2. ГРАФИНЯ ПЕЗАРО

Папа — человек чувственный. Плоть и кровь свою любит до самозабвения. Привязанность Его Святейшества к нашему роду столь велика, что у того, кто задумал бы отдалить его от нас и привлечь к себе, ничего не выйдет.

Кардинал Асканио Сфорца в письме к брату Лодовико, миланскому герцогу, по случаю бракосочетания Лукреции и Джованни Сфорца. 3 февраля 1493 г.

На папство Александра избрали единогласно, отвергнув двух его главных соперников, кардиналов Джулиано делла Ровере (будущего папу Юлия II), представлявшего интересы Неаполитанского королевства, и Асканио Сфорца, выступавшего от Миланского герцогства. Заметив, куда дует ветер, Асканио Сфорца передал Родриго Борджиа своих телохранителей, а наградой ему стала бывшая должность Борджиа: он стал вице-канцлером и в придачу получил дворец благодетеля, крепости и поместья. Поначалу, как всегда, посыпались обвинения в симонии[15] — дескать, Родриго Борджиа купил голоса кардиналов и таким образом был избран на папство. Секретарь римского сената Стефано Инфессура писал в своем дневнике, что из дворца Борджиа во дворец Сфорца тянулся целый караван груженных серебром мулов, однако доказать ничего не удалось: обычные, мол, финансовые махинации, сопровождающие любые папские выборы. Проанализировав документы конклава, самый авторитетный знаток истории Борджиа, Майкл Малетт, заключил, что победил Александр по заслугам.

На Александра VI смотрели как на «главу исполнительной власти», способного провести Церковь через опасные времена. Даже флорентийский историк Франческо Гвиччардини, не питавший к Борджиа теплых чувств, признавал его способности: «Александр VI обладал исключительной хитростью и дальновидностью, рассудительностью, удивительной способностью убеждать и умением выходить из сложных ситуаций», — писал он. («Однако эти качества, — добавлял он, — затмевались пороками: непристойнейшим поведением, неискренностью, бесстыдством, ложью, бесчестием и безбожием, алчностью и непомерными амбициями, варварской жестокостью и ненасытным сладострастием, не зря же наплодил он столько детей. Среди них было несколько таких, кто не уступал в пороках папаше…»)

Третью помолвку Лукреции (а позднее брак) с Джованни Сфорца, правителем Пезаро, заключили 2 февраля 1493 года. Оформили сделку по доверенности: Сфорца в то время находился в Пезаро. Можно только подивиться безжалостности Александра, распорядившегося дочерью, являвшейся ребенком даже по стандартам того времени. Это был очередной политический ход: выдав дочь за родственника Асканио Сфорца, он не только публично возвращал долг в знак благодарности за свое избрание, но одновременно и наказывал врага Сфорца — Ферранте, Неаполитанского короля, за враждебное проявление в сентябре. Итальянскую высокую политику можно уподобить сложному менуэту либо припомнить поговорку — «око за око и зуб за зуб». Король Ферранте, обозленный союзом Александра с Асканио, в сентябре 1492 года поддержал финансами семью Орсини, и они приобрели замки Черветери и Ангвиллара в окрестностях Рима. Так они попытались взять Александра за горло в первые недели его папства. За месяц до помолвки Лукреции произошла новая перестановка итальянских сил: лига под эгидой Святого Марка объединила папство с Венецией и Миланом. Невесту-ребенка Лукрецию отдавали Сфорца в качестве залога, а для враждебно настроенных политиков этот брак стал символом независимости Александра. Письмо Асканио Сфорца брату Лодовико с сообщением о подписании брачного контракта и последовавшей за ним церемонии указывает на большое значение, которое Сфорца уделяли этому браку: «Папа — человек чувственный. Плоть и кровь свою любит до самозабвения. Привязанность Его Святейшества к нашему роду столь велика, что у того, кто задумал бы отдалить его от нас и привлечь к себе, ничего не выйдет». Послы неаполитанского короля, как рассказал он Лодовико, всеми силами старались не допустить брака Борджиа со Сфорца, предлагали в качестве мужа для Лукреции сына герцога Калабрии, внука Ферранте (позднее он все-таки стал вторым ее мужем) и прельщали папу большими материальными выгодами. Неаполитанцев перехитрили и по просьбе папы устроили тайком брачную церемонию по доверенности. Присутствовали на ней только кардинал Монреале, Чезаре, Хуан, Асканио, миланский посол Стефано Таберна, четверо папских камерариев и нотариус, оформивший контракт. Джованни Сфорца наделили кондотой[16], которую оплачивал герцог Милана. Лукреция принесла с собой приданое в 31 тысячу дукатов.

С династической точки зрения этот брак нельзя было назвать блестящим. Джованни Сфорца был незаконнорожденным сыном Костанцо Сфорца, графа Котиньолы: ветвь старинная, но не такая мощная, как та, к которой относились Лодовико иль Моро и Асканио. Пезаро — красивый город на Адриатическом побережье Италии. Рядом проходила стратегически важная дорога Виа Эмилия. Дед Джованни, Алессандро, захватил город в 1445 году. Алессандро отличался жестокостью по отношению к своим женам: он дважды пытался отравить, а потом задушить вторую свою жену. Попытки не удались, и в конце концов он сослал ее в монастырь. В других отношениях его следовало бы назвать человеком цивилизованным: у него работали лучшие архитекторы и художники, украсившие город. Двор Пезаро был знаменит своими празднествами. Алессандро установил связи со всеми знатными семьями Италии, а также основал превосходную библиотеку. Его сын Костанцо стал отцом Джованни и приходился двоюродным братом Асканио Сфорца. Двор Пезаро стал центром, где свободно творили поэты и ученые. Женившись на Камилле Арагонской, племяннице короля Ферранте, Костанцо породнился с королевской семьей Арагона. Брак, однако, не принес наследников, и в 1483 году Джованни, старший из двух незаконнорожденных сыновей Костанцо, унаследовал титул. Его годовой доход равнялся 12 тысячам дукатов, но, как и многие аристократы, которым надо было содержать двор, он постоянно нуждался в деньгах, а потому зарабатывал себе на жизнь как кондотьер. Джованни Сфорца был красив, обладал полезными связями, и не только с миланскими родственниками Сфорца, но и с родственниками своей первой жены Маддалены Гонзага, которая была сестрой Франческо Гонзага, маркиза Мантуи, и Елизаветы, жены Гвидобальдо Монтефельтро, герцога Урбино. Он, однако, полностью зависел от влиятельных родственников Сфорца — Асканио и Лодовико, а потому ему, как и Лукреции, свободы выбора брачного партнера не предоставляли. Он сделал то, что велели ему старшие Сфорца, и вынужден был сыграть незначительную роль в жизни Лукреции.

