6. ПРОЩАНИЕ С РИМОМ

Его Святейшество шел от одного дворцового окна к другому, чтобы еще раз увидеть возлюбленную свою дочь.

Бельтпрандо Костабили, феррарский посол в Риме, в письме герцогу Эрколе рассказывает об отъезде Лукреции из Рима в Феррару 6 января 1502 г.

О браке Лукреции в Риме узнали 4 сентября «примерно в час вечерни». Отметили это событие выстрелом пушки из замка Святого Ангела. На следующий день Лукреция в платье из золотистой парчи, украшенном витым золотым шнуром, ехала из дворца Санта-Мария-ин-Портико в церковь Санта-Мария-дель-Пополо в сопровождении трехсот всадников. Перед ней шествовали четыре епископа, а заключала процессию большая свита новобрачной. «В тот же день, — свидетельствовал Бурхард, — с начала ужина и до третьего часа ночи звонил большой колокол Капитолия, по всему городу зажгли огни и маяки, самый большой огонь горел на башнях замка Святого Ангела и Капитолии. Все веселились и радовались. На следующий день две придворные актрисы, которым Лукреция подарила свое золотое платье, стоившее 300 дукатов, и другую одежду, шли по городу, выкрикивая: «Да здравствует самая знаменитая герцогиня Феррары! Да здравствует папа Александр!»

15 сентября Чезаре вернулся из Неаполитанской Кампании, и на следующий день семья Борджиа принялась праздновать радостное событие по-настоящему. Флорентийский посол Франческо Пепи сообщил 17-го сентября: «Хотя и вчера и сегодня я ходил во дворец повидаться с папой, аудиенции он никому не дал, потому что накануне весь день был занят: отмечал предстоящее бракосочетание мадонны Лукреции. Гремела музыка, все пели и танцевали…» Александру чрезвычайно нравилось смотреть на танцующих красавиц, и в особенности на свою дочь. Как-то раз он пригласил к себе послов из Феррары, чтобы те взглянули на нее, и пошутил: «Пусть, мол, убедятся, что герцогиня не хромая». И Чезаре, и Лукреция утомились от нескончаемых увеселений, организуемых их неуемным отцом. 23 сентября Джерардо Сарацени, феррарский посол, сообщил, что Чезаре принял их полностью одетым, однако при этом лежал на кровати: «Я боялся, что он заболел: накануне вечером он танцевал без передышки. Сегодня вечером во дворце понтифика ему опять придется выплясывать, ведь в честь высокочтимой герцогини (Лукреции) устраивают званый ужин». Спустя два дня он же написал о Лукреции: «Сиятельная госпожа по-прежнему недомогает, она крайне утомлена… Его Святейшество скоро уедет, и отдых пойдет ей на пользу, ну а покуда она в папском дворце, танцевать ей приходится до двух-трех часов ночи, и это страшно ее измучило». Лукреция, похоже, унаследовала от отца способность быстро восстанавливать духовную энергию, а вот физической крепости ей недоставало: здоровьем она похвастаться не могла. Александр же не уставал никогда. Как-то раз понтифик сильно простудился, к тому же ему вырвали зуб, однако он заявил послу из Феррары: «Если бы здесь был герцог (Эрколе], то даже с подвязанной щекой я пригласил бы его поохотиться на кабана».

25 сентября Александр и Чезаре покинули Рим, чтобы проинспектировать фортификационные сооружения замков Непи и Чивита-Кастеддана, к северо-востоку от Рима. И снова Лукреции в отсутствие Александра поручили управление Ватиканом. Сарацени и другой посол, Берлингуэр, постоянно посещали ее, пытаясь, как они сказали Эрколе, найти через нее подход к папе. Они рассказали о состоянии ее здоровья:

Достопочтенная мадонна все еще не оправилась. Она утверждает, что со здоровьем у нее все в порядке, просто испытывает небольшую слабость. Занимается, как обычно, делами, дает аудиенции. Мы полагаем, недомогание ее долго не продлится, потому что Ее Светлость внимательно следит за своим здоровьем. Мы также верим, что, отдохнув за несколько дней, она совершенно оправится. Дело в том, что последнее время, посещая дом отца, сиятельная госпожа Лукреция танцевала до восьми-девяти часов утра, и это сильно утомило Ее Светлость.

Лукреция покорила феррарских послов тем, что неизменно выражала желание поскорее у них оказаться: «Ее Светлость каждый день спрашивает у нас, когда, по нашему мнению, она сможет уехать из Рима. Каждый час здесь, по ее заверениям, превращается для нее в вечность. Ей не терпится поскорее приехать в Феррару и выразить уважение Вашей Светлости, увидеть достопочтенного дона Альфонсо… дома она. похоже, чувствует себя, как в тюрьме… столь велико ее желание приехать к нам. Она страшится плохой погоды [это обстоятельство может отсрочить ее путешествие]. Она хочет знать точно, когда Ваша Светлость пришлют за ней…» Лукреция слишком хорошо знала, что все может сорваться: Эсте она не доверяла. Замужество зависело от могущества ее отца и брата. В благополучном исходе она не была уверена. Только бы добраться до Феррары, а после подтвердить консумацию брака. Альфонсо по-прежнему упорно выдерживал дистанцию. Упорствовал и Эрколе: он хотел, чтобы невеста оставалась в Риме, покуда он не вырвет из папы все, что наметил. Когда Лукреция сообщила, что «сгорает от нетерпения» покинуть Рим, послы ответили, что приезда ее ждут и феррарцы, хотя «присутствие ее в Риме крайне необходимо: Лукреция имеет большое влияние на Его Святейшество, и без нее им не довести до благополучного завершения все договоренности».

