1. ДОЧЬ ПАПЫ

Она [Лукреция] среднего роста, отлично сложена. Лицо продолговатое, нос правильный, волосы золотистые, глаза неопределенного цвета. Довольно большой рот, белоснежные зубы, красивая стройная шея, великолепный бюст. Всегда весела и улыбчива.

Описание Лукреции, сделанное очевидцем, Никколо Каньоло из Пармы 

Рим, 26 августа 1492 года. Изнуряющая жара. Из базилики Святого Петра по пышно украшенным улицам ехал только что избранный папа Александр VI. Путь его лежал в Ватикан, в базилику Сан Джованни. По мнению искушенных придворных, нынешняя интронизация понтифика затмила пышностью все, что довелось им увидеть на своем веку. С площади Святого Петра выступили тринадцать эскадронов. Нарядные кони, всадники в полном воинском облачении. Следом кардинальская свита. Слепил глаза шелк, малиновый, пурпурный и розовый, золотая и серебряная парча, бархат, зеленый и цвета меда. Поражали воображение и сами кардиналы, в парадных мантиях, увенчанные митрами, покачивавшиеся на попонах из белой камчатой ткани. В руке у графа Лодовико Пико делла Мирандола[3] личный штандарт папы: с одной стороны багряный бык на золотом фоне, а с другой — три черные полосы, трехвенечная тиара и ключи святого Петра. Позади, из замка Святого Ангела, раздавался гром пушек, римляне кричали в упоении «Борджиа! Борджиа!». Такого энтузиазма впоследствии они уже не испытывали. Улицы выстлали синей тканью, разбросали по ней цветы, украсили дворцовые стены великолепными коврами, начертали на триумфальных арках верноподданнические слова: «Рим был великим при Цезаре, ныне же стал величайшим; царствует в нем Александр: тот — человек, этот — бог». Напротив палаццо Сан Марко из фонтана в виде быка вода изливалась из рогов, рта, глаз, ноздрей и ушей, а из лба текло «самое изысканное вино». Жара изнурила всех, в особенности грузного папу: в Латеранской базилике он потерял сознание. Такие обмороки, впрочем, случались у него и раньше. Пришлось плеснуть ему в лицо водой. По мнению очевидцев, это было плохим предзнаменованием.

Шестидесятилетний Родриго Борджиа, каталан из Валенсии, южного королевства Испании, вступил на могущественнейший из мировых постов. На папу смотрели как на наместника Бога на земле и с религиозной, и с гражданской точки зрения. В наследство Борджиа достались духовный авторитет святого Петра и земная власть императора Константина. После Великого раскола, за шестьдесят два года до интронизации Борджиа, понтифики вернулись из Авиньона и Рим снова стал центром христианского мира. Неопрятный средневековый город, прилепившийся к античным руинам, начал преображаться. Сменявшие друг друга папы считали себя наследниками имперской славы. Они строили мосты, выравнивали дороги, приводили в порядок базилику Святого Петра и Ватикан. Кардиналы — князья Церкви (папы назначали их на должность больше за лояльность и политические связи, нежели за духовные добродетели) — возводили дворцы, стараясь превзойти друг друга в пышности и великолепии. Рим взял курс на классицизм. После захвата турками Константинополя (1453 г.) в Италию хлынули классические тексты, потянулись ученые, специализировавшиеся в древнегреческом и латинском языках. В качестве примера для подражания люди брали себе античных героев Древней Греции и Рима, а не святых и патриархов. Раскопки в городе явили миру изумительные постройки имперского Рима, такие как Золотой дворец Нерона[4], и это укрепило веру горожан в то. что они являются наследниками республики и империи. Папы были арбитрами не только в Европе. В марте 1492 года Колумб высадился на Эспаньо-ле[5], и Александр VI наблюдал за формированием стран Нового Света. Понтифику также принадлежало символическое право — короновать императора и подтверждать либо отказывать в инвеституре[6] на Неаполитанское королевство. Понтифик имел право заключать союзы и призывать к крестовым походам против мощной Османской империи. Сам он контролировал большую часть Центральной Италии — Папское государство, или «наследство Святого Петра», жалуя здешние земли местной знати — папским викариям.