Брачный договор Сфорца заключили под покровом секретности, и это было характерной чертой маневров Александра VI. 4 ноября 1492 года мантуанскии посол Якопо д'Атри сообщил, что Джованни Сфорца тайно остановился в доме кардинала из Сан Клименте и что переговоры о браке с Лукрецией идут успешно. Секретность была необходима, так как предыдущий жених Лукреции, де Просида. также приехал в Рим, чтобы заявить права на свою невесту. Он объявил, что о его браке хлопотал король Испании. «Ходят слухи о свадьбе в Пезаро, — написал посол Феррары своему хозяину, герцогу Эрколе д'Эсте. — Первый жених все еще здесь, он поднял большой шум, как настоящий каталан…» По странному капризу судьбы человек, который должен был стать третьим мужем Лукреции, Альфонсо д'Эсте, сын герцога Эрколе, гостил в то время в Ватикане и нанес визит Лукреции. В конце концов Просида признал свое поражение. Обиду папа скомпенсировал предоставлением кондоты, которую субсидировал герцог Милана. Таким образом было куплено молчание и открыта дорога для Джованни Сфорца. На следующий год в Валенсии он вошел в ближайший круг свиты Хуана Гандийского.

Свадьбу Лукреции и Джованни Сфорца 12июня 1493 года отпраздновали в Ватикане с должной помпой. За два дня до этого события Сфорца торжественно въехал в Рим, а потом вернулся в Пезаро. Время его прибытия и, конечно же, время свадьбы было отсрочено, так как Асканио Сфорца послушался астрологов, предложивших ему более благоприятную дату. Это вызвало раздражение папы. Как выяснилось, от выбора астрологов ничего не зависело: звезды этому браку не благоволили. Впервые юная Лукреция увидела будущего мужа у палаццо Санта-Мария-ин-Портико, куда он приехал, чтобы издали выразить ей свое почтение. Должно быть, жених показался ей старым: ему было двадцать шесть, и он уже успел овдоветь. Впрочем, был он довольно красив — длинный прямой нос, модная бородка и развевающиеся на ветру волосы. Лукреции только что исполнилось тринадцать, но наивной она не была, так как тесно общалась с юной любовницей отца Джулией Фарнезе.

Папа не поскупился на наряды для дочери. В приданом, по слухам, имелось платье, стоившее 15 тысяч дукатов. Джованни занял у Гонзага драгоценности, дабы не ударить в грязь лицом. На бракосочетание он прибыл в длинном платье из золотой парчи в турецком стиле, а на шею повесил позаимствованную у Гонзага золотую цепь. По приказу папы в Ватикан его сопровождали римские бароны и свита епископов. В большом зале дворца толпились римские аристократы. Чезаре и Хуан прошли через потайную дверь. Младший брат оделся со свойственной ему показной роскошью: на нем, как и на женихе, было длинное турецкое платье из золотой парчи. Рукава расшиты крупными жемчужинами. Цена рубинов и жемчуга, которыми был расшит берет герцога, составляла около 150 тысяч дукатов.

Невеста, по отзывам очевидца, была очень красива в роскошном платье и драгоценностях. С одной стороны от нее стояла дочь Никколо Орсини, графа Питильяно, жена Анджело, брата Джулии Фарнезе, а с другой — сама Джулия, затмевавшая невесту. Очевидец описывал ее как «редкую красавицу, по слухам, фаворитку папы». Невеста и жених опустились перед папой на колени, и пока граф Питильяно держал над молодыми обнаженный меч, архиепископ совершал брачный обряд. После папа повел их в другое помещение. Там представили изящную пастораль Серафино. за которой последовала комедия Плавта «Два менехма» на латинском языке. Спектакль наскучил Александру, и он приказал его прекратить. Вслед за тем началась презентация свадебных подарков, и в том числе серебра тончайшей работы. Среди дарителей были Чезаре. Асканио и герцог Феррары. После легкого угощения бароны, прелаты и дамы сопроводили молодую пару в палаццо Санта-Мария-ин-Портико. Вечером папа устроил роскошный приватный обед для знати, где Асканио Сфорца и его миланский союзник, кардинал Сансеверино, присутствовали в качестве почетных гостей. Брачной ночи, по обычаю того времени, не было, так как папа отложил до ноября официальное объявление о свадьбе, то ли из соображений юного возраста новобрачной, то ли — и это весьма вероятно — чтобы оставить возможность расторгнуть брак, если по какой-то причине он вступит в противоречие с планами.

Выдав Лукрецию замуж, хитроумный Александр сразу же принялся плести дипломатические сети. К нему явился дон Диего Лопес де Харо и засвидетельствовал почтение от имени короля и королевы Испании. Визит этот стал первым шагом, целью которого было привлечение Александра в Неаполь. Лопес де Харо сказал Александру, что король Фердинанд «рассматривает дела Неаполя как свои собственные», и подбросил папе приманку: восстановление брачного контракта между Борджиа и королевской семьей Арагона. Такой союз уже планировался, но ему помешала смерть Педро Луиса. Хуан Гандийский занял место покойного своего брата в качестве жениха кузины короля, донны Марии Энрикес. Александр жадно проглотил наживку, надеясь, как он сказал сыну Хуану, не только на родство с королем, но и на возможность обретения через Изабеллу бывших мавританских поместий в недавно захваченном королевстве Гранада. Каталонская сделка между королем и папой привела к прекращению конфликта между Испанией и Португалией, оспаривавшими друг перед другом право исследовать открытый Колумбом Новый Свет и организовывать там колонии, о чем в Риме узнали в марте.

