законом, по средам, пятницам и субботам, а также в канун важных праздников и, конечно же, во все сорок дней Великого поста запрещалось есть мясо и продукты животного происхождения, в том числе и сыр, что особенно огорчало многих людей. Так как свежей рыбы в продаже было относительно мало, а цены на нее высоки, то бедняки довольствовались бобами, турецким горохом, фруктами и овощами, в то время как для богатых людей — вспомните пир для Фабрицио Колонны — отказ от мяса вряд ли был в тягость.

Ввиду трудности сохранения свежести продуктов необходимо было использование консервантов — соли или сахара. В кухне Лукреции самым полезным животным считалась свинья. Свинину готовили разными способами, делали разнообразные колбасы, в том числе салями, сырокопченую ветчину. Охотно употребляли соленые языки, считали, что это очень практично. С Востока привозили сахар и различные специи: перец, корицу, мускатный орех. Использовали овощи — редис, морковь, чеснок, репчатый и зеленый лук, порей. Очень любили пряные травы: базилик, шалфей, лавровый лист, майоран, мяту и розмарин. Сахар считался роскошью, его употребляли не только для приготовления кондитерских изделий, но и для мясных и рыбных блюд. Поступал он с Востока через Венецию, либо его покупали в Генуе, а туда, в свою очередь, его привозили из Мадейры. Изабелла д'Эсте особенно любила засахаренные фрукты и специи и часто заказывала их у Лукреции. В Ферраре выращивали каплунов, телят, павлинов и цесарок, козлят, уток и лебедей. В охотничий сезон стол пополнялся дичью, а в пойме реки По имелись лагуны, каналы и озера, где водилась самая разнообразная рыба, в том числе и угри из Комаккьо. Изабелла присылала карпов из озера Гарда. Пользовались популярностью сыры и блюда из пасты.

Трапеза при дворе была ритуальным действом, пиршественные столы устраивались в разных помещениях в зависимости от времени года. Столы на треножниках накрывали белыми скатертями, салфетками и изысканно украшали, благо фамильных сервизов, серебра, золотой посуды и хрустальных кубков было в достатке. В военные годы, правда, фамильным сервизам Эсте и Лукреции был нанесен урон: немало посуды либо переплавили, либо отдали ростовщикам, чтобы достать деньги для обороны Феррары. Порой придворным приходилось есть из керамических тарелок, но ведь герцог Альфонсо изготовил их своими руками! Во время праздников стены украшали лучшими шпалерами. Гостям подавали ароматную воду: перед началом трапезы и между переменой блюд они мыли ею руки. Ароматизировали воду розовыми лепестками, лимоном, миртом, мускусом: ароматными были даже зубочистки. Скатерти меняли перед каждой переменой блюда. На столы раскладывали душистые травы. Горячая перемена блюд, включавшая по меньшей мере по восемь яств, сменялась холодными закусками. Пиршества при дворе Лукреции превратились в изысканные представления. Здесь все — от украшения стола, буфета и помещения, обслуживания и организации музыкального сопровождения и интермеццо — задумывалось и осуществлялось самым знаменитым распорядителем пиров того времени Христофором Мессисбуго. На службу к Эсте он поступил в 1515 году, а происходил из старинной феррарской семьи, и социальный статус его был достаточно высок для того, чтобы дважды принимать Альфонсо в собственном доме. Его книга «Пиры» («Banchettl»), опубликованная посмертно, стала широко известна. В развлечениях, как и в театре, и в архитектуре, двор Эсте конца XV и первой половины XVI столетия задавал тон всем дворам Италии.

По расходным книгам Лукреции можно судить о том, как она вела хозяйство. 24 января 1516 года, к примеру, ее управляющий перечисляет двадцать пять телок по именам, среди них есть Фиалка и Роза. В пятистраничном счете расписаны ее затраты на покупку обуви для себя и своих близких, в том числе для Джироламо Борджиа, сына Чезаре. Еще одна бухгалтерская книга за 1507 год, в ней приведены денежные суммы, которые банкир Винченцо по приказу Лукреции, выплатил самым разным людям: например, Доменико Сфорца за две бутылки мальвазии; книготорговцу Асканио Вилафоро за переплет семи книг для Лукреции; жалованье людям, состоящим у нее на службе, в том числе граверу, преданному «испанцу Санчо»; а также Туллио, служившему Джованни Борджиа, и Бартоломео Гротто, его учителю, и Кола, одному из его слуг. Имеется здесь запись о выплате денежной суммы Сиджизмондо Нигрисоло за сундучок, который он отдал Далиде Пути, певице Лукреции. Здесь же мы находим записи об оплате работы столяра, гонорар певцам, Тромбончино и Порино; деньги, заплаченные ювелирам; испанской (возможно, еврейской) вышивальщице; седельщику; некому Кателине дель Форно, возможно, члену семьи Мазино; художнику Томазо да Карпи. Официальные ежегодные отчеты Лукреция добросовестно писала сама. Она продолжала это делать до самой смерти.

Альфонсо продолжил работу над отделкой новых помещений палаццо Корте, в том числе собственных апартаментов (camerini) «скрытом проходе» (via coperta). В 1508 году, пока ему не помешала война, были начаты работы над «мраморной студией», предназначенной для коллекции античных и современных скульптур, а также других произведений античности, но завершена была лишь отделка маленькой капеллы, облицованной мрамором, а также соседних комнат, стены которых были выполнены из венецианского ореха. В это же время скульптор Антонио Ломбарде выполнил серию мраморных барельефов, которые Альфонсо заказал ему два года назад для своей «мраморной студии». Двадцать восемь этих барельефов находятся сейчас в Эрмитаже в Санкт-Петербурге. На одном из них проставлена дата и высечена надпись: «В 1508 году Альфонсо, третий герцог Феррары, заказал это ради собственного удовольствия», на другом барельефе начертана цитата из Цицерона, подчеркивающая сдержанный характер Альфонсо: «Никогда не одинок меньше, чем наедине с собой»[52]. В начале 1518 года Проспери отметил, что строительные операции Альфонсо совершаются «с бешеной скоростью». Он расширил часть скрытого прохода и построил несколько новых помещений. В начале апреля были вставлены окна, и теперь семейство обедало в первой Золотой комнате (camera dorata). 17 апреля, судя по имеющимся свидетельствам, Альфонсо, работая на лесах в одной из комнат, перенес приступ сильной боли: он страдал от желчекаменной болезни, от которой лечился «сиропом». Снаружи стены помещений — camerini — были закончены, мраморные полы выложили к концу августа. 4 октября Проспери доложил, что Альфонсо каждый день наблюдает за работами над camerini: окна там были уже вставлены — и рамы, и стекла, но дела еще было много, и вряд ли можно было ожидать, что Альфонсо сможет там спать зимою. Когда Изабелла увидит все своими глазами, рассказывал он, то согласится, что выглядит все в два раза лучше, чем раньше: «Тем более что на маленькой площади вновь установили торговые ряды, и теперь там, как и на большой площади, будут продавать разные товары. Еще Вы заметите над дверными проемами camerini бюсты и скульптуры работы античных и современных мастеров, а сама студия изумительно украшена…»

