Глава четвертая ««РЕВОЛЮЦИОННАЯ ДЕМОКРАТИЯ» = РЕАКЦИОННАЯ ДЕМОКРАТИЯ»222

Глава четвертая

««РЕВОЛЮЦИОННАЯ ДЕМОКРАТИЯ» = РЕАКЦИОННАЯ ДЕМОКРАТИЯ»222

После свержения самодержавия к политике потянулось громадное количество обывателей, миллионы мелких хозяйчиков, стоявших между буржуазией и пролетариатом. В партию эсеров устремилась обывательски-мещанская масса, которую привлекали социал-патриотизм, оборончество, рассчитанная на все вкусы аморфная эклектическая программа, рыхлая организационная структура, дававшая право любому именоваться членом этой партии.

«Все могли валить на широкий эсеровский двор, — писал А. В. Луначарский. — Чувствовалось, что кадетская партия по общему размаху движения не может стать выразителем сколько-нибудь широких масс. Вместе с тем партия эсеров ни к чему не обязывала. Поэтому она разбухала не по дням, а по часам»223. В ряды социалистов-революционеров хлынули, как их иронически именовали в самой партии, «мартовские эсеры» — интеллигенты, чиновники, офицеры, мелкие торговцы, по своим политическим настроениям часто почти не отличавшиеся от кадетов. Не случайно в ряде эсеровских организаций раздавались голоса о необходимости разделить членов партии на «полномочных» (подразумевались старые члены партии) и «полуправных» (к ним относилось «мартовское пополнение»).

Сказанное не означает, что рост партии эсеров носил чисто стихийный характер. Умело используя благоприятную обстановку и настроение масс, применяя самые разнообразные методы, в том числе и откровенно демагогические, вроде обещания дать каждому крестьянину 30 десятин земли, руководство партии развернуло вербовку новых членов. Характерна в этом отношении деятельность эсеров в Поволжье, где их влияние было сравнительно сильным. За полтора месяца после победы Февральской революции сормовские эсеры распространили среди населения 40 тыс. листовок, 14 тыс. газет и 10 тыс. брошюр. В Балахнинском уезде Нижегородской губернии группа агитаторов-эсеров объехала 30 селений, где обещала крестьянам дать землю и призывала их вступать в партию. В самой Балахне после митинга в эсеровскую партию записалось сразу 50 человек224.

«У нас в то время все называли себя социалистами-революционерами, — вспоминал участник революционных событий в Николаевском уезде Самарской губернии В. Г. Лысов, — а в действительности у нас тогда в деревне никто не знал подлинной программы этой партии»225. Газета «Пролетариат Поволжья» отмечала: «Все-таки крестьяне любят считать себя эсерами, не столько зная программу партии, сколько веря в нее»226. Это замечание справедливо подчеркивает веру крестьян в уравнительное землепользование, которая способствовала популярности эсеров.

Эсеровские руководители видели, что к ним в партию идут в первую очередь крестьяне, служащие, мещане. Об этом говорил, например, председатель Нижегородского губкома социалистов-революционеров Любин. А руководитель Дорогобужской организации партии (Смоленская губ.) поручик Незнамов писал, что именно «обыватель, относившийся сперва к нашей деятельности с большим недоверием и страхом… привыкает к партии и ее лозунгам, в комитет сплошь и рядом являются обыватели — ходатаи по разным делам чисто житейского свойства»227.

Однако нельзя считать, что эсеры не пользовались никаким влиянием среди рабочих. На Обуховском заводе в Петрограде эсеровская организация в марте 1917 г. разбухла до 500 человек. На Усть-Ижорской верфи в эсеровскую организацию записалось 300 человек. В начале 1917 г. в Сормове было всего 80 эсеров, а к середине апреля — уже 1500. На Самарском трубочном заводе число эсеров достигло около 12 тыс., в то время как большевистская организация насчитывала свыше 2 тыс. членов228. На Сергиевском заводе Самарской губернии эсеров было 1 тыс. человек229, а в Сызрани — 900230. В некоторых городах (Петроград, Екатеринослав) численность большевиков и эсеров была почти одинакова, в других (Иваново-Вознесенск) преобладали большевики231.

Итак, весной 1917 г. партия социалистов-революционеров стала массовой. По одним данным, она насчитывала около 400 тыс. членов232, по другим — около 700 тыс.233, издавала 58 газет, в том числе более десятка в Поволжье и около десяти в Сибири. Ее представителей, выражавших настроения мелких и средних хозяев, а также части поддавшихся буржуазному влиянию рабочих234, гигантская мелкобуржуазная волна подняла на своем гребне к вершинам политической власти. Казалось, теперь перед эсерами открылась возможность приступить к практическому осуществлению своей программы. Однако полученное в результате подъема мелкобуржуазной волны вместе с меньшевиками большинство в Советах, органах местного самоуправления, во многих солдатских комитетах, в руководстве ряда профсоюзов эсеры, гордо именовавшие себя «революционной демократией», использовали прежде всего для того, чтобы отказаться от власти и вручить ее буржуазии.