По горячим следам испанского посла к папе прибыл Федериго Арагонский, второй сын неаполитанского короля Ферранте (король умер в январе 1494 года). Федериго хотел помешать инвеституре Неаполитанского королевства, обещанной Александром французскому королю Карлу VIII, и предложил папе заключить тайный брак Жофре Борджиа и Санчи, незаконнорожденной дочери герцога Калабрии Альфонсо, ставшего преемником Ферранте. Сделал он и другое предложение: договориться о мире с Вирджинио Орсини, получившим кондоту у неаполитанского короля. Орсини намеревался выплатить папе крупную сумму в обмен за инвеституру замков Черветери и Ангвиллара. Между Александром и Джулиано делла Ровере состоялось примирение. За несколько недель все устроили: Хуан Гандийский уехал в начале августа на свадьбу в Барселону, вскоре после опубликования так называемой Александрийской буллы, разрешившей вопрос Нового Света на благоприятных для Испании условиях, а 17 августа Жофре по доверенности женился на Санче. Дипломатия Александра одержала легкую победу: детям он устроил выгодные браки, сам же получил новые богатства и независимость. Хотя он и намеревался остаться в хороших отношениях со всеми своими партнерами, его новая проарагонская позиция ничего хорошего Сфорца не предвещала.

«Этот герцог [Гандийский] уезжает с драгоценностями, деньгами, серебром и другим ценным имуществом. Говорят, что через год он вернется, однако все свое добро оставит в Испании, а сюда явится за новым урожаем», — докладывал мантуанский посол. В архивах Валенсийского собора имеется документ, озаглавленный «Перечень собственности, которую Его Святейшество приказал положить в ларцы господина герцога». Список этот производит ошеломляющее впечатление, позволяя оценить истинные богатства семьи Борджиа. Множество ящиков с роскошным бархатом, камчатым полотном, серебряной парчой, шелками и мехами. Все это и, кроме того, гардины, подушки, постельное белье и шитые золотом покрывала, балдахины из белой парчи с золотой бахромой и алой шелковой подкладкой, шпалеры с вытканными на них сюжетами из жизни Александра Великого и Моисея, огромное количество столового серебра с выгравированными на нем герцогскими гербами погрузили на корабль. В отдельный ящик уложили драгоценности Хуана и его герцогини. Шляпа герцога была украшена большим изумрудом, огромным бриллиантом и крупной жемчужиной. В золотой крест, инкрустированный жемчугом и бриллиантами, папа собственной рукой поместил кусочек подлинного Христова распятия. Крест этот предназначался герцогине.

Перед отъездом Хуана Александр проинструктировал сына, чтобы тот был внимателен к испанской королевской семье и особенно к королеве: непременно надо было заполучить прекрасное поместье, которое вполне могло им достаться, по словам Лопеса де Харо. Столь же строги были наказы Александра казначею Генису Фира и секретарю Жоме де Пертуза, поскольку от испанских грандов он ожидал для сына больших постов, предполагая, что его сделают маркизом Дении в Валенсии, а может, и правителем Гранады. А может, и оба поста достанутся, ведь одно не исключает другого.

Однако в радостной и жадной спешке Александр забыл о своей обычной осторожности. Хуан прибыл в Барселону 24 августа, и ему оказали достойный прием. Александр подготовил последнюю и самую важную буллу, открывавшую дорогу Кастилии в покорении любых земель на западе, не оккупированных пока другими христианскими силами. Буллу обнародовали 25 сентября, однако, занявшись другими делами, ни Фердинанд, ни Изабелла не почтили присутствием бракосочетание Хуана. Католичка Изабелла полагала, что ей не подобает оказывать честь незаконнорожденному сыну папы, а Фердинанд рассматривал Хуана в качестве удобного заложника, обеспечивавшего ему лояльность Александра: папа будет помалкивать, если король вмешается в дела Неаполя. Александр был унижен.

Еще хуже стало, когда к нему стали поступать рассказы о дурном поведении Хуана, о том, что на жену он не обращает внимания, и даже обвинение (впрочем, не подтвержденное) в пренебрежении супружеским долгом. Все это привело папу в ярость. Даже Чезаре, только что назначенный кардиналом Валенсии, написал брату письмо, где на валенсианском каталонском наречии упрекал его за недостойное поведение:

Как ни велика была моя радость по поводу назначения на кардинальскую должность, она тотчас померкла, стоило мне услышать, что Его Святейшество получил отзывы о твоем недостойном поведении. В письмах, направленных Его Святейшеству, было написано, что по ночам ты шатаешься по Барселоне, убиваешь кошек и собак, посещаешь потаскух, играешь в азартные игры и проигрываешь большие деньги, грубишь почтенным людям, не слушаешься дона Энрико и дону Марию [свекор и свекровь Хуана] и вообще ведешь себя не так, как полагалось бы человеку твоего положения.

Недостойное поведение Хуана и, более того, сообщение о несоблюдении им супружеского долга напугало и обеспокоило Александра. Не порадовал его и отчет нунция Деспрэ, который рассказал о своей беседе с королевой Изабеллой, которая, по его словам, «выразила сильное раздражение и неудовольствие в отношении некоторых вещей, касающихся Вашего Святейшества, и в особенности тех, что вызвали скандал, а именно: торжеств по случаю замужества доны Лукреции и назначения кардинала Валенсии [Чезаре Борджиа] и кардинала Фарнезе [брат Джулии, Алессандро]…» Нунций посоветовал папе не принимать близко к сердцу дела Хуана.

Среди поручений, данных Хуану, были и те, о которых просила его «дорогая сестрица» Лукреция и отец, которому для украшения апартаментов Борджиа в Ватикане нужна была мозаика. В бухгалтерской книге (с 27 января по 29 июня 1494 года) перечислены траты на подарки для Лукреции, в перечне упоминаются золотые ювелирные украшения и туфли: «три ладони[17] голубого шелка для изготовления двух пар сандалий для достопочтимой госпожи Лукреции».