Одно невысказанное условие ее брака было для нее самым трудным. 27 сентября, после обеда, Лукреция предложила послам экскурсию по Ватикану. Ее сын, Родриго Бисельи — малышу не исполнилось еще и двух лет — отправился вместе с матерью. Когда послы тактично затронули вопрос о будущем ребенка, она ответила, не выказав при этом никаких эмоций, что мальчик останется в Риме с годовым содержанием в 15 тысяч дукатов. Можно заключить из этого: Эсте предпочитали, чтобы Лукреция приехала в Феррару как невинная девица, отстранившись от опыта прежней жизни. Дух убитого Альфонсо Бисельи витал над его сыном как неприятное напоминание о скандальном прошлом Лукреции. Должно быть, герцогиня чувствовала себя ужасно — трудно расстаться с сыном, до сих пор с нею не разлучавшимся! — однако, будучи Борджиа и женщиной своего сурового времени, она безропотно приняла это условие. Младенец Родриго играл свою роль в династических планах Борджиа: он консолидировал их власть над Римом за счет местных баронов. В сентябре 1501 года ребенка вверили опекуну, Франческо Борджиа, кардиналу Козенцы. Его сделали герцогом Сермонеты с поместьями, включившими в себя земли Каэтани, приобретенные Лукрецией, и некоторые недавно конфискованные земли Колонны в новом герцогстве Борджиа. Джованни Борджиа, родившийся в 1498 году, также поучаствовал в разделе земель Борджиа. Вызвано это было переездом Лукреции в Феррару. Права ребенка были заявлены в двух буллах: первая булла провозгласила его сыном Чезаре (было это еще до его брака), во второй булле Александр заявил, что Джованни его сын. Как подчеркнул историк Майкл Малетт, судя по времени появления этих булл, можно предположить, что выпустили их ради опровержения слухов о том, что Джованни Борджиа — внебрачный сын Лукреции. Копии этих документов были обнаружены среди многих документов, которые осторожная Лукреция взяла с собой в Феррару. И снова, желая избежать неловких воспоминаний, папа потребовал, чтобы Джованни Сфорца, несмотря на его родственные отношения с семьей Эрколе, не присутствовал в Ферраре в день бракосочетания Лукреции. Среди выдвинутых другой стороной условий было и такое: Эрколе хотел, чтобы сниженные налоги платили впоследствии и его наследники. Папа, однако, не пожелал изменить буллу. Посланники обратились к Лукреции и Чезаре с просьбой воздействовать на Александра: «Герцогиня накануне говорила с ним об этом, но безуспешно. В другой раз она снова затронула эту тему». Папа, очевидно, сказал ей, что для того, чтобы собрать приданое, придется заложить ее драгоценности, поскольку Эрколе настаивал, чтобы полный расчет произошел до визита Борджиа в Феррару. Драгоценности она отдать отказалась: пусть пайа найдет другой способ собрать нужную сумму. Послам же находчиво ответила, что, мол: «Его Святейшество начал подозревать ее в том, что она чрезмерно печется об интересах Эсте».

Лукреция постаралась произвести такое же впечатление и на Эрколе, заверяя его в своих письмах, что сделает все возможное, лишь бы услужить ему. «Что до подробностей переговоров с Его Святейшеством, я делаю все от меня зависящее для исполнения своего долга по отношению к Вам. К Вашим приказаниям отношусь с глубоким почтением и немедленно исполняю их, впрочем. Вам, должно быть, подробно расскажут об этом Ваши посланники…» — написала она 28 сентября. 8 октября она направила будущему родственнику еще более проникновенное письмо. Воспользовавшись отъездом посланника в Феррару, она собственноручно написала Эрколе несколько строчек: «С помощью Господа я буду служить Вам, это мое единственное желание. Касательно других вопросов, которые в данный момент обсуждаются, я уверена. Вашу Светлость известят Ваши самые преданные посланники…».

В ответ от будущего свекра Лукреция получила самое любезное послание:

Так велика любовь и расположение, которые мы питаем к Вам, Ваша Светлость, и так приятно нам все, что Вы делаете, что получение Вашего письма от 8 сентября (лучше, чтобы Вы пожаловали к нам сами) принесло нам большее удовольствие и восторг, чем визит любого другого человека. Читая столь приятное письмо Вашей Светлости, казалось, будто мы видим Вас и говорим с вами. Вашего присутствия мы жаждем более всего на свете. Мы хотим встретить Вас как возлюбленную дочь нашу. Насколько Вы видите, мы не виноваты в том, что Ваш приезд пока откладывается…

За сладкими словами скрывался, однако, торг между папой и герцогом. Лукреция также разыгрывала роль, уверяя Эрколе. будто она на его стороне. Выслушав посланников, она поняла, как велико желание Эрколе передать льготные налоги третьему поколению своих наследников.

Став преданной и послушной Вашей дочерью, признаюсь, сколь велико мое желание сделать для Вас все что только в моих силах… На днях с большою настойчивостью просила [об этом] Его Святейшество, и, хотя дело это весьма затруднительно. Вы, Ваша Светлость, можете быть уверены, что со своей стороны сделаю все, чтобы убедить Его Святейшество. Тогда Вы узнаете, сколь велико мое желание услужить Вам. Ради этого я беседовала сегодня с кардиналом Модены, человеком чрезвычайно Вам преданным, и начала этот вопрос улаживать, так что надеюсь: по возвращении Его Святейшества смогу Вас чем-то порадовать. Желание у меня одно — лишь бы Вы, Ваша Светлость, оставались покойны.

Занявшись приготовлениями к пышному приему невесты в Ферраре, Эрколе послал в Рим разузнать подробности родословной Борджиа. Согласно обычаю, сведения эти использовали в поздравительных речах во время проведения свадебных торжеств. Поспешно сотворили фальшивое генеалогическое древо, и Борджиа вдруг стали потомками дона Педро де Атареса, феодала Борджиа и претендента на трон Арагона. Такое притязание было ни на чем не основано, ибо дон Педро умер, не оставив наследников. Об этом, впрочем, в то время никто так и не узнал. Послы доложили, что, хотя род Борджиа в Испании древний и благородный, героических деяний, свершенных их предками, найти не удалось. Главное внимание решили уделить достижениям двух римских пап — Каликста и Александра. Так как рассказы о подвигах и рыцарских приключениях (как у Ариосто в «Неистовом Роланде», живописавшем род Эсте) составляли важную часть истории благородных семейств, то Борджиа, не сумевшие предъявить ничего, кроме сомнительной принадлежности к не известному никому дону Педро, выглядели, мягко сказать, не лучшим образом. Пропасть в социальном статусе между двумя этими семьями становилась всем очевидна.