Родриго Борджиа родился в 1431 году. С малых лет он находился в центре хитросплетений борьбы за власть. Он переехал в Рим из родного городка Хатива в Валенсии, еще будучи подростком, и оказался в каталонской свите дяди, кардинала Алонсо де Борджиа, брата матери Изабеллы. Алонсо получил хорошее образование: учился в отличной школе гуманиста Гварино да Верона. Это учебное заведение создано было специально для родственников выдающихся священнослужителей. По окончании школы Алонсо в Болонском университете изучал каноническое право. В 1455 году Алонсо избрали папой и нарекли Каликстом III. Это обстоятельство изменило жизнь Родриго. За один год, в возрасте двадцати пяти лет, он был назначен кардиналом, а потом Каликст назначил его вице-канцлером[7], вторым человеком после папы. Родриго не только уцелел после чистки, которую в 1458 году после смерти Каликста устроили каталанам взбешенные римляне, но сохранил и свой пост, и богатства, накопленные предшествующими папами за время правления. Жизнь папского окружения он изучил до тонкости, отлично разбирался в международной обстановке и укрепил собственное положение, получив ключи от папских крепостей, окружавших Рим. В самом городе он жил как князь Возрождения, имел 113 человек прислуги, построил один из красивейших дворцов, который является доминантой палаццо Сфорца-Чезарини на улице Виктора Эммануэля. Это величественное здание с башней и трехэтажными лоджиями напоминало папе Пию II[8] Золотой дворец Нерона. На кардинала Асканио Сфорца этот дворец также производил сильное впечатление, а уж он как-никак происходил из миланской правящей семьи и входил в число самых богатых кардиналов Рима, так что к его мнению следует прислушаться:

Дворец великолепно украшен: стены огромного вестибюля увешаны шпалерами с изображением исторических сцен. Из этого помещения вы попадете в небольшую гостиную. Она также украшена отличными шпалерами. Ковры на полу гармонируют с мебелью, среди которой стоит отметить роскошную дневную кровать под балдахином из красного шелка и сундук с выставленным на нем замечательной работы сервизом из золота и серебра. За гостиной расположены еще две комнаты. В первой из них стены затянуты шелком, на полу ковры, и снова балдахин, под ним кровать, застеленная александрийским бархатным покрывалом, в другой комнате, еще более нарядной, кушетка покрыта золотой парчой. Посреди этой комнаты стоит стол с лиловой скатертью из александрийского бархата, стол окружают прекрасные резные стулья.

Родриго Борджиа отличался незаурядным умом и способностями, был хитер и безжалостен, алчен до денег и имущества и в то же время обладал неотразимым обаянием, тонким чувством юмора, жизнелюбием, тягой к красивым женщинам и потрясающей сексуальной притягательностью. «Он красив, на редкость приятен и весел, наделен даром увлекательной и изысканной беседы, — так описал его бывший учитель. — Он умеет обольстить понравившихся ему красавиц, они тянутся к нему, словно железо к магниту». Папа Пий II рассказывает о празднестве, устроенном в сиенском саду. Родриго было тогда двадцать девять лет. Праздник перерос в оргию, туда пригласили непристойных женщин, все танцевали и вели себя разнузданно. Сиенцы шутили, что если бы зачатые в ту ночь дети родились в унаследованной от отцов одежде, то все они оказались бы в рясах священников и кардиналов. Спустя тридцать три года Родриго Борджиа все еще был привлекательным мужчиной. Вот что написал о нем Иероним Порций в 1493 году: «Высокий, волосы русые, глаза черные, губы полные. Здоровье отличное, он прекрасно справляется с усталостью. Он обладает даром красноречия и от природы ему дарованы самообладание и отличные манеры». Родриго выделялся на фоне окружающих: внушительная фигура, крупный орлиный нос, властность и умение держать себя, чуть грузное, но атлетически сложенное тело. Он был страстным охотником. Сила воли у него была необыкновенная, и ни для кого, даже для своих детей, он никогда не отступал от собственных намерений.