В Риме все внимание уделялось мужской половине семьи, Лукреция же оставалась в тени. Наблюдатели отмечали, что Джованни Сфорца, испугавшись выявленного в городе случая заболевания чумой, покинул дворец и 4 августа уехал на побережье Адриатики. Осталось неизвестным, отправилась ли вместе с ним Лукреция. В конце месяца Александр также вознамерился оставить Рим — подышать здоровым воздухом подальше от чумы. В Ватикане он, как и «наши дети» (nostri nepoti), чувствовал себя неуютно. Чезаре в Риме не было: в августе он уехал в Капраролу [пригородное владение семьи Фарнезе], а потом в Витербо. На бурно проходившем заседании консистории[18] папе удалось навязать свою волю сопротивлявшимся священнослужителям и протолкнуть на кардинальские посты Чезаре и Фарнезе, а также пятнадцатилетнего Ипполито д'Эсте. В остальных случаях при назначении кардиналов Александр VI был беспристрастен. Неаполитанский король Ферранте пребывал в ярости, поскольку остался не у дел.

Но точно известно, что Лукреция в начале ноября находилась в Риме, поскольку Катанео сообщал, что Джованни Сфорца собирается «засвидетельствовать почтение Его Святейшеству и с надлежащим вниманием разделить общество своей жены». Отсюда вывод: Сфорца разрешили супружеские отношения, впрочем, это — единственное документальное упоминание о консумации брака. Тринадцатилетняя Лукреция была не по годам умна. Катанео говорил о ней как о «в высшей степени достойной даме, благожелательно настроенной к делам нашего синьора» (к продвижению на пост кардинала Сиджизмондо Гонзага). Друзья Гонзага, сообщал он, очень рекомендовали маркизу обращаться с Лукрецией как с сестрой и невесткой и уделять ей отныне больше внимания, «особенно потому, что она дочь папы и расположена к роду Гонзага».

Прямой путь к папским милостям проходил через палаццо Санта-Мария-ин-Портико, и это хорошо знали итальянские князья и их посланники. Просителей направляли к Адриане де Мила, а Лукреция и Джулия — женщины, которых Александр любил больше других, — добивались результата. 21 октября 1493 года Джиролама Фарнезе, сестра Джулии, написала своему мужу, Флорентину Пуччо Пуччи: «ТЫ получишь письма <… > и узнаешь <…> все, что устроила Джулия <…> будешь очень доволен». Брат Пуччи, Лоренцо, бывший в ту зиму в Риме, оставил яркое описание домашней сцены в Санта-Мария-ин-Портико. Джулию он посетил в Сочельник. Она сушила у камина волосы, рядом с нею сидели Лукреция и Адриана. Лоренцо поблагодарил за оказанную его семье милость. Джулия ответила, что «такой пустяк не требует благодарности. Она сказала, что если потребуется, поможет мне в будущем по-настоящему. Мадонна Адриана поддержала ее и сказала, что я могу быть в том уверен… благодаря мадонне Джулии я получил милости от папы… Мадонна Джулия с неприкрытым интересом осведомилась о господине Пуччо и сказала: “Мы постараемся, чтобы он приехал сюда в качестве посла, и хотя, когда он был здесь, мы не смогли, как ни старались, устроить это, сейчас мы все устроим без труда”». В комнате была и дочь Джулии, Лаура, родившаяся год назад. О ней говорили, без особых на то оснований, что она — дочь папы. Чадолюбивый Александр никогда не проявлял ни малейшего интереса к этому ребенку. Свидетельство тому — ревнивое письмо, которое он написал Джулии. В нем он сообщил о своей уверенности, что Лаура — дочь Орсино. Пуччи описал Джулию как «самое прекрасное создание. Она распустила волосы, и они упали до пят; никогда раньше не видел я ничего подобного: у нее самые роскошные волосы на свете. Затем надела красивый головной убор, а поверх него — легкую, как воздух, сетку, с пропущенными сквозь нее золотыми нитями. Волосы сияли, как солнце!» Лукреции, похоже, не понравилось столь явно выказанное Пуччи восхищение красотой Джулии. Она вышла из комнаты, чтобы переодеться, «…сменила платье, сшитое, как у Джулии, по неаполитанской моде, и вскоре вернулась в платье из фиолетового бархата».

Джованни Сфорца тоже хвастался мантуанскому послу Броньоло, что «дамы, имеющие доступ к понтифику», весьма полезны, но более других — его жена. «Я отовсюду слышу. — сообщал Броньоло Франческо Гонзага, — что она [Лукреция] имеет самое большое влияние и для своего возраста чрезвычайно умна… Я специально хотел доложить об этом Вашему Сиятельству, чтобы вы понимали: большинство из тех, кто хочет добиться милости (от папы], проходят через эту дверь. Мне намекнули, что неплохо было бы выказать при этом благодарность…» Гонзага послал папе в качестве подарка рыбу, пойманную в озере Гарда, и сыр. Такую пищу можно было употреблять во время великого поста. Александр велел отдать все Чезаре «и дамам». Но необходима была твердая валюта, которой в Мантуе всегда не хватало. Несколько дней спустя Броньоло напрямик сказал об этом Изабелле д'Эсте, жене Франческо. Деньги были предложены, однако по причинам, известным ему одному, Александр приказал послу придержать их у себя. Драгоценности — другое дело. Джованни Сфорца посоветовал Франческо не дарить драгоценности Джулии, «ибо папа может истолковать такой жест неправильно».

Джованни Сфорца дорожил своим браком и Лукреци-ей: ведь она являлась важнейшим звеном, связывавшим его с папой, тем более что с его точки зрения ситуация, в которой он оказался, становилась все опаснее. Король Ферранте Неаполитанский в январе скончался, а 22 марта 1494 года Александр объявил, что инвеститура Неаполитанской короны произойдет не в пользу Карла VIII, как того требовал французский король, а в пользу сына покойного короля Ферранте, Альфонсо, герцога Калабрии, и короновать его будет кардинал Хуан Борджиа. Теперь вторжение французов в Италию стало неотвратимым. Весной 1494 года Сфорца чувствовал себя страшно неловко. В письме патрону Лодовико он рассказал о своем разговоре с папой:

Вчера Его Святейшество сказал мне в присутствии монсеньера (Асканио): «Ну, Джованни Сфорца! Что ты можешь мне сказать?» Я ответил: «Святой отец, все в Риме считают, что Ваше Святейшество заключило соглашение с королем Неаполя, врагом Миланского герцогства. Если это и в самом деле так, то я оказываюсь в затруднительном положении, так как я служу и Вашему Святейшеству, и государству, которое я упомянул [Милан]. Если все так и пойдет, то и не знаю, как я смогу служить одной стороне, не подводя другую… Я прошу Ваше Святейшество определить мое положение, потому что не хочу нарушать данные мною обязательства как Вашему Святейшеству, так и высокочтимому правителю Милана…

Александр с холодком ответил, что выбирать, кому служить, следует самостоятельно. Несчастным правителем Пезаро хотели управлять и папа, и миланский герцог. Асканио в шифрованном письме написал брату о сложившейся обстановке. Папа хотел, чтобы Милан заплатил ему за предоставление кондоты. Асканио посоветовал Джованни в интересах семьи Сфорца пожить в Пезаро, подальше от давления папы.