Работы продолжались и в отсутствие Альфонсо. В ту зиму герцог был при французском дворе: «Построили мостик, или, как говорят у нас, pezolo. Он соединяет помещение, в котором в жаркую погоду герцогиня дает аудиенции, с апартаментами дочерей господина Аннибала [Бентивольо). Ранее эти апартаменты занимал синьор Никколо Корреджо, а до него — герцог Борсо. Мост этот сделан для того, чтобы удобнее попадать в комнаты герцогини. Закончили балкон при герцогских покоях, оттуда можно видеть овощной рынок».

У Альфонсо обнаружилась неизвестное ранее пристрастие и проявился вкус к внутренней отделке помещений. Его племянник, сын Изабеллы, Федерико, посетив Феррару в июне 1517 года, жил в комнатах, где работы были уже завершены. Они произвели на него большое впечатление. Мраморную студию он назвал «самым красивым помещением, отделанным карарским мрамором и украшенным настенными панелями с барельефами и лиственным орнаментом. Он упомянул вазы и скульптуры, современные и античные, изготовленные из мрамора и металла…» Костабили сказал Федерико, что Рафаэль подыскивал для Альфонсо произведения античного искусства в Риме. Альфонсо нанимал самых знаменитых художников своего времени. 19 февраля 1518 года Тициан прислал ему рисунки для двух балконов. На протяжении всего этого года продолжались работы над оформлением новых комнат, настилали мраморные полы, отделывали карнизы, фризы, строили камины, стеклили окна, золотили потолки и красили фасады.

В феврале 1513 года Марио Эквикола написал Изабелле, что Альфонсо «думает только о покупке картин и антиков». Главным его намерением стало приобретение для camerino серии картин работы великих мастеров на классические сюжеты. Прибыв в 1513 году в Рим на коронацию Льва X, он предпринял безуспешную попытку привлечь Микеланджело. Осуществление мечты началось с картины Джованни Беллини «Пир богов», законченной в 1514 году, и продолжилось тремя величайшими полотнами Тициана — «Триумф Венеры», «Вакхи Ариадна» и «Праздник на Андросе» («Вакханалия»). Для этой же комнаты он заказал у Доссо Досси фриз и полотно.

Об участии Лукреции в работах по переоформлению замка и палаццо Корте информации почти нет. Известно, что ее первым значительным приобретением стала серия из восьми полотен на исторические сюжеты, выполненных темперой. Предназначались они для сводчатых потолков ее комнат в башне Маркезана и были закончены в 1506 году. Ее возросшая религиозность нашла отражение и в выборе сюжетов картин. В то время как муж интересовался картинами только классического направления, Лукреция приобрела у фра Бартоломео, который останавливался в Ферраре в начале 1516 года, «Голову Спасителя».

Забота Лукреции о духовной жизни подданных заставила ее принять сторону своего духовника, фра Томазо, выступившего против неподобающего поведения доминиканских монахов Феррары. В присутствии Альфонсо знатных горожан и викария ордена монахов предупредили, что если кто-то из братьев продолжит бесчинства, то в течение трех дней он покинет город. Другие монахи испугались, что и с ними поступят подобным образом. «Дай-то, Господи, чтобы все священнослужители и обычные христиане возродились духовно», — написал Проспери. Осенью 1517 года Изабелла приезжала в Феррару. Благодаря ее ходатайству Лукреция добилась от кардинала Гонзага согласия на то, чтобы фра Томазо во время поста выступал в Мантуе с проповедями.

Взаимоотношения между Лукрецией и Изабеллой стали более дружескими, хотя соперничать они так и не перестали. Однако после разрыва с мужем положение Изабеллы несколько пошатнулось, а у Лукреции упрочилось. Испытывая унижение. Изабелла обращалась к Лукреции, чтобы получить необходимое от Франческо. Сейчас на маркиза все большее влияние оказывал враг Изабеллы, Толомео Спаньоле. Однажды Изабелла обратилась к Лукреции с тем, чтобы Франческо помиловал осужденного человека. Лукреция ответила, что у нее никогда не было желания вмешиваться в дела правосудия. Она не склонна обходить закон, используя для этого Франческо, и напрасно Изабелла составила себе о ней такое представление. Тем не менее она постарается сделать все, что в ее власти. Лукреция прочитала петицию, составленную Изабеллой в защиту «приговоренного к смерти бедняги» («quel poveretto condunnato a morte») и написала прочувствованное письмо Франческо: ее искренне тронула судьба осужденного. Она даже обратилась к «достопочтенному господину Эрколе», попросила, чтобы и он написал, а тем временем подготовила еще письмо и направила его синьору Толомео. «Ваше Сиятельство, не можете себе представить, какое удовольствие я испытываю, когда делаю то, от чего сама не имею никакой выгоды», — написала она Изабелле. Написала она и Гонзага, и Толомео, просила снисхождения к бедняге, некоему Габриелю Комачо, осужденному на смерть за убийство коннетабля. Толомео она просила, чтобы он привлек к этому делу внимание Гонзага, а обращаясь к Франческо. страстно молила его о помиловании. Комачо был выходцем «из хорошей семьи, все знали его как человека, ни разу не совершившего никакого правонарушения, убийство было ненамеренным, произошло оно в драке, на которую осужденного спровоцировали». Изабелла, похоже, выказывала сильное недовольства, на что Лукреция ответила с некоторой жестокостью: «Ваше Сиятельство можете быть уверены, что когда Вы просите меня о том. чего я не могу сделать, то очень об этом сожалею. И если бы я написала достопочтенному господину маркизу ради себя самой, то не нашла бы для этого более теплых и убедительных слов, чем я сделала это ради Габриеля Комачо. Чтобы убедить в этом Ваше Сиятельство, вкладываю в конверт письма, которые получила, и такого ответа я никак не желала…»