Он стал отцом восьми (а возможно, и девяти) детей, имена матерей первых троих не сохранились. Педро Луис родился примерно в 1468 году, Иеронима (вышла замуж за римского аристократа Хуана Андреа Чезарини), и Елизавета (в том же году вышла замуж за папского чиновника Пьетро Матуцци). Еще два мальчика, о матерях которых ничего не известно, родились после избрания Родриго папой, но главной любовницей Александра VI и матерью троих самых любимых им детей — Лукреции и двух старших ее братьев Чезаре и Хуана — была Ваноцца Катанеи, дочь художника Якопо Пинктори. Считается, что она родилась и выросла в Риме, но ее родители, видимо, мантуанского происхождения. Судя по всему, она была сильной личностью, коль скоро так долго удерживала возле себя такого человека, как Родриго Борджиа. Можно не сомневаться и в ее женской привлекательности: поддерживая связь с кардиналом, она дважды выходила замуж. Взаимоотношения ее с Родриго закончились вскоре после рождения Лукреции, и хотя она заявляла, что отцом последнего ее ребенка, Жофре, родившегося в 1481 году (по некоторым данным, в 1482-м), был Родриго, сам кардинал в этом сильно сомневался и подозревал, что отцом мальчика был второй муж Ваноццы — миланец Джорджио делла Кроче, за которого она вышла замуж перед рождением ребенка. Связь с всесильным кардиналом Борджиа принесла Ваноцце большие дивиденды: она стала состоятельной женщиной, хозяйкой постоялых дворов в богатых районах Рима и домов, которые она сдавала ремесленникам и женщинам легкого поведения. Судя по нескольким сохранившимся после нее письмам, человеческие качества ее оставляли желать лучшего. Ради достижения цели и завоевания высокого положения в обществе эта алчная женщина готова была пойти на что угодно. С Александром она поддерживала отношения и после того, как их связь закончилась. К этому времени она вышла замуж в третий раз за Карло Канале. Собственные дети ее мало интересовали. Исключением был лишь старший сын, Чезаре, а к Лукреции мать относилась весьма прохладно.

Лукреции было двенадцать, когда ее отца избрали папой римским. Родилась она 18 апреля 1480 года в крепости Субьяко[9]. В том, что родилась она не в Риме, виден тонкий расчет Родриго: в начале карьеры он не хотел обнародовать факт наличия у него нелегитимной семьи. В результате нам мало известно о детстве Лукреции. Возможно, первые годы она провела в доме своей матери на пьяцца Пиццо-ди-Мерло в римском квартале Понте, а образование получила в доминиканском монастыре Сан-Систо на Аппиевой дороге[10], месте, где впоследствии всегда находила приют в трудные моменты жизни. Годы, сформировавшие ее характер, провела не с матерью, а в обширном палаццо Орсини Монтеджордано под присмотром Адрианы де Мила, овдовевшей двоюродной сестры отца, покойный муж которой происходил из влиятельного римского рода. Главной фигурой в жизни Лукреции был, без сомнения, ее отец. Троих детей, рожденных от Ваноццы, этот «самый чувственный из мужчин» — как отозвался о нем кто-то из современников — любил так пылко, что позднее ходили слухи о его инцесте с Лукрецией.

После своего избрания Александр VI перевез Адриану и Лукрецию в палаццо Санта-Мария-ин-Портико возле Ватикана. На Лукрецию сразу же обратили внимание враждебно настроенные к Борджиа хронисты — их можно уподобить современным журналистам из желтой прессы — и представители итальянских государств при папском дворе, важная составляющая обязанностей которых заключалась в донесении интимных подробностей жизни понтифика своим властителям. Частную жизнь Лукреции, доселе никого не интересовавшую, выставили напоказ. Девочка росла в обстановке папского гарема и в атмосфере мужского всевластия. Женщины полностью подчинялись воле и желаниям Родриго. Во главе гарема стояла Адриана де Мила, беззаветно служившая интересам хозяина. Она опекала Лукрецию и в то же время одобряла связь Родриго с женой собственного сына, девятнадцатилетней красавицей Джулией Фарнезе Орсини, которую в Риме называли просто La Bella (Красавица). Обманутого мужа Джулии, рогоносца Орсино Орсини, по прозвищу Одноглазый, спровадили в имение Бассанелло[11].