Гонцы неутомимо курсировали между Феррарой и Римом, пока шло обсуждение различных вопросов: в каких, например, денежных знаках будет исчислено приданое. Папа хотел, чтобы это были флорины [fiorini di camera), a герцог требовал полновесных «больших дукатов» [ducati larghi). Лукреция тем временем изыскала способ заслужить благодарность Эрколе. Герцог отличался исключительной набожностью и любил общаться с монахинями. Монахини, на теле которых обнаруживались стигматы, или раны, подобные тем, что обрел на кресте Христос, почитались им превыше всего. Неизвестно, что думают о таком феномене современные католики, а вот люди глубоко религиозные, такие как Эрколе, считали стигматы зримым воплощением сопричастности к страданиям Христа: «Такие раны, — писал он, — которыми Создатель отмечает тела слуг Своих, утверждают и усиливают веру нашу, побеждают неверие жестокосердных нечестивцев». Таким монахиням поклонялись, места, в которых они проживали, посещали путешественники. Тремя знаменитейшими женщинами того времени были сестра Колумба Риети, жившая в монастыре Перуджи, сестра Осанна Андреасси из Мантуи и особенно почитаемая Эрколе сестра Люсия Брокаделли из Нарни. В то время она находилась в монастыре Витербо. Эрколе даже попытался убедить свою дочь, Изабеллу д'Эсте, чтобы она привезла в Феррару сестру Осанну (позднее монахиня эта предсказала, к всеобщему удовольствию, что правление Чезаре в Романье будет «подобно пылающей соломе»). От просьбы отца Изабелла постаралась увильнуть. Он же, после серии подвигов «плаща и шпаги», сумел контрабандой доставить сестру Люсию в Феррару из доминиканского монастыря в Витербо. Случилось это 7 мая 1499 года. Прошло чуть менее месяца, и он заложил первый камень в строительство монастыря, который пообещал для нее построить. 29 мая 1500 года Эрколе добился у Александра буллы, в которой папа разрешил ему построить монастырь третьего ордена Святого Доминика для сестер, последовательниц святой Катерины Сиенской. Специальные привилегии переданы были «нашей возлюбленной дочери во Христе, Люсии да Нарни…» К лету 1501 года слава сестры Люсии докатилась даже до французского двора, и королева забрасывала Эрколе письмами, в которых просила, чтобы «сестра Люсия вознесла молитвы Богу и Он послал бы королеве сына». Для того чтобы порадовать Люсию, Эрколе решил доставить к ней на короткое время некоторых ее прежних друзей, монахинь из Нарни и Витербо, однако приор доминиканцев категорически ему в этом отказал. Тогда Эрколе обратился к единственному человеку, который, как он знал, имел влияние на папу, — к Лукреции.

Эрколе отправил в Рим Брешано с письмом, датированным 28 сентября. Послание было криком о помощи. Гонец прибыл 11 октября. Лукреция произвела на него глубокое впечатление, его поразила ее готовность помочь: «Госпожа приняла Ваше письмо близко к сердцу, она искренне хочет помочь Вашей Светлости. Я вижу, что она всей душою предана Вам, большего и желать нельзя. Надеюсь, вы. Ваша Светлость, будете довольны высокочтимой мадонной, ибо она в высшей степени любезна и обходительна. Мысли ее заняты лишь одним: как бы наилучшим образом услужить Вам». Дело приняло оттенок фарса, когда две монахини, которых Брешано привез в Рим, отказались ехать в Феррару под ничтожным предлогом, а власти в Витербо и Нарни, в свою очередь, не отпустили женщин, которых вызвала к себе сестра Люсия. Лукреция устроила им крепкую выволочку, и главы доминиканского ордена, напуганные гневом дочери понтифика, приказали монахиням согласиться. В потоке взволнованных, почти истерических писем Эрколе умолял Лукрецию о помощи, на что она, нацеленная на брак и желающая угодить будущему свекру, с готовностью согласилась. 28 октября она написала, что берет это дело в свои руки, успокаивая, уверяла, что понтифик удовлетворит просьбу Эрколе. «Не волнуйтесь, — заклинала она, — как в этом, так и во всех других делах, касающихся Вас, я надеюсь достигнуть всего, чего Вы желаете». К декабрю все монахини, которых вызывал Эрколе, были в дороге: они направлялись в Рим. Оттуда их должны были вывезти в Феррару. Письма Эрколе Лукреции были полны благодарности: «Мы слышали… что все сестры, присутствия которых мы желали, находятся сейчас в Риме и собираются ехать к нам, — написал он 28 декабря. — Мы получили исключительное удовольствие и огромное удовлетворение. Не знаем, как и благодарить Вас, Ваша Светлость. С Вашей энергией и настойчивостью Вы сумели довести это дело до конца…» Лукреция не могла найти лучшего способа завоевать его сердце.

Судя по всем сообщениям, направленным феррарскими послами Эрколе, ясно, что Лукреция сама вела переговоры, и феррарцы предпочитали говорить с ней, зная, что через нее лучше всего найти подход к папе. Роль посредницы придавала вес ее статусу в глазах феррарских послов. Было ясно, что все уступки со стороны папы стали возможны благодаря ее заступничеству. В ту осень Александр и Чезаре дважды выезжали из Рима: в конце сентября они посещали Непи, Чивита-Кастеддана и другие крепости Борджиа, а с 17 октября делали смотр бывшим владениям Колонны. В Ватикане всеми делами заправляла Лукреция.