Перейдя к более приятной теме, Лукреция поблагодарила ее за рецепт настойки (el Juleppo), который Изабелла прислала ей в надежде, что она укрепит здоровье герцогини Феррары. Лукреция чувствовала себя неважно, с тех пор как Изабелла уехала, но была уверена, что Juleppo поможет ей, «потому что настойку прислали Вы, любящая меня как сестру. Я скоро ею воспользуюсь, как только погода станет немного прохладнее». Она не знала, что с ней не так. но шутила: должно быть, как поет «Катерина (одна из ее певиц), “такова воля судьбы”». За последние несколько лет Проспери все чаще ссылается на плохое здоровье Лукреции. 4 марта он написал, что Альфонсо, охотившийся с соколами в Барко и собиравшийся идти на волка, отложил свои планы из-за слабого здоровья Лукреции. Она даже вынуждена была нарушить пост.

Тем не менее пять дней спустя герцогиня вновь появляется в обществе. 14 марта Лукреция послала в Неаполь гонца. Проспери предположил, что целью были переговоры относительно «ее брата, дона Джованни», хотя более вероятно, что речь шла о Родриго Бисельи. Джованни Борджиа, как и Родриго Бисельи, находился под опекой кардинала Козенца, а в ноябре 1501 года вторым его опекуном стал Ипполито д'Эсте (сделано это было, вероятно, в преддверии бракосочетания Лукреции с Альфонсо). В душе Джованни так и остался испанцем и подписывался: «Дон Хуан де Борджиа». Письмо его к Альфонсо с соболезнованиями по случаю смерти Лукреции написано не по-итальянски, а на кастильском наречии, корявым детским почерком. Альфонсо с трудом переносил этого члена семьи Лукреции. Зато ему нравился сын Чезаре, Джироламо, он взял его к себе, после того как Альберто Пио уехал из Карпи в Рим. Джованни Борджиа правильнее было бы назвать обузой. Он вернулся в Феррару, потому что в мае кто-то из его слуг убил человека, нанятого в услужение к сыновьям герцога. Возмущенный «жестоким и вызывающим случаем», затрагивающим его семью, Альфонсо вознамерился арестовать его и предал пыткам других слуг Джованни, заподозренных в том, что они способствовали побегу обвиняемого. В июне Проспери доложил, что Лукреция тоже разгневана: «Альберто Петрато, слугу госпожи герцогини, посадили в тюрьму за то, что он помог скрыться слугам дона Джованни [Борджиа], убившим на площади человека, нанятого в услужение сыновьям герцога. Похоже, Ее Светлость до сих пор на него очень сердита». Тем не менее Лукреция, со свойственным ей милосердием, позднее освободила заключенного. Джованни Борджиа уехал в Рим, не дождавшись возвращения герцога из Венеции, «все решили, что сделал он это, оттого что герцог более к нему не расположен». Он оставался в Риме до начала сентября. Проспери сообщает, что в это время король Франции выделил ему субсидию и готов взять его к себе придворным. Когда Альфонсо приехал к королю, Джованни был для него источником постоянного раздражения, и только глубокая привязанность к Лукреции заставила его хлопотать за недостойного юнца. Александр Борджиа, его отец, назначил его, еще младенца, герцогом Камерино, и среди бумаг Лукреции имелось несколько документов, доказывающих это, но с падением Борджиа семья Варано, свойственники Эсте, быстро вернули себе эту собственность.

Лукреция хлопотала не только о безответственном сводном брате, она защищала также интересы другого брата, Родриго Борджиа, ребенка Александра, рожденного им в последний год папства. Из двух писем преданного семье Борджиа Хуана Лас Касаса, написанных в мае и сентябре 1518 года, выясняется, что Родриго Борджиа уехал из Рима в Салерно (в Неаполитанском королевстве). Лукреция в письме потребовала, чтобы ей докладывали, как продвигается его учеба. Хуан Лас Касас привел различные отговорки, в том числе и болезнь, помешавшие ему ответить вовремя. Он выразил большое желание приехать в Феррару, навестить герцогиню и «поговорить о старых временах». В сентябре Лас Касас снова письменно заверил Лукрецию в том, что капеллана, посланного по ее желанию к дону Родриго в качестве учителя, проинструктировали, чтобы он воспитывал мальчика «в любви и страхе перед Богом» и заставлял бы его ежедневно читать молитвы.

Двое внебрачных детей Чезаре, Джироламо и Камилла, находились в Ферраре под присмотром Лукреции. Джироламо был пажом при дворе, Камилла стала монахиней в Сан Бернардино. Родились они между 1501 и 1502 годами, об их матерях ничего не известно, хотя в документе 1509 года, узаконивающем права Камиллы, Лукреция констатировала, что девочка — дочь Чезаре и замужней женщины, пожелавшей остаться неназванной. Единственным законным ребенком Чезаре была его дочь от Шарлотты д'Альбре — Луиза, она родилась в мае 1500 года, и отец никогда ее не видел. Он умер, когда девочке было около семи лет. Луиза ни разу не приезжала в Феррару, но послушно писала письма тете Лукреции. Замуж вышла в семнадцать лет за пожилого солидного военнослужащего и придворного, Луи де Тремуйля. Лукреция, судя по расходным ее книгам, поддерживала связь также с вдовой Хуана Гандийского и его сыном.