Саму же Лукрецию, единственную дочь Родриго от связи с Ваноццей, отец бесконечно баловал и, по выражению хронистов, любил «слишком пылко». В отличие от братьев, волосы у нее были светлыми. Возможно, черта эта досталась ей в наследство от матери, родившейся на севере Италии. Никколо Каньоло из Пармы написал о Лукреции, когда ей было чуть более двадцати: «Она среднего роста, отлично сложена. Лицо продолговатое, нос правильный, волосы золотистые, глаза неопределенного цвета [вероятно, сероголубые]. Довольно большой рот, белоснежные зубы, красивая стройная шея, великолепный бюст. Всегда весела и улыбчива». Современники отмечали ее длинные золотистые волосы и осанку: «Она несет свое тело настолько грациозно, что кажется, едва движется». Нелишне заметить, что мода на гуманистические традиции античности не обошла и Родриго. и даже имя, которое он взял себе, став папой, неслучайно: его героем был Александр Македонский, да и собственного сына он назвал Чезаре в память о Цезаре, а дочь — Лукрецией в честь римской матроны, избравшей смерть, дабы избежать позора изнасилования. Имя, символизирующее женскую чистоту, станет впоследствии предметом незаслуженных насмешек над его новой обладательницей. Лукреция Борджиа была женщиной своего времени, хорошо образованной, начитанной: свободно говорила поитальянски, по-каталонски, по-французски и знала латынь. Мало того, она сочиняла стихи на этих языках, понимала греческий, была обучена искусству красноречия, умела поддержать изысканную беседу. Любила музыку, испанскую и итальянскую поэзию, собирала испанские канцоны, произведения Данте и Петрарки. Как и положено представительнице высшего общества, она выучилась прекрасно танцевать, ибо балы составляли большую часть времяпрепровождения придворных.

Лукреция выросла в мире, где мужское верховенство воспринималось как должное. Ее брат Чезаре разделял мнение Альберта[12] — «мужчина может делать все, что он пожелает». О положении женщины можно судить по тому, что сестра Лоренцо Великолепного, НаннинаРучелаи, писала в 1470 году матери: «Тому, кто хочет поступать по-своему, не следует родиться женщиной». Лукреция унаследовала от отца очарование, изысканные манеры и административные способности, а также его гибкость мышления и понимание силы власти. Подобно отцу, она хорошо умела повернуть дело к своей выгоде и, принимая сложившиеся обстоятельства, шла собственным путем, огибала препятствия, однако никогда не отступала. В ее характере удивительно сочетались набожность, чувственность и пренебрежение общепринятыми нормами сексуального поведения, что являлось отличительной чертой ее семьи, а в целом она была доброй и сострадательной женщиной.

Более всего она была дружна с Чезаре. Ее брат родился в 1476 году и был самым одаренным и безжалостным из всех Борджиа, включая и своего отца. Чезаре явился злым гением Лукреции: их любовь и преданность друг другу были столь сильны, что его, как и отца, подозревали в инцесте и даже в убийстве, причиной которого стала сильная любовь к сестре. Обвинение в инцесте следует рассматривать с долей скепсиса: в те времена подобные сексуальные отклонения были любимой темой итальянских сплетен. Они, впрочем, иногда имели под собой основания. Современник Чезаре, Хуан Паоло Бальони, правитель Перуджи, нимало не смущаясь, принимал послов, лежа в постели с собственной сестрой.