Она принимала участие в обсуждении всех вопросов — начиная от требований Эрколе (он добивался должности архиепископа Болоньи для Ипполита д'Эсте) и до споров о доходах замков Романьи, которые должны были передать в качестве залога за консигнацию Ченто и Пьеве, а также о финансовых соглашениях относительно приданого. Сарацени и Беллингьери сообщили Эрколе о трудностях, возникших у них в ходе переговоров с банкиром Якопо де Джиануцци. Тот категорически отказал выдать в Феррару некую денежную сумму. И тогда, сказали они, в дело вмешалась Лукреция и разрешила ситуацию: «Когда достопочтенная госпожа услышала о наших трудностях, она тотчас поняла, что в этом случае задержится ее отъезд [в Феррару]. Она послала за синьором Якопо и долго с ним беседовала». В результате банкир согласился представить деньги в трехдневный срок и при этом не взял комиссионных. Шли споры и о драгоценностях: папа спрашивал в шутку, чего ему следует ждать от Эрколе? Может, ему самому и не придется тратиться на драгоценности? Послы отвечали так же шутливо: мол, с драгоценностями, которые у Лукреции уже есть, да теми, которые папа собирается ей подарить, да с теми, которые подарит ей Эрколе, «она станет самой драгоценной дамой Италии». Александр осведомился о качестве парчи, которую Эрколе намерен был ей подарить, и услышал, что ей подарят четыре отреза самой прекрасной золотой парчи. «Папа смеялся и шутил, прочитав эти строки», — доложили послы.

И в самом деле, Его Святейшество пребывает в отличном настроении: ему приятно внимание, которое оказывают сиятельной госпоже [Лукреции]. Он испытывает радость, которую и описать невозможно, ему приятно, что во всех вопросах на нее смотрят как на главную персону. Более того, когда ему напомнили о налогах Феррары и о епархии Равенны. Его Святейшество промолвил, что высокочтимая госпожа разговаривала с ним об этом и что все будет сделано в лучшем виде. Он прибавил: отдавайте письма герцогине, потому что она — лучший ваш представитель.

Александр никогда не упускал возможности указать феррарским послам на достоинства Лукреции. Когда они пожаловались, что не смогли добиться аудиенции у Чезаре, папа им посочувствовал и сказал, что Чезаре однажды в течение двух месяцев заставлял послов из Римини дожидаться аудиенции. «Он сокрушенно заметил, что [герцог] превратил ночь в день, а день — в ночь. В общем, ведет себя так, что понтифик уже сомневается, сохранит ли сын после смерти отца все то, что отвоевано. А вот благоразумная герцогиня Лукреция, напротив, всегда охотно принимает людей. Он похвалил ее за то, как она управляет Сполето, за то, что умеет найти путь к его сердцу, и все вопросы, которые она с ним обсуждает, решаются в ее пользу…» В другой раз восхитился ее красотой и благоразумием и сравнил дочь с герцогиней Урбино и маркизой Мантуи, обе эти женщины прославились умом и просвещенностью.

Как бы пристально ни наблюдали четверо феррарских послов в Риме за жизнью Лукреции, тем не менее ни один из них не упомянул о необычном эпизоде, рассказанном Бурхардом, об оргии, которая, по его словам, произошла в Ватикане 30 октября, через пять дней после возвращения папы и Чезаре из инспекционной поездки в Чивита-Кастеддана.

Воскресным вечером, в последний день октября, в Апостольском дворце у герцога Валентинуа состоялся званый ужин. Приглашены были пятьдесят куртизанок. После ужина они танцевали со слугами и другими гостями, сначала одетые, а потом — нагие. Зажгли канделябры и, сняв со стола, поставили на пол. Разбросали там же каштаны, и куртизанки, ползая между свечей, должны были их собирать. Папа, герцог и его сестра Лукреция наблюдали за этим зрелищем. Под конец раздавали призы — шелковые плащи, обувь и другие предметы, обещанные тем, кто превзойдет других в числе совокуплений с блудницами…

То, что Чезаре давал званый ужин в Ватикане, подтверждено другим источником, флорентийским послом Пепи. 4 ноября он сообщил, что папа не посетил мессу в базилике Святого Петра, из-за недомогания не было его и в День Всех Святых, и в День поминовения усопших. Дело в том, добавил он в шифрованном тексте, что «сказалось на нем празднество, устроенное им в Ватикане в канун праздника Всех Святых: герцог привел во дворец певцов, куртизанок, и всю ночь они предавались удовольствиям, танцевали и веселились…» Из двух рассказов об «ужине с каштанами» повествование Пепи выглядит более похожим на правду. Куртизанки высшего разряда, такие как Фьямметта, были неотъемлемой частью веселого дружеского ужина в Риме в начале XVI века. Присутствовала ли на нем Лукреция, Пени достоверно не знает. С другой стороны, она была истинной Борджиа, а потому такое зрелище ее вряд ли бы шокировало. А пировать она любила, ей нравилось танцевать и петь, и феррарские послы, рассказывая об утомленном виде герцогини после затянувшегося празднества у Александра, это косвенно подтверждают. Жареные каштаны — традиционное осеннее угощение, а что до наготы и сексуального соревнования, то единственным свидетелем тому был Бурхард. Смотрел, должно быть, одним глазом в замочную скважину, а другим — в историю. Через две недели Бурхарду посчастливилось описать другой «инцидент», снова сильно приправленный эротизмом. Падает тень при этом и на Лукрецию.

Через ворота Порта Виридариа крестьянин вез на лошадях срубленный лес. Лошади с телегами приблизились к площади Святого Петра, и навстречу им вышли несколько стражников из дворца, они разрезали веревки, стащили седла и поклажу и увели кобыл во внутренний двор. В это же время освободили от упряжи и выпустили из папских конюшен четырех жеребцов. Они немедленно кинулись к кобылам и тут же яростно стали между собой за них сражаться, кусаться, бить копытами, нанося соперникам серьезные раны. Папа и мадонна Лукреция радостно смеялись, наблюдая за всем происходящим из дворцового окна.