В начале мая 1518 года Альфонсо уехал в Абано лечиться на водах, а Лукреция осталась единственной правительницей (Ипполито еще в предыдущем году вместе с огромной сворой охотничьих собак, жеребцами и леопардами отправился в Венгрию, в епархию Эгер). «Сейчас делами заправляет госпожа герцогиня и прекрасно справляется. Иногда она спрашивает совета у магистрата, — писал Проспери 16 мая. — До нее у нас подвергали пыткам людей, арестованных за то, что по ночам они ходили без фонаря…» Услышав про своеволие жены, Альфонсо написал Лукреции из Абано и потребовал, чтобы задержанных людей пытали, потому что при аресте они были вооружены. В ответном письме Лукреция молила мужа не мучить арестантов. Письмо ее интересно тем, что не только демонстрирует ее миролюбивый нрав, но и дает представление о феррарском правосудии. 15 мая она объясняет Альфонсо основания своего решения:

Отказ от пыток вызван был несколькими причинами. Сначала скажу о Джованни Баггиста Бонлео. Арестовали его всего через несколько минут после прописанного в распоряжении часа. Одежда на нем была обычная, дневная, и ничего подозрительного обнаружено не было: просто человек возвращался домой, не вынашивая при этом преступных намерений. Потом я припомнила, что. согласно закону, человека высокого сословия от пыток следует освободить. Считаю, что поступила правильно, потому что питаю уважение к его семье и родственникам, однако я старалась не привлекать внимания к этому делу и выпустила Бонлео под залог в 200 дукатов. Не думаю также, что была не права, освободив Верджезино, потому, как поведал мне градоначальник. Ваше Сиятельство приказали ему проявлять уважение ко всему окружению кардинала. Других арестованных выпустили па распоряжению Сисмондо Цистарелло [возможно, имеется в виду не заслуживавший доверия распорядитель гардероба Ипполито. Сиджизмондо Цестарелло]. Он поручился, что они — слуги кардинала… однако… заподозрив, что это не так, я приказала снова их арестовать.

В другом письме, от 19 мая, она попыталась усмирить гнев Альфонсо по отношению к сыну Аннибала Бентивольо: его обвинили в применении силы по отношению к феррарским офицерам, тащившим в тюрьму жителя Болоньи. На следующий день помиловали человека, который, имея при себе меч, шел без фонаря. Это был «Леонардо, племянник Джакомо Лунарди, управляющего новой виллой Альфонсо. Когда с Леонардо хотели поступить согласно распоряжению, то, страшась пыток, он предложил мне 25 дукатов. Пока я держу его в тюрьме, хочу узнать мнение Вашего Сиятельства…» В этот месяц Лукреция послала и Гонзага не менее трех писем, темой их был арест преступника Альфонсо Рампино, «ее фер-рарского подданного».

24 мая Лукреция — как добрая жена и хозяйка дома — написала Альфонсо письмо, в котором просила прислать ей шесть яиц цесарки, чтобы вывести из них цыплят. Она напомнила, что когда попросила у него для подруги несколько птиц, он ответил, что цесарки в дороге гибнут, и пообещал, что даст ей яиц, когда настанет сезон. В конце месяца в Феррару с официальным визитом явились две герцогини Урбино, Елизавета и Леонора. (Альфонсо все еще не было дома: в этот раз он выехал из Абано в Венецию, где ему оказали радушный прием). Лукреция послала своих сыновей встречать гостей. Мальчиков сопровождали знатные горожане и придворные дамы, а сама Лукреция стояла в ожидании на верхней ступени мраморной лестницы дворца Корте. Она проводила женщин в апартаменты над лоджией с видом на площадь. Ранее там любил останавливаться Франческо Гонзага, потом туда переселились ее сыновья, однако в последнее время мальчики жили в апартаментах замка.

Лукреция, похоже, снова была больна: Проспери осторожно высказывается относительно природы ее болезни: «Вот уже несколько дней, как она не выходит из своих покоев, а все из-за недомогания, о котором, я полагаю. Вы и сами знаете», — написал он Изабелле 30 мая. Описывая Альфонсо визит герцогинь, Лукреция сообщила мужу, что поместила их «в комнатах Вашего Сиятельства», причем предоставила им не одну camerino, как приказывал он, но две комнаты, вместе с каминным залом, а сына, Франческо, забрала в свои апартаменты. Лукреция хотела отвести гостям достойное помещение и в то же время иметь к ним удобный доступ. Эмилии Пио. доверенной подруге герцогини Елизаветы, она отдала комнату дона Эрколе. Лукреция старалась показать Альфонсо, что со своей стороны сделала все, чтобы удобно устроить гостей и в лучшем свете представить им его владения. Она слыхала, что им хочется увидеть его boschetto (рощицу) и новую виллу, позднее названную Бельведер. Альфонсо начал ее строить пять лет назад на песчаном берегу реки По, рядом с Феррарой. Лукреция приказала ее меблировать и устроить так, «чтобы гостьи получили там удовольствие и похвалили бы хозяев». И все же, несмотря на усилия Лукреции, Проспери доложил Изабелле, что герцогини «остались не слишком довольны своим визитом, главным образом потому, что ужинают здесь позже, чем они привыкли».

В августе Лукреция вновь чувствовала себя неважно и с 15-го числа на люди не показывалась. Это обстоятельство, не вдаваясь в подробности, Проспери приписал ее обычному заболеванию («il solito male sua»). Лукреция в письме рассказала мужу о сыновьях: Эрколе в то утро, по распоряжению Альфонсо, уехал из Феррары, а Ипполито остался, потому что занемог и не выходил, опасаясь серьезной болезни. Возможно, из-за беспокойства за жену, из-за того, что болезнь мешает ей исполнять государственные обязанности, Альфонсо вернулся в Феррару и окунулся в административную работу. Он разделил обязанности секретарей, занимавшихся международными делами: Опизо да Реми работал над вопросами отношений с Миланом и Францией, а Бонавентура Пистофило — с Римом и Венецией. Герцог сам начал давать аудиенции — «…дай-то, Господи, чтобы он преуспел [в этом] к удовлетворению подданных», — прокомментировал Проспери, и это его замечание, вкупе с другими подобными высказываниями, наводит на мысль, что в администрировании Альфонсо был не слишком силен. Прошла неделя, и он по-прежнему энергично продолжал работать: перед завтраком давал аудиенции, потом вместе с двумя секретарями, Иеронимом Маньянимо и адвокатами рассматривал прошения. По свидетельству Проспери, делал он это с удовольствием, в особенности нравились ему аудиенции. «Ваша матушка, — писал он, — тоже это любила в те благословенные времена». «И, сказать по правде, это настоящее дело для правителя, и подданные очень этим довольны… никто при этом не может оказать слишком большого влияния на Его Сиятельство, все ощущают себя почти равными (курсив С. Б.)». Альфонсо проявлял большую заинтересованность в укреплении обороноспособности Феррары. Каждое утро он ходил в квартал Борго ди Сотто: там рыли рвы и насыпали валы. Валы должны были быть не ниже, а то и выше дворца, самого высокого здания в городе. Стены и башни строили так, чтобы в них можно было установить артиллерийские орудия. «Жалко, — писал Проспери, — что почти все здания в этом квартале ровняют с землей, в том числе и красивый монастырь Сан Сильвестро, основанный еще святым покровителем нашего города». Когда герцог уехал в Комаккьо, Лукреция снова принялась за рассмотрение прошений и каждый день давала аудиенции, пока мужа не было в городе.