Чезаре был одним из самых красивых мужчин своего времени. Венецианский посол Поло Капелло, имевший причины его ненавидеть и бояться, описывает двадцатипятилетнего Чезаре: «[Он] физически необычайно красив… высок и хорошо сложен». Мантуанский посол Боккаччо, в марте 1493 года посетивший Чезаре во дворце в квартале Борго рядом с Ватиканом, описал его, в то время семнадцатилетнего юношу, герцогу Феррары: «Он обладает острым умом и природным очарованием. Имеет великокняжеские манеры, к тому же подвижен, весел и общителен…» Родриго начал готовить сына к карьере священнослужителя, когда ребенку исполнилось семь лет. Когда Чезаре исполнилось пятнадцать, отец, несмотря на возмущение будущей паствы, назначил сына епископом Памплоны, древней столицы Наваррского королевства, хотя тот еще не был посвящен в духовный сан. Став папой, Александр VI передал Чезаре свою бывшую должность архиепископа в Валенсии с огромным доходом 16 тысяч дукатов в год. Когда Боккаччо посетил Чезаре, то заметил, что единственным признаком, указывавшим на духовный статус молодого человека, была «маленькая тонзура, как у простого священника: одет же он был для охоты в светский шелковый костюм, а на боку у него висела шпага». «Архиепископ Валенсии, — заметил посланник, — никогда не испытывал склонности к церковной службе».

Чезаре и в самом деле не унаследовал набожности, отличавшей его семью: Александр VI чтил Деву Марию, и Лукреция была глубоко религиозной натурой, внучатый племянник Чезаре, внук младшего его брата Хуана, даже стал святым. А вот Чезаре, похоже, не было дела ни до Бога, ни до религии. Он являлся порождением Ренессанса и верил в эгоцентричный мир, а образцом для подражания избрал своего тезку Цезаря. Следуя ренессансной концепции античного мира, он верил, что главной целью человеческой жизни является не унаследование царства на небесах, а слава и власть на земле, и цели этой он добьется с помощью таланта и отваги — только так можно покорить непредсказуемую силу судьбы. Фортуны, правящей миром. И действительно, все в Чезаре указывало на то, что ему уготована другая карьера, а не та, на которую рассчитывал отец. Он был блестящим студентом, и даже враждебно настроенный к нему историк Паоло Джовио[13]признал, что в университете Пизы, в котором Чезаре учился после того, как окончил университет Перуджи, он «добился таких успехов, что свободно обсуждал поставленные ему вопросы как в области церковного, так и в области гражданского права». А в мире, ценившем военную отвагу и искусство владения оружием, он отличался и силой, и способностью побеждать. Он разделял страсть своего отца к охоте, лошадям и охотничьим собакам. Искусству торреро сын понтифика обучился в Испании. У него было все для успеха, а самое главное — за его спиной стоял отец, обладавший огромной властью. Но отец был не вечен, и полностью полагаться на его постоянную поддержку не стоило. Будучи уверен, что умрет молодым, Чезаре шел по жизни, сметая и сокрушая всех, кто стоял у него на пути. И по мере его продвижения рождалась легенда о чудовище Чезаре Борджиа.

В семнадцать лет он, однако же, показался посланнику Боккаччо «очень скромным», тот похвалил его осанку — «гораздо лучше, чем у герцога Гандийского, его брата…» Другой, старший брат Лукреции, Хуан Борджиа. родившийся в 1478 году, был тщеславным, высокомерным, неумным, распутным юношей, внешностью не хуже, чем у Чезаре, однако никаких талантов за ним не водилось. Несмотря на это, у отца он слыл любимчиком. Третий муж Ваноццы, Карло Канале, поведал об этом Франческо Гонзага, маркизу Мантуи. Маркиз изучал подходы к понтифику, чтобы тот назначил кардиналом Сиджизмондо ГЪнзага, брата Франческо. Канале, служивший ранее секретарем у предыдущего кардинала Гонзага, дяди нынешнего маркиза, посоветовал Гонзага сделать все, чтобы снискать расположение Хуана Гандийского, например, подарить ему одну из своих знаменитых на всю Европу лошадей. «Потому что, — писал он, — в переговорах с Его Святейшеством нет лучшего посредника, нежели Его Светлость, ведь он у Его Святейшества — свет в окошке». Младший член квартета, Жофре Борджиа, по меньшей мере на год моложе Лукреции, играл куда меньшую роль в ее жизни, и Александр VI благоволил ему заметно меньше, нежели троим старшим детям, используя, впрочем, в качестве пешки в своих политических играх. Хронисты того времени едва отмечают существование Жофре в своих документах. В молодости Александр скрывал от всех наличие у него детей и так преуспел в этом, что в феврале 1493 года мантуанский посол Флорамонте Броньоло в письме Изабелле д'Эсте, жене Франческо Гонзага, осторожно называет Чезаре и Хуана «племянниками брата Его Святейшества».