Хотя Бурхард описывает этот эпизод с явным неодобрением, большинство людей того времени обладало приземленным чувством юмора, а потому вышеописанную сцену они. скорее всего, нашли бы забавной. Более жесткий вариант этой истории читаем у Матараццо из Перуджи, хрониста, чьи кровожадные хозяева, Бальони, имели все причины ненавидеть Борджиа: «И словно бы всего этого было ещё недостаточно [папа], вернувшись в зал, погасил огни, и все находившиеся в помещении — женщины и мужчины — скинули одежды, и началась безумная оргия».

Примерно к этому же времени относится еще один злобный выпад против Борджиа. Истоки его, скорее всего, в Венеции, где укрылось несколько врагов Чезаре. Речь идет о ходившем по рукам письме, адресованном Сильвио Савелли. одному из сосланных римских баронов. В письме говорилось, что все Борджиа «хуже скифов, коварнее карфагенян и жестокостью превосходят Калигулу и Нерона», выдвигались против семьи понтифика обвинения во всех преступлениях, явных и неявных, включая убийство Бисельи и Перотто, а также в инцесте. «Ужин с каштанами», описанный Бурхардом, и жеребцы также не были забыты (то ли анонимный автор почерпнул эти сведения у Бурхарда, то ли Бурхард сам ими воспользовался для оживления своей книги, об этом можно лишь гадать). Слова, описывающие нравы Александра и Чезаре, отличались особой язвительностью:

Отец обожает его [Чезаре], потому что тот обладает всеми его пороками и столь же жесток. Трудно определить, кто из этих двоих более ужасен. Кардиналы все это видят, однако помалкивают, льстят и выражают восхищение папе. При этом все боятся его, но более боятся его сына, который, будучи кардиналом, стал братоубийцей. Живет он, как турок, окружил себя блудницами. Постоянно ходит с вооруженной охраной. По его приказу убивают людей и сбрасывают в Тибр, отравляют и отбирают имущество.

Примечательна реакция Александра — сия злобная диатриба вызвала у него смех, и когда Сильвио Савелли годом позже приехал к нему в Рим, он встретил его с исключительным гостеприимством. Чезаре, в отличие от отца, не столь легко относился к оскорблениям. В первую неделю декабря, вскоре после публикации письма, по городу ходил человек в маске и распускал скандальные слухи о Валентинуа. Человек этот по приказу Чезаре был арестован и заточен в тюрьму. Там ему отрезали правую кисть и часть языка. Руку эту со свешивавшимся с мизинца языком выставили в окно. Александру нравилось сравнивать собственную толерантность с мстительностью сына: «Герцог, — говорил он Бельтрандо Костабили, — человек с добрым сердцем, однако терпеть не может оскорблений… я бы с легкостью мог сделать вице-канцлером [Асканио Сфорца] и убить кардинала Джулиано делла Ровере, но я не хочу никому вредить…» Любопытное замечание в устах папы.

В связи со всеми этими рассказами феррарский посол Джанлука Поцци почувствовал себя обязанным уверить Эрколе д'Эсте в добродетели его будущей невестки: «Мадонна Лукреция в высшей степени умна и прекрасна, а также исключительно любезна. Она скромна, у нее нежное сердце и прекрасные манеры. Более того, она истинная, богобоязненная христианка. Завтра она идет на исповедь и во время рождественской недели примет причастие. Она очень красива, однако ее очаровательные манеры поражают еще больше. Короче, характер ее таков, что невозможно обнаружить в ней и следа греховности…»

Наконец в октябре, после бесконечных инициированных Эрколе отсрочек, герцог выслал папе согласованный список задействованных в торжествах придворных и слуг, и 9 декабря из Феррары выехал свадебный эскорт. Возглавлял его четвертый сын Эрколе, кардинал Ипполито д'Эсте, который вместе с герцогским канцлером Джованни Дзилиоло вез с собой для невесты шкатулки с драгоценностями и их перечень, каждая страница которого накануне была подписана Эрколе. Остальные драгоценности герцог собирался отдать Лукреции только по приезде в Феррару, причем Ипполито, везший в Рим часть подарков, был строго проинструктирован: столь сильно Эрколе не доверял Борджиа.

Ответом Эсте со стороны Борджиа стала демонстрация невиданного богатства. Приданое Лукреции, включавшее в себя платья и драгоценности, превзошло великолепием самое богатое приданое последних лет, а именно Бианки Марии Сфорца, вышедшей в 1495 году замуж за императора Максимилиана. Незадолго до замужества Лукреции скончался папский камерарий и оставил после себя 13 тысяч дукатов в деньгах и имуществе. Лукреция попросила, чтобы его отдали ей, и просьбу ее удовлетворили. Наследство камерария стало дополнением к ее приданому. Судя по инвентарному списку ее гардероба, сделанному в Ферраре в 1502–1503 годах, она сохранила свои свадебные подарки, как и приданое, оставшиеся после предыдущих ее браков. Среди упомянутых в списке вещей, взятых ею в Феррару, был великолепный серебряный сервиз, подаренный ей Асканио Сфорца в 1493 году по случаю замужества с Джованни. К приданому в 30 тысяч дукатов, которое тогда за нее отдали, присовокупили имущество, оцененное в 10 тысяч дукатов и состоящее из платьев, драгоценностей, посуды, украшений и «вещей, без которых не обходятся знатные женщины». Приданое, отданное за ней во втором браке с Альфонсо Бисельи, оценивалось в 40 тысяч дукатов, половину этого приданого Александр выдал в виде драгоценностей, платьев и прочего. Лукреция была женщиной своего времени, а женщины эти придавали огромное значение нарядам и имуществу, и потому ее платья, драгоценности и домашнее добро призваны были поразить д'Эсте богатством и престижем ее семьи.