В конце ноября Альфонсо отправился ко двору французского короля: ему хотелось вернуть наконец Модену и Реджо. Понтифик обещал передать ему эти два города за 40 тысяч дукатов, которые он [Лев X] заплатил за них императору. Дополнительно Лапа запросил 14 тысяч дукатов (эти деньги, по его словам, он истратил на управление городами). Официально пришли к согласию, и в феврале 1516 года во Флоренции нотариально заверили документы, причем герцога поддержали два короля — Франциск I и Генрих VIII. Альфонсо пообещал выплатить деньги, которые потребовал от него папа. Ничего, однако, из этого не вышло, более того, теперь Лев X задумал женить своего племянника, Лоренцо Медичи, на французской принцессе и отдать ему Феррару. По приглашению Франциска I Альфонсо поспешил в Париж: в декабре, по случаю сближения Англии и Франции, там ожидали прибытия английских послов.

Перед отъездом Альфонсо пригласил придворных и знатных горожан и объявил им: «Я вызвал вас, чтобы доложить: Его Королевское Величество официально пригласил меня к себе. Вот и все, что я хочу сказать, за исключением того, что я вверяю вам свою жену, детей и мое государство (lе cose тiе), и если со мной что-нибудь случится, вам нужно сделать для них то, что вы сделали бы для меня». Альфонсо слыл молчуном, да и сейчас сказал он немного, но тем больший вес имели произнесенные им слова. «Находясь под впечатлением от услышанного, приглашенные на некоторое время онемели, а затем напомнили ему о том, что его народ не раз доказывал, что верит в него, и Его Сиятельство не должен в этом усомниться. На это он ответил, что уедет теперь с легким сердцем, иначе бы не тронулся с места».

Лукреция осталась у кормила власти, и вновь она рассматривала прошения и. как обычно, давала аудиенции. Герцогиня часто приглашала придворных Альфонсо пообедать с ней. Она разделяла озабоченность мужа относительно безопасности семьи и утром, в день отъезда Альфонсо, написала в Рим письмо понтифику. Цель послания — развеять возможные подозрения Льва касательно поездки Альфонсо во Францию. Она подчеркнула тот факт, что король сам его вызвал, и заверяла папу в том, что Альфонсо всегда готов подчиняться понтифику «как самый преданный и послушный сын и слуга». Она добавила, что и сама так же верна папе, а потом попросила его «в отсутствие герцога поддержать нас, наших детей и государство, вверенных его власти».

Вскоре после отъезда Альфонсо во Францию Лукреция получила известие о смерти своей матери в Риме. Незадолго до этого она писала Изабелле: «Мать все еще больна, и жизнь ее скоро окончится». Любопытно, что она использовала слова la matre — мать, а не mia matre — моя мать. Тем самым, сама того не подозревая, она подчеркнула дистанцию, всегда разделявшую ее и Ваноццу. Новость о смерти Ваноццы дошла до Альфонсо, только когда он приехал в Париж. На письмо его с выражением соболезнования Лукреция ответила собственноручно и о кончине матери высказалась весьма неожиданно: «Благодарю Вашу Светлость за слова утешения, высказанные в столь дорогом для меня письме… Вы окончательно сняли с моей души ту незначительную боль, которую, против своей воли, я иногда испытывала в связи со смертью матери. Достаточно. Я не хочу больше об этом слышать…»

Отсутствие горя удивительно, если сравнить слова, которые произносила она даже по случаю смерти Жофре. Лукреция не видела свою мать с тех пор, как семнадцать лет назад уехала из Рима. В то время как Чезаре был близок к матери, Лукреция, похоже, всегда от нее дистанцировалась. Она была привязана к отцу, а дочерние чувства перенесла на Ариадну де Мила. В архивах Эсте уцелели несколько писем Ваноццы. Носят они, скорее, деловой характер. В первом письме, датированном февралем 1515 года, Ваноцца просит Лукрецию и Альфонсо. чтобы те похлопотали за нее перед герцогом Милана. Ей надо было, чтобы миланский герцог защитил ее от некоего Джованни Паоло Паньяно. Паньяно утверждал, что она задолжала ему 300 дукатов. Письмо Ваноццы жалобное, почти истерическое. Неудивительно, что дочь почувствовала раздражение.

Этот Паньяно, — написала Ваноцца, — думает лишь о том, чтобы досаждать мне всю мою жизнь. А потому я прошу Вашу Светлость, чтобы Вы приложили все усилия и освободили меня от такого преследования, нашли бы средство, чтобы я больше не испытывала страха. Все это может стать причиной моей погибели и потери тех небольших средств, которыми я владею. Я прошу, чтобы Ваша Светлость, вместе с достопочтенным господином герцогом, Вашим супругом, послали преданного и проверенного слугу к достопочтенному герцогу Милана с рекомендательными письмами, в которых Вы попросите достопочтенного герцога вмешаться. Нужно, чтобы он поговорил с Паоло и заставил его замолчать и прекратить меня мучить… Он [Паоло] всегда действовал против меня, словно бы я самый злобный человек на свете. Он, должно быть, думает, что я совсем одна, лишена помощи и сочувствия, что не найду никого, кто вступился бы за меня, но я благодарю всемогущего Бога… что ни Он, ни люди меня не покинули, а потому снова молю Вашу Светлость не оставить меня Вашей милостью.