Хотя Лукреция и ее братья наполовину были итальянцами да и родились в римских владениях, их каталонское происхождение раздражало. Итальянцы умели различать каталонское и испанское. Во главе Арагонского королевства во времена Александра стоял искусный политик король Фердинанд. Королевство его простиралось по западному побережью Средиземного моря через Барселону и окрестности до бывшего мавританского королевства Валенсии на юге и острова Мальорка, где проживало особенно много каталанов. Их считали прижимистыми торговцами и безжалостными воинами, итальянцы смотрели на них как на людей чуждой национальности и религии, в особенности это касалось Валенсии, недавно завоеванного мавританского королевства, в котором мавры и евреи жили бок о бок с арагонцами. Мавританское королевство Гранада сдалось испанцам в 1492 году при Фердинанде Арагонском и его жене Изабелле Кастильской. В этом же году произошло избрание на папство Александра VI. Итальянцы презрительно называли валенсианских каталанов маранами, подозревая в них тайных иудеев. В Риме при Каликсте на семейство Борджиа, и впоследствии на Александра, смотрели как на чужестранцев, с собственными обычаями и собственным языком (смесь латыни и провансальского). Оба папы Борджиа — Каликст и Александр — набрали в преторианскую гвардию валенсианских родственников и земляков каталанов и обошлись без итальянцев. Общались при папском дворе по-каталонски, на этом же языке разговаривали дома. Борджиа и их свойственников было при дворе Александра даже больше, чем при его дяде Каликсте. Хуан де Борджиа Наварра, архиепископ Монреале, был первым кардиналом, которого Александр назначил 31 августа 1493 года. Другие Борджиа слишком многочисленны, чтобы их упоминать, пришлось бы для этого заполнить не менее дюжины страниц. Итальянцы презирали маранов, о чем свидетельствует канцлер Джованни де Медичи (будущий папа Лев X, в 1491 году однокурсник Чезаре в университете Пизы). Он так отозвался о родственниках Чезаре: «Окружение его — мелкие людишки, понятия не имеющие о хороших манерах, да и внешне все они — настоящие мараны».

Ксенофобское отношение со стороны итальянцев сплачивало род Борджиа: «Мы — против всего мира». Единственными людьми, которым они могли доверять в потенциально враждебной среде, были их родственники и соотечественники. Независимость и безопасность папства в самом Риме и крепостях Римской Кампании[14] находились под угрозой, исходящей от баронских семей Колонна, Орсини и их более мелких союзников. Понтифику помогала править и контролировать ситуацию в городе и в окрестностях вражда между баронами. Другие знатные семьи Италии были связаны друг с другом династическими браками и договорами, заключенными сотни лет назад. Цепь брачных союзов соединяла Орсини с родом Медичи; д'Эсте — с родом Сфорца; Гонзага — с Монтефельтро. Генеалогические древа, разветвляясь, заканчивались тоненькими веточками — мелкопоместными аристократическими семьями. «Генеалогические древа так сплелись ветвями, — писал историк, — что если бы невзначай кто-то отломал ветку одного из них, непременно повредил бы другое». Вот эту семейную сеть, преследуя амбициозные планы, и атаковали чужаки Борджиа, основав в Италии свою мощную династию.