Она заказала более пятидесяти нижних платьев из роскошнейших материалов: золотой парчи, отделанной изумрудной тафтой, рукава во французском стиле, отороченные алым шелком; одно платье было у нее из шелка в золотую и фиолетовую полоску, с каймой из тафты, наполовину изумрудной, наполовину зеленой. Числились в списке и платье с широкими по французской моде рукавами, опять же отороченными фиолетовым шелком, и другое — из черного бархата, расшитое золотыми пуговицами, соединенными друг с другом золотым шнуром, и с подкладкой из изумрудного камчатого полотна. Другие наряды изготовлены были из «таби» (мокрого шелка) и черного бархата со вставками из серого шелка. Были там и бесчисленные баски, нижние юбки, парадные платья, плащи, пелерины, среди которых две отличаются особенным великолепием — одна из фиолетового шелка, отороченная горностаем и украшенная рубинами (84 штуки), двадцатью бриллиантами и ста пятнадцатью жемчужинами; другая — из алого шелка, также с горностаем, и расшитая рубинами (61 шутка), бриллиантами (55 штук), а также крупными жемчужинами (5 штук), жемчугом среднего размера (412 штук) и мелким (114 штук). Не забыли включить в этот список и сундуки с золотыми и эмалевыми украшениями, богато вышитыми скатертями, постельным бельем: балдахинами, изысканными подзорами и покрывалами из алого шелка, золотой парчи, небесно-голубого бархата с вышивкой золотыми и серебряными нитями. Там же значились подушки, подкладываемые под спину, драпировки для стен, ковры и портьеры с изображением библейских сцен, большие подушки для сидения, сделанные из дорогих материалов, и шпалеры с цветами и деревьями. Это еще не все — упряжь для лошадей и мулов, изысканные бархатные попоны и чепраки, конская упряжь с серебром и золотом плюс двадцать два маленьких колокольчика. От лошадей снова перейдем к людям, итак: веера, один из них состоял из ста страусовых перьев, ну а как обойтись без изящных шкатулок и шкафчиков? А обувь?.. Тут тебе бархатные и шелковые туфельки, двадцать семь пар кожаных с позолотой башмачков из Валенсии. Ну и, конечно, посуда — хрустальные кубки с крышками и на золотой ножке, огромное количество серебра и серебра с позолотой (на некоторых предметах стоял герб Асканио Сфорца), оплетенные бутылки с узким горлом, блюда, подсвечники и канделябры, посуда для десерта, солонка с гербом Арагона (вероятно, это досталось ей после брака с Альфонсо Бисельи). Не обошлось и без богатых предметов, предназначенных для личной капеллы Лукреции, туда входило большое хрустальное распятие с фигурами Мадонны и Святого Иоанна, реликвии из порфира, золотые потиры, амфоры и вазы; алтарные покрывала, подушки, два молитвенника на пергаменте в бархатных переплетах с серебряными и золотыми застежками и образа.

Лукреция забрала с собой и маленькую библиотеку. В нее входила испанская рукопись с позолоченными миниатюрами, переплетенная в алый бархат с серебряными уголками и застежками; печатный томик посланий Святой Катерины Сиенской в переплете из голубой кожи с медными уголками и застежками; печатная книга писем и Евангелий, изданная на итальянском языке; книга на валенсианском наречии, озаглавленная «Двенадцать христианских заповедей». Она взяла с собой и рукописный сборник испанских песен различных авторов, переплетенный в красную кожу с медными украшениями и начинающийся с пословиц Иньиги Лопеса[29], а также рыцарский роман «LAquila Volante» Леонардо Бруни[30]; исторические сочинения «Supplementum Chronicarum» Якоба Филиппа де Бергамо; книгу на итальянском языке «Зеркало веры». В библиотечке были томик Данте с комментариями в фиолетовом кожаном переплете, философский трактат и жизнеописания святых на итальянском. Положила она в свой багаж книгу святого Бонавентуры[31], школьный учебник латыни Донатуса, написанную по-испански «Жизнь Христа» Лудольфа Саксонского, а также небольшую, переплетенную в красную кожу рукопись Петрарки. В Ватикане все были наслышаны о знаменитой библиотеке Эсте, и Лукреция взяла дорогие ей книги вовсе не потому, что опасалась недостатка в чтении, а просто не хотела с ними расстаться. Кроме того, нам известно, что с собой она увезла и важные семейные документы, включая письма Винченцо Джордано.

Флорентийский посол Пепи был поражен (либо сделал вид, что поражен) вычурной роскошью Борджиа. «Для празднеств они затребовали неслыханные вещи. Герцог обул своих знаменосцев в башмаки из золотой парчи, то же сделал папа для своих грумов. Они с герцогом соперничают: кто кого превзойдет в пышности, но папа явно берет верх». Навстречу феррарскому кортежу, возглавляемому братьями Альфонсо — Ипполито. Ферранте и Сиджизмондо, — выехал Чезаре в сопровождении четырех тысяч безупречно одетых всадников на нарядных лошадях и пехотинцев. Сам герцог сидел на «самой прекрасной сильной лошади, у которой, казалось, были крылья… снаряжение коня было никак не меньше 10 тысяч дукатов, потому что не видно было ничего, кроме золота, жемчуга и других драгоценных камней». Феррарцы заметили, что всадники Чезаре демонстрировали умение верховой езды: гарцевали, склонялись вбок или откидывались назад. Чезаре поприветствовал Ипполито (в свое время оба были кардиналами), затем двух других братьев д'Эсте. После двухчасовой церемонии обмена приветственными речами — необходимым элементом ренессансного ритуала (должно быть, на холоде всем это изрядно надоело) — процессия со свитой из девятнадцати кардиналов и послов Франции, Испании и Венеции прошла по улицам Рима под оглушительный гром барабанов и пенье труб и гобоев. У моста Святого Ангела перед Ватиканом грохот пушек из замка был таков, что напугал лошадей. Александр поприветствовал гостей, и Чезаре повел братьев д'Эсте через площадь к дому Лукреции.