Подписалась она так: «Счастливая и несчастная мать, Ваноцца Борджиа».

Кроме вежливого пожелания Лукреции и ее семье доброго здоровья, письмо не содержало ничего личного, не было в нем ничего от материнской любви, и это странно, если учесть, что Лукреция была на седьмом месяце беременности (впоследствии у нее родилась дочь Леонора), а сын ее Александр постоянно болел.

Ваноццу занимали лишь махинации Паньяно, а потому она написала Лукреции еще одно жалобное письмо на ту же тему. Похоже, в Ипполито д'Эсте она нашла внимательного собеседника, тон обращенных к нему писем куда приятнее, пожалуй, его можно назвать вкрадчивым. Между июлем и октябрем 1515 года она послала ему не менее пяти писем, все по тому же вопросу. В последнем письме она благодарила Ипполито за его усилия: «Мы получили долгожданное письмо от Вашего преподобия, — писала она 14 сентября, — и благодарим за любовь и милосердие, которые Вы оказали нам в разрешении нашего дела. Никакие слова не выразят нашу благодарность. Мы молимся Создателю, чтобы он и дальше не оставлял Вас своими милостями. Прошу Вас, Ваше преподобие, если возможно, окажите давление на этого Паньяно, чтобы он наконец осознал свое место и перестал меня беспокоить. Клянусь Богом, мне стыдно, что какой-то ростовщик довел меня до такого состояния…»

Но и вмешательство Ипполито, и даже архиепископа Миланского не достигло цели. Месяц спустя Ипполито заболел, и Ваноцца ударилась в панику. Она написала ему такое же назойливое письмо, как и Лукреции.

Невозможно выразить словами, какую печаль испытываю я в связи с болезнью Вашего преподобия, и на то у меня важная причина: нет у меня на этом свете надежды ни на кого, кроме как на Вашу Светлость. Бог тому свидетель: денно и нощно молю я Его, чтобы вернул Он Вам здоровье и уберег от предательства и предателей. Скажу больше, мессер, горше всего мне то, что не в состоянии приехать и помочь Вам, как помогала покойному герцогу, а все потому, что Паоло Паньяно по-прежнему меня преследует. Больше всего угнетает то, что, кроме Вашей Светлости, некому за меня заступиться, и я прошу, ради любви Вашей к Иисусу Христу, не позвольте этому человеку разодрать меня на части…

Речь шла о 2 тысячах дукатов, которые она задолжала за два или три года. Если Ипполито не решит вопрос в ее пользу, дело, по словам Ваноццы. закончится ее разорением и позором.

Война с Паньяно продолжалась и в апреле 1517 года. Тогда она снова обратилась к Ипполито за помощью. В этот раз Паньяно, с мощной поддержкой Джанджакопо Тривульцио, маршала Франции и одного из самых знаменитых кондотьеров своего времени, пытался через высокий суд добиться от нее уплаты долга. Она же обвинила их в попытке ее убить. Под письмом к Ипполито стояла подпись: «Счастливая и несчастная». Переписка на этом закончилась.

Деньги были движущей силой в жизни Ваноццы. Несмотря на все жалобы и заверения в том, что она вот-вот разорится, эта женщина обладала значительной собственностью. Кроме красивого дома в квартале Монти, была у нее и другая недвижимость, которую она сдавала в аренду: на первом этаже одного большого здания размещались три мастерские плюс комнаты наверху. Две мастерские арендовали кожевенники, жены которых работали как прачки, а третью мастерскую снимал плотник из Флоренции. Две комнаты второго этажа занимали куртизанки, Маргарита Моле и Лактания, а третью — мадонна Монтезина, «бедная старая испанка». В другом доходном доме Ваноццы тоже разместились три мастерские: одну занимал кузнец, две другие — куртизанки. Одну из женщин, испанку, звали мадонна Лаура, другая была дешевой шлюхой, из тех, что окрестили «de la candeleta» — из-за свечи, выставленной в окне как знак ремесла. В 1483 году, когда Лукреции было три года, Ваноцца и второй ее муж, Джорджио делла Кроче, сдали в аренду «Леоне», первый постоялый двор Рима, широко известный и приносивший, без сомнения, немалый доход. Потом мать купила второй постоялый двор, «Вакка», возле Кампо деи Фьоре. Похоже, она собирала средства для своих финансовых предприятий, поскольку среди документов, хранящихся в государственном архиве Рима, есть перечень драгоценных камней, озаглавленный «Список заложенных вещей».

В последние годы жизни, подобно другим богатым римским матронам, она забеспокоилась о душе и стремилась обрести прощение за совершенные ею в жизни грехи, а потому делала щедрые пожертвования. Любимая народом и семейством Борджиа церковь Санта-Мария-дель-Пополо стала для нее главным объектом благотворительности. Она одаривала часовню, в которой были похоронены Джорджио делла Кроче и сын его Оттавиано. Мраморные украшения для своей часовни заказала она у знаменитого Андреа Бреджо. Ваноцца распорядилась поместить над аркой фамильный герб. Той же церкви она даровала и дом на площади Пиццоди-Мерло, возможно тот самый, в котором Лукреция провела свои первые годы. В 1517 году Ваноцца подарила приюту для бедных и больных женщин еще одно здание, при условии, что трижды в год будут служить мессу — одну за нее, другую за Джорджио делла Кроче и еще одну за Карло Канале (в загробной жизни она представляла себя в окружении мужчин). Тому же приюту подарила она серебряный бюст Чезаре. Бюст исчез, произошло это, должно быть, во время разграбления Рима в 1527 году.