Желая угодить обеим сторонам, Джованни старался сохранять нейтралитет. 18 апреля 1494 года он ответил на послание Хуана Гандийского, с которым был давно дружен. Поблагодарив его за письмо (Хуан выражал в нем радость по случаю теплого приема, оказанного другу понтификом), Джованни сообщил, что отправляется в Пезаро: надо, мол, привести в порядок дела, провести смотр наемных отрядов, заплатить солдатам. Известил также, что Лукреция едет вместе с ним. В постскриптуме, дабы подсластить пилюлю, пообещал добыть у короля Неаполя сицилианских лошадей. которыхХуану давно хотелось заполучить. В следующем месяце Александр VI делает очередной блестящий ход — женит в Неаполе сына Жофре Борджиа на дочери Неаполитанского короля, и на детей Александра лавиной обрушиваются деньги и титулы. Новый король Альфонсо в день своей коронации (8 мая) подарил Хуану Борджиа принципат Трикарио, графства Каринола, Кьярамонте, Лаурия и другие земли, каждая из которых приносила доход 12 тысяч дукатов в год. Через три дня после коронации отпраздновали свадьбу Жофре и внебрачной дочери Альфонсо, принцессы Санчи. Невеста была старше жениха по меньшей мере на три года. «Он вступил в супружеские отношения с сиятельной донной Санчей, и все прошло как нельзя лучше, хотя ему всего лишь тринадцать лет». Так Александр написал Хуану.

Хотя Хуан и исполнил супружеский долг и жена его теперь была беременна, поведение его по-прежнему отличалось экстравагантностью, и Александру, осыпавшему сына деньгами и новыми титулами, это весьма не нравилось. Всепоглощающая любовь папы к деньгам и недвижимости заметна на примере такого письма Хуану:«… поверенные спокойно и быстро переписали на твое имя принципат Трикарио, графство Каринола, Кьярамонте и Лаурия, а также все другие твои земли. Все они, в соответствии с их описаниями, принесут еще больший доход, чем обещал король, легко соберут тебе более 12 тысяч полновесных дукатов». Вскоре Александр, добившийся в жизни всего сам, придет в ярость, узнав, как легко сын транжирит его средства.

Хуан затосковал по семье, ему хотелось вернуться в Рим, и это видно по его письму Лукреции, находящемуся в архивах Валенсии (письмо, судя по всему, так и не отправлено):

Мне страстно хочется услышать о тебе весточку, я так давно не получал от тебя писем. Ты и представить себе не можешь, сестренка, какую радость доставляют мне твои письма, я так тебя люблю. Сделай милость, напиши мне, успокой. Вот и герцогиня, моя жена, жалуется на тебя за то, что ты не отвечаешь на все написанные нами письма. Она требует, чтобы мы заставили тебя писать. Жена сейчас беременна, на седьмом месяце. Вот уже два года, как я уехал. Я написал Его Святейшеству, чтобы он позволил мне приехать, и день ото дня жду его распоряжения… Передаю привет правителю Пезаро, моему дорогому брату, а также госпоже Адриане и госпоже Джулии…

Приблизительно в то же время (сентябрь 1494) он послал похожее письмо Чезаре. Умолял, чтобы брат вступился за него перед папой, просил выслать за ним галеры, чтобы уехать в Италию. «Каждый день для меня словно год. Я все жду кораблей, которые Его Святейшество обещал в скором времени за мною прислать…»

Несмотря на сложную политическую ситуацию, Джованни Сфорца был все еще в хороших отношениях с Борджиа: в мае Александр разрешил Лукреции, Адриане и Джулии в первый раз приехать в Пезаро. В замке Святого Ангела есть личные бумаги понтифика, они хранились в архивах более ста лет. Документы эти показывают, как сильно зависел папа от «своих женщин», видно, как горячо любил он Лукрецию и прекрасную молодую любовницу. Дамы приехали в Пезаро 8 июня. Был сильный ливень, но приняли их тепло. В письме отцу Лукреция сообщила, что им отвели «прекрасный дом со всеми удобствами и окружили заботой». В тот же день написала и Адриана, расхваливая Пезаро и предупредительность тактичного хозяина, исполнявшего все пожелания дам. Обе женщины встревожились, однако, из-за известия, принесенного им господином Франческо. Они узнали от него об опасном положении, в котором оказался Александр, и дело было даже не в чуме, а в профранцузски настроенном окружении (в особенности опасен был Колонна). «Господин Франческо подтвердит вам, — писала Лукреция, — мы поняли, что в настоящее время дела в Риме идут плохо. Мы все огорчены, что вы. Ваше Святейшество, вынуждены там находиться. Умоляю вас, уезжайте, а если не хотите уехать, то по крайней мере будьте осторожны, берегите себя. Не сочтите мои слова за бесцеремонность, я просто слишком люблю вас. Знайте, Ваше Святейшество, что душа моя не будет покойна, если я не буду получать о вас известий». Адриана ее поддержала. Она выражала озабоченность в связи с тем, что Александр остался в Риме перед лицом грозившей ему опасности. Со своей стороны она заверила папу, что беспокоиться ему не следует, потому что дамы (Лукреция и Джулия) послушно выполняют все его предписания и во всем поддерживают друг друга. Орсино, который, должно быть, сопровождал свою неверную жену в Пезаро, также просил передать наилучшие пожелания Его Святейшеству. Джулия Арагонская, представительница многочисленной королевской семьи Неаполя, рассказала о приеме и празднествах в Пезаро, где она, Джованни, Лукреция и Джулия Фарнезе танцевали, поражая толпу великолепными нарядами. Но при этом она заверила Александра, что, несмотря на внешнее безудержное веселье в Пезаро, его женщины считают дни, когда снова будут вместе с ним. Упомянула она и своего брата, кардинала Луиджи Арагонского. Луиджи был так доволен переговорами папы с новым королем Неаполя, что ему даже показалось, «будто папа снова сделал его кардиналом». Похоже, ни одна женщина, когда-либо писавшая Александру, не могла удержаться, чтобы не выпросить у него какую-нибудь для себя услугу. Четыре дня спустя Джулия Арагонская обратилась к понтифику и попросила, чтобы он даровал ее брату место недавно убитого епископа. В постскриптуме она намекнула на задание, данное ей папой. Можно не сомневаться: он попросил ее приглядывать за Джулией Фарнезе, которую папе не терпелось увидеть как можно скорее. Александр написал Адриане длинное письмо. В нем он спрашивал, когда дамы намерены вернуться и будет ли их сопровождать Джован-ни Сфорца, или же он останется в Пезаро. Ожидал он их в конце июня — начале июля и готов был вернуться в Рим, чтобы лично встретить. Он предполагал, что Джованни Сфорца останется в Пезаро и будет вместе с кондотьерскими отрядами защищать государство, а вот женщинам оставаться там нежелательно: того и гляди, нагрянут французы.