Изабелла д'Эсте требовала от делегации феррарцев самого подробного описания наряда Лукреции. Дотошно подготовленные отчеты по этому вопросу составлял некто, известный нам под именем Иль Прете, человек этот находился в свите поэта и придворного Никколо да Корреджо, доверенного лица Эрколе д'Эсте по свадебным переговорам с понтификом. Благодаря им мы до мелочей знаем, как была одета новобрачная и как себя при этом вела. По свидетельству Ферранте, чье описание короче и не такое цветистое, как у Иль Прете (тот пообещал Изабелле, что будет следовать за Лукрецией, «как тень за телом»), Лукреция спустилась и встретила их на нижней ступени лестницы, ведущей в ее апартаменты. На ней было платье ее любимого темно-вишневого цвета. Узкие рукава — с прорезями, по испанской моде — «такие носили десять лет назад», съехидничал Иль Прете. Мантилья из золотой парчи оторочена по плечам соболем. На светлых волосах шелковая зеленая сетка, украшенная золотым ободком и двумя нитками жемчуга. На шее — нить крупного жемчуга и кулон из рубина («не слишком крупный, да и цвет невыигрышный», — снова прокомментировал Иль Прете). Для большего эффекта и для того чтобы оттенить красоту своего платья и драгоценностей, она оперлась на руку пожилого господина с золотой цепочкой на шее, одетого в отороченный соболем черный бархат. «Она — очаровательная и грациозная дама», — признал наконец Иль Прете. Лукреция затем предложила им то, что Бурхард назвал «прекрасным легким ужином с вручением множества подарков». Лукреция, в длинной накидке из византийской золотой парчи, вместе с братьями д'Эсте посетила мессу в базилике Святого Петра. Там же папа вручил Альфонсо шпагу и биретту.

Последний римский карнавал Лукреции начался через день после Рождества. По приказу Александра Чезаре и все гостившие д'Эсте надели маски и проехали по улицам, где, по свидетельству Иль Прете, «не увидишь ничего, кроме куртизанок в масках». Рим вежливо называли «la terra da donne», то есть «город женщин», хотя Аретино выразился прямо, грубо и определенно: «Рим всегда был и будет городом шлюх». Богатые куртизанки, великолепно одетые на деньги любовников, часто являлись в город в костюмах мальчиков, ездили по улицам, швыряя в прохожих наполненные розовой водой позолоченные яйца, и до двенадцати часов ночи позволяли себе всяческие вольности, после чего, согласно закону, им надлежало удалиться. Жизнь куртизанок была опасной: всегда был риск, что в случае мщения их изувечат — порежут лицо, а вместе с красотой лишат и средств к жизни. Таким же страшным, если не более ужасным, было массовое изнасилование — Tren-tuno — в нем участвовал тридцать один человек, а то и Tren-tuno reale — тут уже несчастную женщину насиловали семьдесят девять мужчин.

26-го декабря Лукреция дала в своем дворце бал. Подробности этого мероприятия прилежно записал все тот же Иль Прете.

Первыми вышли танцевать аристократ из Валенсии и придворная дама Никкола. За ними последовали дон Ферранте и мадонна [Лукреция]. Танцевала она с исключительной грацией и живостью. На ней было платье из черного бархата с золотой каймой… Грудь прикрыта до подбородка тонкой золотой вуалью. На шее нитка жемчуга, на голове — зеленая сетка и цепочка из рубинов… Две или три дамы из ее свиты очень хороши собой… одна из них, Анджела [Борджиа, незаконнорожденная кузина Лукреции]… понравилась мне больше других.

В последующие дни состоялись традиционные гонки для различных категорий — кабаны, буйволы, блудницы, евреи, молодые мужчины, старики и мальчики. Затем состоялись скачки для трех пород лошадей — арабских, привезенных через Неаполь из Марокко (они славятся своей скоростью), легких «испанских» лошадей и тяжелых кавалерийских жеребцов. Как обычно, много было скандалов и мошенничества, особенно преуспела в этом конюшня Чезаре.

Тридцатого декабря, под звуки труб и других музыкальных инструментов, Лукреция в платье из золотой парчи с длинным шлейфом, который несли ее фрейлины, и в сопровождении Ферранте и Сиджизмондо явилась в Ватикан для церемонии и принятия обручального кольца. Действо это Ферранте исполнил «чрезвычайно изысканно и почтительно». После епископ Адрии затянул утомительную речь, но Александр тут же велел ему ее сократить. Затем Ипполито приказал внести стол для презентации драгоценностей, привезенных из Феррары в дар Лукреции.

Наш преподобный кардинал, — с таких слов Поцци и Сарацени начали описывать Эрколе эту церемонию, — провел презентацию драгоценностей чрезвычайно эффектно, и Его Святейшество заметил, что подарки, мол. хороши, но Его Преподобие сделал их еще прекраснее. В презентации Его Преподобию очень помогал казначей Джованни Дзилиоло. Он проявил себя подлинным экспертом и заявил, что дары поистине драгоценны. Высоко отозвались о подарках и Его Святейшество, и преподобные кардиналы и достопочтенная мадонна Лукреция. Оценили их все примерно в 70 тысяч дукатов. Высокочтимый дон Ферранте взял на себя труд продемонстрировать дары, так чтобы все увидели красоту камней, а мадонна Лукреция обратила особое внимание на работу ювелиров, создавших достойное обрамление редкостным сокровищам, заметив при этом, что у них в Риме нет столь замечательных мастеров…

По свидетельству Бурхарда, Ипполито подарил Лукреции «четыре дорогостоящих перстня с бриллиантом, рубином, изумрудом и бирюзой». Затем он вынул из шкатулки диадему со вставленными в нее четырнадцатью бриллиантами, таким же количеством рубинов и примерно ста пятьюдесятью большими жемчужинами. Достал четыре ожерелья, опять же из драгоценных камней и жемчуга, и множество браслетов, четыре из них баснословно дорогие. Продемонстрировал подвеску, ее можно было носить и на груди, и на голове. Изготовлена она была из крупных драгоценных камней: вслед за этим Ипполито достал четыре длинные нити крупного жемчуга, четыре красивых креста из бриллиантов и других драгоценных камней и, наконец, еще одну диадему, похожую на первую.