Ваноцца умерла 26 ноября 1518 года, прожив шестьдесят лет, четыре месяца и тринадцать дней. К концу жизни она добилась богатства и уважения, однако помнят ее прежде всего из-за связи с Александром VI и рожденными от него детьми. 4 декабря 1518 года Санудо написал из Рима: «На днях скончалась госпожа Ваноцца, она была возлюбленной папы Александра, матерью герцога Валентинуа и герцогини Феррары». Герольды прокричали о ее кончине, как того требовало ее положение: «В ту ночь, как водится, услышал я в Риме крик: “La parte” и слова: “Знайте, что мадонна Ваноцца, мать герцога Гандийского, скончалась!”». Так как покойная являлась членом Гонфалонского братства[53], на ее похороны явились знать и горожане. По свидетельству Санудо, «погребли ее торжественно, почти как кардинала… Явились папские камерарии, чего на обычных похоронах не бывает». На могильном камне высекли надпись, зафиксировавшую, что она была матерью Чезаре, Хуана (упомянут был даже Жофре) и Лукреции, имена детей даны были вместе с их громкими титулами. От могилы сохранилось лишь это надгробие, его и сейчас можно увидеть возле крыльца маленькой базилики Сан Марко, напротив величественного монумента Виктору Эммануилу. Мессы по случаю годовщины ее смерти (за них она, без сомнения, заплатила) в середине XVIII века братство отменило, устыдившись, должно быть, родства покойной с семьей Борджиа.

Забота о Ферраре и детях очень сблизила Альфонсо и Лукрецию. Беспокойство его о жене и любовь к ней были очевидны. Да и Лукреция, наблюдая за тем. как супруг ее возмужал за трудные военные годы, невольно прониклась к нему уважением и любовью, она искренне гордилась его достижениями. Приехав в Милан, он написал ей собственноручно (письмо не сохранилось), а это — редкий поступок для правителя. Лукреция поблагодарила его за то, что он известил ее о своем прибытии в Милан и «за рассказ о выполненных делах и об отъезде [во Францию]…» Очевидно, она написала ему 24-го, в день его отъезда, и пожурила за то, что он не вовремя откликнулся: «Но хотя письмо и пришло позже, мне приятно узнать о Вашем хорошем самочувствии, и задержка с ответом, как я и думала, не Ваша вина… Да благословит Вас за это Господь. Я и дети наши молимся за Вас». Она сообщила ему последние новости, вложила в конверт письмо от английского короля Генриха VIII и письмо от герцогини Милана. Она просила его как можно скорее выслать ей жеребцов. Лукреция также рассказала о последних международных событиях: приятель видел собственноручное письмо от Карла V, «Его католического Величества», адресованное королю Франции. В нем он заверял его в дружбе и просил, чтобы тот, согласно договору Нойона, отдал бы за него, вместо скончавшейся дочери Луизы, сестру ее. Шарлотту.

Лукрецию всегда держали в курсе дел Альфонсо его компаньоны, в число которых входили: ее любимый врач Лодовико Боначчьоло, Альфонсо Ариосто и секретарь Альфонсо во Франции Бонавентура Пистофило, который писал также своему коллеге в Ферраре, Обиццо да Реми. В день отъезда Альфонсо Пистофило набросал торопливую записку Обиццо, в которой сообщил, что Альфонсо и его компания в прекрасном настроении, и Лукреция тоже не горюет. Из переписки их выясняется, что Альфонсо, хотя и не такой набожный, как отец, унаследовал от него интерес к провидицам и выдающимся монахиням. Когда они остановились в Монферрато, Альфонсо дал поручение Пистофило, чтобы тот выяснил у маркизы, есть ли в этом государстве люди, отмеченные святостью, а затем передал бы Лукреции то, что сам Альфонсо узнал от таких людей. Маркиза рассказала, что несколько месяцев назад, когда умирал ее муж, она привела в дом святую женщину из Болоньи, о которой рассказывали, будто она умеет предсказывать будущее, «однако пользы от нее им не было». В Турине Альфонсо получил срочное распоряжение короля: поторопиться и приехать прежде английских послов, направлявшихся во Францию с восемьюстами лошадьми. Им собирались устроить пышный прием. Альфонсо поехал на почтовых лошадях и взял с собой несколько человек — Сор Энеа, мессера Винченцо, Альфонсо Ариосто, Чиньяно и Мона. Остальным приказал продолжить путь обычным порядком.

Лукреция очень обрадовалась благополучному прибытию Альфонсо в Париж и поблагодарила супруга за это сообщение. Чрезвычайно довольна была она приемом, который оказали мужу королевская чета, «мадама» («мадам Луиза», мать короля) и нобили. «Ваши письма доставили мне исключительное удовольствие, [новости] тронули до глубины души». — Она рассказала, что прочитала его письмо придворным, желая доставить им радость. Затем заверила его, что в Ферраре в его отсутствие дела идут хорошо и спокойно. Закончила письмо семейной новостью: у сына их Ипполито выскочила сыпь и слегка поднялась температура, однако нет ничего серьезного. Подозревала она, что и Франческо может слечь с той же болезнью, «хотя ест он хорошо и набирает вес. Все время ловлю себя на том, что хочу в привычный час принести благословить ребенка Вашему Сиятельству». У Эрколе все в порядке, с каждым днем он становится все лучше, дочь здоровая и крепенькая. «Мы все целуем Вашу руку…»

Она с гордостью информировала Изабеллу об успехах Альфонсо при французском дворе, рассказала, как «обласкали» его король и королева и «мадама», какой почет оказали ему на приеме папского легата. Затем описала, в каком великолепном одеянии он явился в Собор Парижской Богоматери на подписание англо-французского договора: «Камзол из золотой парчи, подбит горностаем, берет украшен огромным бриллиантом. По словам наших послов, камень этот, привлекал внимание и выглядел превосходно».

Пистофило и Боначчьоли написали подробные отчеты о великолепных развлечениях — турнирах и банкетах. — которыми Франциск потчевал английских послов: «Вчера и сегодня устраивали рыцарские турниры, в которых принимал участие король. Он и его соратники оделись в белую одежду, а господин Сент Пол с послами выступили в черных одеяниях». 22 декабря состоялся большой турнир. Пистофило писал, что за этим зрелищем последовал бал: в присутствии короля и английских послов итальянцы танцевали под звуки гобоев до самого обеда. «Золота и серебра было столько, что удовольствовалась бы и самая алчная душа», — сообщил секретарь. В подвесных светильниках горело более пятидесяти свечей. Король восседал во главе стола, на возвышении, в парчовом кресле под балдахином, а по левую и правую руку от него — английские послы, между которыми рассадили придворных дам. Альфонсо же, как с гордостью отмечал Пистофило, отвели место среди почетных гостей. Обед устроили с королевским размахом: блюда вносили под пение труб. После обеда столы мигом убрали, и появились двенадцать танцоров в масках и черных бархатных одеждах. Затем к ним присоединились двенадцать других, эти, напротив, были одеты в белоснежный бархат.