Лукреции в Пезаро было очень весело, а потому она писала отцу не слишком регулярно, приводя разные оправдания: что они с Джулией дожидались ответов Александра; что в воскресенье они должны были торжественно встретить знаменитую красавицу Катерину Гонзага. Борджиа и раньше наслышаны были о красоте Катерины. В начале года некий Якопо Драгони написал Чезаре, кардиналу Валенсии, шутливую поэму на латинском языке, посоветовав «взять в осаду город Сан Лоренцо», где живет Катерина со своим мужем (то есть соблазнить Катерину). О муже ее, Оттавиано, высказался презрительно. Неизвестно, последовал ли Чезаре его совету. А вот и нелестное высказывание Лукреции о Катерине:

Во-первых, она выше мадонны Джулии. У нее красивая кожа и руки, фигура тоже хороша, зато рот некрасив, а зубы просто безобразны. Глаза большие и светлые (серые?), нос, скорее, некрасив. Лицо длинное, цвет волос нехорош, и во всем облике есть нечто мужеподобное. Я хотела увидеть, как она танцует, она и тут меня разочаровала. В целом она не достойна того высокого пьедестала, на который ее вознесли. Ей далеко до дамы, к которой я отношусь как к матери [Адриана], и до мадонны Джулии, на которую смотрю как на сестру...

Лукреция и Катерина тем не менее подружились, причем последняя в полной мере этой дружбой воспользовалась. Примерно в то же время (начало июля 1494 г.) она написала папе письмо — формально послание шло от Лукреции, однако написано рукой Катерины — подписались под ним обе женщины. В письме этом они настоятельно просили Александра защитить от врагов мужа Катерины, графа Оттавиано да Монтеведжо. По возвращении домой Катерина послала в Сан Лоренцо еще одно письмо. В нем она восхваляла Лукрецию, ее характер, ум и «манеры настоящей дамы», говорила, что чрезвычайно дорожит ее дружбой. Когда муж, которого Катерина считала уже погибшим, вернулся к ней из Рима, она вновь обрела душевное равновесие. И опять Катерина искала у Александра поддержки, просила защитить от деверя, Роберто да Монтеведжо, и от врагов, забравших ее ренту и угрожавших ей убийством.

Джулия Фарнезе также описывала своему пожилому любовнику красоту Катерины и получила от него такой ответ:

Джулия, милая дочь наша, письмо, которое мы получили от тебя, длиннее, чем обычно. Нам было приятно читать его, хотя зачем было утруждать себя, описывая красоту женщины, не стоящей твоих подметок. Мы знаем, как она себя ведет. Большой скромностью не отличается. Знаем тоже, как знает и любой другой, что рядом с тобой она, словно фонарь возле солнца. Да, она хороша, зато ты — само совершенство, и в этом мы никогда не сомневались. Мы желаем, чтобы ты, как и мы, была в этом уверена… нет ни одной женщины, которую бы так любили. А когда придешь к такому убеждению, если уже не осознала, признаем, что ты так же мудра, как и прекрасна…

Так как он знал, что женщины (Адриана, Лукреция и Джулия) читают все письма, которые он направляет каждой из них, то заключил, что нет нужды сообщать другие новости.

К Джулии Александр питал сильную любовную страсть, но свою дочь папа просто обожал, а потому ударился в панику, когда в конце июня по Риму поползли слухи, будто Лукреция не то умерла, не то на краю гибели. «Донна Лукреция, возлюбленная дочь моя! — писал он. — Как же ты напугала нас: четыре-пять дней мы страшно горевали и беспокоились, услышав новость, распространившуюся здесь, в Риме. Говорили, что ты умерла или неизлечимо заболела. Можешь представить, как подействовал на меня такой слух, ибо любовь моя к тебе безмерна. И я не находил себе места, пока не увидел письмо, которое ты написала своей рукой. Написано нетвердой рукой, стало быть, чувствуешь ты себя все еще неважно. Возблагодарим Господа и Пресвятую Деву за то. что ты избежала опасности. Но мы не успокоимся, пока не увидим тебя лично». Джованни Сфорца, «наш дорогой сын», написал понтифику и пожаловался, что брат не дал ему денежного содержания (кондоты). ничего, кроме слов. Александр, в последнее время отвернувшийся от Милана, от французов и от Сфорца и твердо принявший сторону неаполитанского короля, предложил Джованни последовать его примеру и служить королю Неаполя Альфонсо, с которым ему, Александру, предстояло вскоре повстречаться. Кардинал Асканио, доложил он Лукреции, уехал из Рима «из страха» перед королем Альфонсо.