Все, однако, было сложнее, чем казалось. Ипполито получил от отца инструкции: какими словами должен он сопровождать дарение (подготовил их для него Джанлука Поцци). Суть заключалась в том, что если бы Лукреция вздумала изменить Альфонсо, то драгоценности остались бы у Эсте. В длинном сообщении посла о церемонии от 30-го числа было подчеркнуто: «касательно упомянутой deponatione (передачи) поставлено определенное условие, и вне всяких условий отдано лишь обручальное кольцо. Передача всего остального состоялась лишь на словах и с оговоренными условиями… значит, и писать об этом не следует, так что Вашей Светлости не о чем беспокоиться».

После презентации драгоценностей, церемонии, в которой Александр принимал радостное участие, — понтифик брал в руки ювелирные шедевры и любовался ими вместе с дочерью, все подошли к окну, чтобы посмотреть на игры, устроенные внизу на площади. В число этих игр входила потешная осада замка. Восемь молодых людей защищали укрепление от равного числа нападавших, во время сражения пять человек были ранены. Затем вся компания поднялась в зал Папагалло, и празднества продолжались там до пяти часов утра. На Лукреции было великолепное, по французской моде, золотое платье с широкими рукавами до полу, поверх платья — плащ из алого шелка, отороченный горностаем, в глубоком вырезе видна богатая бахрома и вышивка, украшенная драгоценными камнями. Шею обвивала нитка жемчуга, грудь украшала подвеска с изумрудом, рубином и еще одной жемчужиной. На голове золотая шапочка, коса, длиною до пят, перевита черным шнуром и покрыта шелком в золотую полоску. По просьбе папы Лукреция танцевала с Чезаре, а ее фрейлины танцевали попарно друг с другом. Представлены были две эклоги, «одна из них очень скучная, неинтересная», а другая, придуманная Чезаре, — поживее: тут тебе и леса, и фонтаны, и горы, и животные, и пастухи, и два молодых человека — Альфонсо и Чезаре. Они владели землями по разные стороны реки По. Затем гостям показали балет, а потом танцевать начали гости.

Римский карнавал того года, по свидетельству феррарских послов, был роскошнее обычных празднеств. Состоялся парад вооруженных римских всадников, прогромыхали тринадцать триумфальных колесниц. Управляли ими люди, представлявшие Цезаря, Геркулеса и Сципиона Африканского[32]. В следующие два дня площадь огородили: состоялись бои быков, а ночью Борджиа, д'Эсте и их гости снова танцевали и вовсю веселились.

За фасадом веселых улыбок, торжественных слов, блестящих церемоний шли деловые переговоры. Булла, касавшаяся снижения налогов, была «очень хорошей», Борджиа выполнил все условия Эрколе, скрепив их папской печатью. Подписались под документом и кардиналы. Все они готовы были вместе с Лукрецией отправиться в Феррару. Приданое также было в порядке, «за исключением, — сообщили послы, — 8000 дукатов. Суммы этой недостает, и пока она не будет уплачена, мы отсюда не уедем. Вина, — утверждали они, — лежала не на папе, а на его министрах. Они еще с начала января спорили, как должно быть выплачено приданое. Папа сумел добиться своего: пообещал Эсте сделать дона Джулио епископом, а Ипполито — архиепископом Болоньи. В настоящий момент отношения между Эрколе и Борджиа были благостными как никогда.

Все же при разговоре с Джанлукой Поцци накануне отъезда Лукреции Александр в последнюю минуту выразил беспокойство за любимую дочь: как, мол, будут к ней относиться вдали от родного отца? По просьбе Эрколе, Поцци поднял вопрос о браке между наследником Гонзага и дочерью Чезаре от Шарлотты д'Альбре. Александр от этой темы уклонился, сказав, что Чезаре на данный момент ничего не станет делать без разрешения и доброй воли короля Франции. Затем опять сказал Поцци, что «любит мадонну [Лукрецию] за ее добродетель и скромность. Она всегда была ему послушна, и если в Ферраре к ней будут хорошо относиться, он им ни в чем не откажет».

Шестого января 1502 года, в именины Епифании, Лукреция прощалась с городом, в котором прожила всю свою жизнь. Отныне ее будущее связывалось с Феррарой. Долго простояла она на коленях возле отцовского трона в зале Папагалло, где вдвоем они о чем-то толковали, пока наконец Александр не позвал Чезаре. В документах нет упоминаний о том, как Лукреция расставалась с Родриго. Мальчику только что исполнилось два года. Должно быть, сердце ее разрывалось из-за разлуки с сыном, но не из-за Ваноццы: мать мало значила в жизни Лукреции. Как только папа дал знак, Лукреция в сопровождении Ипполито и Чезаре оставила Ватикан. По свидетельству Ферранте, на ней было платье из золотой гофрированной парчи с алой отделкой и подбитый горностаем плащ, тоже золотистого цвета. На шляпе из алого шелка золотые украшения и подвеска с большим драгоценным камнем. Шею обвило ожерелье из крупного жемчуга. Внизу, у ступеней дворцовой лестницы, Лукреция уселась на «очень красивого мула в богатой упряжи, украшенной чеканным золотом, и покрытого темно-красной бархатной попоной». Пелена снега скрывала удалявшийся кортеж. Александр переходил от одного окна к другому, чтобы подольше видеть возлюбленную дочь.