Джованни Борджиа добрался благополучно: Альфонсо написал об этом Лукреции из Парижа 26 декабря, однако в письме чувствовалась некая холодность. «Я видел его и постарался устроить все, что для него необходимо. И в дальнейшем я буду делать все из любви к Вашему Сиятельству…» Лукреция постоянно беспокоилась о Джованни Борджиа: пока он ехал в Париж, она написала своему доверенному лицу в Милане, Джованни ди Фино, и проинформировала его о прибытии туда Джованни Борджиа. Многие письма Ариосто к Лукреции посвящены Джованни. Он писал об усилиях, которые они вместе с Альфонсо прилагают, хлопоча за Джованни при французском дворе. Ариосто рассказал ей, что еще прежде, чем Борджиа туда приехал, он (Ариосто) говорил о нем с королем, с зятем Чезаре, де ла Тремуйлем, с Галеаццо да Сансеверино, королевским обершталмейстером и Ла Палиссом. С «мадамой», однако, поговорить не удалось, потому что с ее высочеством постоянно общался Альфонсо. Король очень любезно сказал Ариосто, что он постарается сделать все, что потребуется, так что к Лукреции отнесутся с должным вниманием (по всей видимости, имеется в виду, что Джованни примут на службу к королю). 20 декабря Пистофило сообщали, что Альфонсо и его свита чувствуют себя хорошо, но пока что Альфонсо не представил Джованни королю.

Наконец Альфонсо изыскал возможность представить Джованни его величеству. При этом присутствовали де ла Тремуйль и Сансеверино. Об этом Бонавентура Пистофило доложил Лукреции 23 декабря, но так как король находился в такой компании, он (Альфонсо) не мог вручить ему рекомендательного письма Лукреции. Джованни сказал Пистофило, что он хочет послать письмо королеве и «мадаме» (вместо того, чтобы лично передать его), на что Пистофило напомнил ему, что ему следует произвести на них наилучшее впечатление. Борджиа ответил, что он готов оказать им любую услугу, однако они настроены по отношению к нему слишком холодно. «Со своей стороны, — заметил обеспокоенный Пистофило, — я напомнил дону Джованни о том, что, на мой взгляд, должно быть ему полезно». Вскоре Джованни удалось вручить письмо Лукреции королю и «мадаме», «его пригласили и выказали расположение, хорошо приняв, он навещает их каждый день», однако Пистофило вынужден был констатировать, что дальнейшая судьба Джованни еще не решена, а у Борджиа вышли все деньги. 21 января он лишился и надежды: «Большие надежды Вашего Сиятельства относительно дона Джованни, похоже, не сбываются. Я сомневаюсь, что он захочет остаться здесь без средств к существованию. Мне очень неприятно писать Вашему Сиятельству о том, что вызовет у Вас досаду, но… лучше будет, чтобы Вы знали, как обстоит дело». Планировалось, что феррарцы уедут, а Джованни останется, однако этого не произошло, и добился ли он чего от «мадамы» и господина Грамона (Габриель, кардинал, епископ Тарба), неизвестно. Со своей стороны, Лукреция тепло благодарила Альфонсо за заботу о Джованни Борджиа, ее брате.

Отъезд Альфонсо из Парижа откладывался. 15 января уехали английские послы, а он оставался, так как и «мадама», и Сансеверино болели, а король со своей свитой отправился в Сен-Жермен охотиться на оленей. Герцог вынужден был дождаться его возвращения, чтобы поговорить о своих делах. Он написал благодарственные письма королю и кардиналу (Томасу Уолси[54]), которые король на английском языке прочел сопровождавшим его джентльменам. «Король сказал много дружественных и лестных слов о господине герцоге и Вашем Сиятельстве, и я представлю этому доказательства, когда вернусь в Феррару», — писал Пистофило Лукреции. Папский легат признался, как сильно хочется ему повидать Лукрецию, хорошо бы получить на это разрешение понтифика. Тем временем Альфонсо, воспользовавшись свободным временем, посетил торговцев и купил несколько виверр[55], которые, как написал Пистофило, «стали совсем ручными: Его Светлость спускает их с поводка и позволяет гулять, как собакам. Животные молодые и красивые, в особенности самец. Мессер Потеджино купил для Эрколе маленького пони, хотя, пожалуй, он больше подойдет Франческо, потому что слишком маленький».

24 января Альфонсо наконец покинул Париж. Накануне отъезда он обедал в отведенных ему комнатах в компании господина де Грамона и французского адмирала Гийо-ма Гуфье. «Они сказали герцогу самые приятные слова», а когда он уезжал, де Грамон подарил ему мула в богатой упряжи. Похоже, что, кроме приятных слов и мула, Альфонсо за эту поездку ничего не получил.

По свидетельству Пистофило. герцогу больше всего хотелось снова оказаться в Ферраре. Когда Лукреция услышала эту новость, она немедленно написала Альфонсо, что «все остатки горечи», вызванные смертью ее матери, полностью ушли из ее сердца: «Я страшно рада и чувствую огромное облегчение, оттого что узнала о Вашем скором долгожданном возвращении. Надеюсь лично от Вас услышать о Ваших делах, о которых неустанно молю Бога, очень хочу узнать и о многом другом, о чем не напишешь…» Игатолито и Франческо, по ее словам, пребывали в добром здравии, хотя Франческо немного похудел. «Я, как обычно, слушаю вместе с Эрколе чтение Галеаццо Боскетто. Мальчик чувствует себя очень хорошо».

Альфонсо приехал домой 20 февраля, не заезжая в Мантую. Он спешил увидеть Лукрецию.