Папа страшно разгневался, когда узнал, что в середине июля Джулия в сопровождении Адрианы и без его на то разрешения отправилась из Пезаро к заболевшему брату Анджело в семейное поместье Каподимонте. Когда они туда прибыли, Анджело был уже мертв. Эта трагедия привела Джулию и ее брата, кардинала, в такое отчаяние, что они и сами заболели. Папа послал им одного из личных врачей, но высказал свое возмущение Лукреции: «Поистине господин Джованни и ты совершенно обо мне не подумали, когда попустительствовали тому, чтобы мадонна Адриана и Джулия уехали без нашего разрешения. Ты должна была знать — ведь это твой долг, — что внезапный отъезд, о котором нас никак не известили, вызовет наше величайшее неудовольствие…»Лукреция немедленно ответила на сердитое письмо отца:

Относительно отъезда вышеупомянутой госпожи [Джулии], не следовало бы Вам, Ваше Святейшество, гневаться на моего мужа и на меня. Дело в том. что когда до нас дошла новость о серьезной болезни синьора Анджело, мадонна Адриана и донна Джулия решили во что бы то ни стало немедленно уехать. Мы всеми силами пытались разубедить их, говорили, что лучше было бы дождаться совета Вашего Святейшества. И только в этом случае, получив Ваше согласие, уехать. Но горе их было столь велико, а желание увидеть его еще живым так сильно, что никакие доводы не помогли нам удержать их на месте. С большими трудностями я убедила их подождать немного, надеясь, что их тревога и решимость отправиться в путь немного ослабеют. Когда же гонцы приехали с новостью, что больному стало еще хуже, никакие убеждения, доводы и мольбы не помогли: они немедленно приказали подать лошадей и отбыли вопреки нашему с мужем желанию. Уж слишком тяжко переживали они грядущую потерю. Скажу вам честно: если бы не ваш запрет, я последовала бы за ними. Уверяю Вас, Ваше Святейшество, велика была горечь в моем сердце от того, что мы можем потерять синьора, к которому я относилась как к брату, И от того, что не успели мы получить Ваш совет и все происходит без согласования с Вами. И кроме прочего, я на время утратила общество милых и близких мне друзей. Как бы то ни было, нет у меня власти над поступками других людей. Они сами могут быть свидетелями: я сделала все от меня зависящее, чтобы они не уезжали. Прошу Вас, не воспринимайте случившееся как проступок. Не осуждайте нас за то, в чем мы с мужем не виноваты.

Перейдя к политическим вопросам, она с необычайной для женщины ее возраста проницательностью поздравила Александра с успехом его переговоров с королем Альфонсо. Встреча состоялась 14 июля 1494 года в Виковаро, близ Тиволи. Затем Лукреция выразила надежду на заключение соглашения с Колонной.

Несмотря на оптимистичный тон письма Лукреции, положение Александра в Риме становилось все опаснее. Главный его враг и соперник в папском окружении, Джулиано делла Ровере, бежал во Францию и потребовал созыва церковного собора, чтобы сместить Александра по обвинению в симонии. «Если кардинал Джулиано сделается союзником Франции, — написал 2 мая миланский посол Стефано Таберна, — против папы будет выковано мощное оружие». 17 марта Карл VIII объявил о своем намерении войти в Италию. Новость о том. что Джулиано стал его союзником, и его призыв созвать церковный собор серьезно обеспокоили Александра. В конце июня Асканио Сфорца бежал в Рим, присоединился к Колонне и сумел отговорить его от союза с Неаполем. Асканио тоже потребовал созыва собора с целью смещения папы. Александру угрожали со всех сторон. На встрече 14 июля с королем Альфонсо Неаполитанским решили, что глава клана, Вирджинио Орсини, должен оставаться в Римской Кампании и не выпускать из вида Колонну, а неаполитанские войска под командованием старшего сына Альфонсо, Феррантино, при поддержке союзников, флорентийцев, направятся на север. Короля Франции все это не остановило: уверенный в нейтралитете Венеции и Милана, он перешел границу Франции и Савойи и двинулся в южном направлении.

Сколь бы сложным ни было положение, Александра не оставляло желание увидеть любовницу. Джулии Фарнезе тоже было нелегко. Ее муж, Орсино Орсини, вряд ли был доволен скандальной связью жены с папой. Под предлогом болезни он остался в Читта-дель-Кастелло, к неаполитанской армии не присоединился, а настаивал, чтобы Джулия вернулась к нему в Бассанелло. Александр же потребовал от Вирджинио Орсини, чтобы Орсино явился в военный лагерь герцога Калабрии. Папа пригрозил отдать Остию врагам рода Орсини — клану Колонна и Савелии, и в отношении своего несчастного родственника Вирджинио вынужденно принял сторону Александра. 21 сентября 1494 года Вирджинио под диктовку написал письмо Орсино (в секретных архивах Ватикана сохранился черновик, написанный рукой папы). Сначала письмо приписывали Александру, однако по смыслу и тому, что отправлено оно было из Монтеротондо, крепости Орсини, следует: текст был предварительно согласован во время римской встречи. Александр просто сохранил черновик в своем архиве.

В этом письме Вирджинио сообщил Орсино, будто герцог Калабрии разгневался, узнав, что Орсино уже совершенно здоров. «А потому взываю к твоей чести и прошу немедленно явиться к герцогу, который, я уверен, примет тебя благожелательно», — написал он, после чего прибавил, что надеется увидеть в Риме Адриану и Джулию, «твою мать и твою жену». Он хотел бы просить их не покидать папу: это необходимо для неаполитанского короля и его государства, а также для блага рода Орсини. Он полагал, что король то же самое написал и Адриане: «А потому необходимо, мы о том молимся и настоятельно просим тебя, немедленно напиши госпоже [Адриане], попроси ее, а жене — прикажи, чтобы вместе они немедленно отправились в Рим, а приехав, с присущим им тактом и умением настояли, чтобы папа оставался тверд в своем решении…» Ввиду срочности дела он направил с письмом своего курьера и попросил дождаться ответа, подтверждающего, что Орсини приказ получил.

Можно с полной уверенностью утверждать, что это письмо вызвано было донесением поверенного Александра, Франческо Гасета. Рассказ его привел папу в ярость. Франческо сообщил, что Адриана приехала в имение Фарнезе, Каподимонте, и рассказала кардиналу Фарнезе о недавнем решении Александра, а именно, что Джулия должна ехать в Рим, а архидиакона необходимо прислать к Орсино. чтобы тот убедил его исполнить волю папы. Фарнезе (впоследствии стал папой Павлом III, а пока его называли «юбочным кардиналом», потому что его назначению способствовала сестра), как человек гордый и умный, сопротивлялся, не желая очередного скандала. И дело не в Орсино, которого он бы «подставил», оказывая услугу Его Святейшеству, а в том, что кардинал Фарнезе не хотел поступиться честью и опозорить свой род. По предложению Гасета Вирджинио следовало вмешаться и уговорить Орсино приехать в неаполитанский лагерь, тогда после его отбытия женщины смогли бы прибыть в Рим. Кардинал же, подчеркнул он, не имеет права возражать против требования Орсино вызвать к себе жену в Бассанелло. Фра Тезео, монах в услужении Джулии, написал ей из Бассанелло письмо и сообщил, что никогда еще не видел Орсино таким рассерженным, так что он ей ни в коем случае не советует ехать в Рим.