Инструментами, с помощью которых Александр осуществлял свою политику, стали его дети. К незаконнорожденным в те времена относились спокойно, предпочитая их иногда родным детям. Семейственность у ренессансных пап была не в новинку. Итальянцы той поры смотрели спокойно на то, что каждый папа вскоре после избрания предоставлял своим родственникам важные посты, обеспечивающие власть и богатство, — все это способствовало укреплению династии. Сам Каликст, человек безупречный в частной жизни, был повинен в проявлениях семейственности. Александр не знал меры ни в чем, и его личные качества в полной мере проявились в детях — амбициозность, яркая внешность, одаренность. Сексуальная свобода священнослужителей и, уж само собой, мирян воспринималась как должное. Так продолжалось, пока короли и принцы не почувствовали, что политика Александра угрожает их интересам, и началось противодействие. Но в момент избрания Родриго Борджиа на папство его повсеместно приветствовали. Никто, кроме набожной королевы Изабеллы Кастильской, не возражал против его аморального образа жизни, недостойного человека, занимающего высший церковный пост. Когда позднее королева высказала возмущение папскому нунцию Деспарту (еще одному каталону) в связи с похвальбой Александра VI своими детьми, нунций ответил, что королева, должно быть, не изучала жизненный путь предшественников Александра VI, таких как Иннокентий VIII и Сикст IV, а если бы она это сделала, то не стала бы осуждать нынешнего папу. «И я открыл ей некоторые эпизоды из жизни папы Сикста и папы Иннокентия, которые доказывали, насколько достойнее вели себя Вы, Ваше Святейшество, чем упомянутые мною понтифики», — так изворотливый нунций писал своему патрону Александру.

Ближайшее будущее Лукреции связывалось со сложным династическим планом, разработанным ее отцом. На этот план влияли изменения, произошедшие в договорах с союзниками. До избрания на папство Александр связывал упрочение благосостояние своего рода с родной Валенсией, с ее богатыми земельными феодальными владениями, а также с герцогством Гандия и другими светскими привилегиями, появившимися в результате сложных взаимоотношений с католическими королями Испании — Фердинандом Арагонским и Изабеллой Кастильской. Род Борджиа зародился в Арагоне, однако вот уже несколько сотен лет проживал на территории бывшего арабского королевства — Валенсии. В XIV веке началось социальное восхождение семьи мелкопоместных землевладельцев. Расцвет наметился, когда в XV столетии племянница Каликста Джоана, сестра Родриго, вышла замуж за знатного аристократа. Расцвет этот достиг кульминации благодаря усилиям Каликста (он пригрел четырех сестер и многочисленных родственников) и Александра в бытность его кардиналом, а потом и папой. В 1485 году Родриго получил для старшего сына, Педро Луиса, герцогство Гандию, и это обстоятельство стало косвенным подтверждением принадлежности семьи к высшей знати. Приобретение этого статуса и земли в придачу, за которые кардинал Борджиа выложил крупную сумму, впоследствии не только оправдалось, но и способствовало росту благосостояния. С этой операции началась династия Борджиа в Испании. Король Фердинанд Арагонский и Родриго — как каталан с каталаном — проводили взаимовыгодную политику, и похоже, что герцогство стало наградой Родриго за то, что он повлиял на Сикста IV и в 1471 году тот задним числом дал разрешение на брак Фердинанда Арагонского с его двоюродной сестрой Изабеллой Кастильской, в результате чего произошло объединение Кастилии с Арагонским королевством. Педро Луис, которого Родриго определил опекуном кХуану, в 1488 году умер во дворце Родриго в Риме, не оставив наследников. Титулы и его испанские владения перешли к Хуану, который унаследовал и его невесту, Марию Энрикес, кузину короля Фердинанда.

В то время Лукреции было восемь лет, и от единокровного брата, которого она почти не знала, ей достались 10 тысяч дукатов. Так как отец продолжал использовать испанские связи, в десятилетнем возрасте, 26 февраля 1491 года, ее просватали за Керубино де Сентеля. сына графа Олива. В контракте о Лукреции написали: «Родная дочь преподобного кардинала и сестра почтенного господина, дона Хуана де Борджиа, герцога Гандийского». Через два месяца, 30 апреля 1491 года, после того как жених обручился с кем-то другим, отец Лукреции, которой уже исполнилось одиннадцать лет, просватал ее за дона Гаспара де Просида, сына графа Альменара. Этот брачный контракт был аннулирован 8 ноября 1492 года: в связи с избранием на папство, и Родриго, взявший имя Александр VI, не видел будущего для дочери в Испании. Пытаясь сохранить независимость папства в условиях столкновения различных интересов, новоизбранный понтифик был вынужден принимать трудные решения, и Лукреция стала жертвой переменчивых обстоятельств.