Александр обладал невероятной силой характера. Он поступал как считал нужным невзирая ни на какие обстоятельства, а потому послал три разгневанных письма — Джулии, Адриане и кардиналу Фарнезе:

Неблагодарная и вероломная Джулия, Наваррико привез нам от тебя письмо. В нем ты объявляешь о своем решении не приезжать сюда без позволения Орсино. И хотя в этот момент мы понимаем грешные мысли, одолевающие тебя и тех, кто тебя окружает, но, раздумывая над твоими притворными, лицемерными словами, могли ли мы ожидать, что ты отнесешься к нам с черной неблагодарностью и предашь нас после стольких клятв? Ты говорила, что будешь в полном нашем распоряжении и никогда не примиришься с Орсино. А сейчас хочешь поступить вопреки своим же словам и отправиться в Бассанелло с опасностью для жизни. Делаешь ты это для того, чтобы снова нырнуть в воду Бассанелло[19], а не по какой-то другой причине…

Он надеялся, что и она, и «неблагодарная» Адриана одумаются и покаются. Тем не менее под страхом отлучения и вечных мук он приказал ей не покидать Каподимонте и уж тем более не ехать в Бассанелло.

Адриане он написал приблизительно то же самое: обвинил ее в коварстве и подлости, которые будто бы сквозили в каждой строчке ее письма, доставленного ему Наваррико. Как могла она советовать Джулии не ехать в Рим без согласия Орсино?! Затем он запретил ей покидать Каподимонте без его высочайшего повеления. Письмо к Алессандро Фарнезе написано более сдержанно. Он напомнил ему, как много он, папа, для него сделал, а тот обманул его доверие, как же он мог предпочесть ему Орсино?! Затем сказал, что извинит его, если только Джулия не поедет в Бассанелло.

Этим, однако, дело не кончилось: сдаваться Александр не собирался, так он Гасету и объявил. Папа видел письмо фра Тезео к Джулии, в котором монах советовал ей ехать в Бассанелло, а не в Рим («Знаю я этого монаха!» — сказал он с угрозой в голосе). Он ответил Орсино запиской, в которой приказал ему в течение трех дней отправиться в лагерь герцога Калабрии либо приехать к нему в Рим. В случае неисполнения приказа угрожал серьезными неприятностями. Не выдержав Такого напора, Орсино капитулировал: попытка сохранить честь оказалась недолгой. 28 ноября он запросил у папы денег: надо было расплатиться с наемными отрядами. 29 ноября Джулия вместе с Адрианой и сестрой Джироламой выехала из Каподимонте в Рим. Было, однако, уже поздно, и снова нетерпеливому Александру пришлось дожидаться: на группу возле Витербо напал французский разведывательный отряд под командованием смелого капитана Ива д'Алегре. За пленниц у папы потребовали выкуп в 3 тысячи дукатов. Александр страшно взволновался. Он обратился к бывшим своим союзникам, Асканио Сфорца и кардиналу Сансеверино, чтобы они вступились за него перед королем Франции. Его просьба была удовлетворена, и 1 декабря дамы приехали в Ватикан, где их приветствовал каталан Хуан Маррадес, папский камерарий. Говорили, что Джулия переночевала в его доме.

Пристрастия и тщеславие стареющего папы стали объектом язвительных замечаний многих его врагов, в том числе и Лодовико Сфорца. Джакомо Тротти, посол Феррары при дворе Милана, передал реакцию Лодовико Сфорца герцогу Эрколе д'Эсте:

Он серьезно упрекнул мессера Асканио и кардинала Сансеверино за то, что они уступили мадонну Джулию, мадонну Адриану и Джироламу Фарнезе Его Святейшеству, ибо, если и вправду эти дамы «свет очей» папы, то с их помощью можно было заставить его сделать все что угодно, так как он ни за что не согласился бы потерять их. Захватившие их французы получили в качестве выкупа жалкие три тысячи дукатов, тогда как папа с радостью выложил бы пятьдесят тысяч и больше, лишь бы забрать их обратно. До герцога [Сфорца] дошли из Рима подробности <…> Когда дамы приехали. Его Святейшество вышел их встретить. На нем был черный камзол, окаймленный золотой парчой, красивый испанский пояс с пристегнутыми к нему по испанской моде мечом и кинжалом. Сапоги тоже испанские, на голове бархатная биретта[20]. Герцог спросил у меня, смеясь, что я обо всем этом думаю. Я сказал, что был бы я миланским герцогом, как он, так попытался бы вместе с французским королем под предлогом установления мира устроить Его Святейшеству ловушку и с помощью красивых слов, которые он и сам привык расточать, взял бы в плен и его, и кардиналов. Сделать это совсем нетрудно.

Лукреция тем временем оставалась в Пезаро. Жизнь там была приятная — дворец на главной площади и красивая вилла на горе Сан Бартоло рядом с городом. Общество в Пезаро, хотя и не такое космополитичное, как в Риме, но далеко не скучное и не провинциальное. Самое главное — безопасность: французская армия, двигаясь на юг, не встречала на своем пути сопротивления. Они торопились дойти до Рима и взять Неаполь. Отец ее в Риме находился в изоляции. Поддерживал его только Чезаре. Хуан до сих пор жил в Испании, Жофре и Санча — в Неаполе. Орсини предал Александра: сдал замок Браччано французскому королю, и неаполитанской армии пришлось отступить на юг для защиты королевства. 31 декабря Карл VIII во главе войска вошел в Рим через врата дель Пополо. Александр тайным ходом вышел из Ватикана в замок Святого Ангела. Он прихватил с собой личные документы (включая письма, процитированные в этой главе), которые раскрыли много тайн о его семейных делах. Борджиа оказались в безвыходном положении.