24 февраля 1917 г. на предприятиях Петрограда начались выборы в Совет рабочих депутатов, а днем 27 февраля собравшиеся в Таврическом дворце эсеро-меньшевистские депутаты Государственной думы и члены рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета провозгласили себя Временным исполнительным комитетом. В этот же день вечером, не дождавшись прибытия всех избранных депутатов, Временный исполком открыл первое заседание Петроградского Совета. Его председателем был избран меньшевик Чхеидзе, а заместителями — меньшевик Скобелев и эсер Керенский.

Вслед за этим Совет принял ряд важных решений: об изъятии у царской власти финансовых средств и установлении контроля над их расходованием, о создании военной и продовольственной комиссии, которые сразу же приступили к практической деятельности. Было решено продолжить формирование рабочей милиции, организовать выпуск первого номера газеты «Известия» — органа Совета. 1 марта, после избрания представителей революционных солдат и матросов, он был преобразован в Совет рабочих и солдатских депутатов. Так еще до официального отречения Николая II в ходе вооруженной борьбы был создан новый, демократический орган власти, опиравшийся на вооруженный народ.

Одновременно с Советом в других апартаментах Таврического дворца начал действовать еще один претендующий на власть орган. К вечеру 27 февраля стало ясно, что все попытки буржуазии добиться компромисса с самодержавием провалились и Дума стоит перед альтернативой либо погибнуть вместе с монархией, либо признать революцию. В условиях, когда Совет получил реальную возможность стать единственным органом власти, лидеры буржуазии в ночь на 28 февраля объявили о создании Временного комитета Государственной думы. Этот комитет, составленный из представителей всех фракций Думы, кроме большевиков, видел свою задачу в том, чтобы «водворить порядок в Петрограде», иными словами, подавить революцию, и предпринял ряд шагов в этом направлении.

Однако задача оказалась невыполнимой: движение народных масс приобретало все больший размах, а свергнутое правительство оказалось полностью изолированным. «Если бы у нас был хоть один полк, — вспоминал позднее монархист В. В. Шульгин, — на который мы могли твердо опереться, и один решительный генерал, дело могло бы обернуться иначе. Но у нас ни полка, ни генерала не было… И более того — не могло быть»235. Убедившись в тщетности своих попыток, буржуазия вынуждена была примкнуть к революции с тем, чтобы пробраться к власти и повернуть события в нужное ей русло. Лидеры эсеро-меньшевистского блока оказали ей полную поддержку. 28 февраля Совет отклонил предложение восьми депутатов, в том числе пяти большевиков и левого эсера Александровича, о создании Временного правительства из состава Совета и 1 марта принял решение, которым формирование правительства поручалось Временному комитету Государственной думы.

На следующий день между Исполкомом и Комитетом, было заключено соглашение, которое предусматривало осуществление некоторых демократических преобразований: объявление полной амнистии по всем политическим и религиозным делам; установление политических свобод; отмену всех сословных, национальных и религиозных ограничений; созыв на основе всеобщего и равного избирательного права Учредительного собрания; организацию народной милиции с подчинением ее органам местного самоуправления; проведение демократических выборов в органы местного самоуправления; оставление в Петрограде воинских частей, принимавших участие в революционном движении236.

Подобные преобразования отнюдь не затрагивали коренных интересов буржуазии. Боясь отпугнуть ее, лидеры эсеров и меньшевиков согласились с тем, чтобы в программе Временного правительства ни слова не было сказано о 8-часовом рабочем дне, о передаче земли крестьянам, о демократической республике, а лишь указывалось, что форму правления изберет Учредительное собрание. Заключение мира было обещано после доведения войны «до победного конца», а пока провозглашалась лишь «верность союзническим обязательствам».

Сформированное в тот же день Временное правительство было кадетско-октябристским. Во главе его встал близкий к кадетам князь Г. Е. Львов, пост министра иностранных дел занял лидер кадетов П. Н. Милюков, военным и морским министром стал лидер октябристов А. И. Гучков, портфель министра торговли и промышленности получил текстильный фабрикант прогрессист А. И. Коновалов, министра финансов — миллионер П. М. Терещенко. В качестве министра юстиции в правительство вошел и «социалист» Керенский, освобожденный в связи с этим от обязанностей заместителя председателя Петроградского Совета.

Члены нового правительства видели, что оно не обладает необходимой полнотой власти и сможет осуществлять свои функции лишь при условии поддержки его Петроградским Советом. По требованию лидера кадетов Милюкова, под давлением эсеро-меньшевистского руководства Петроградский Совет принял декларацию о том, что правительство создано с его участием и является законной властью, которую должны признавать все граждане. Все это вполне устраивало и русскую и иностранную буржуазию. Недаром американский посол Френсис с восторгом сообщал своему правительству: «Революция удачна и находится в надежных руках»237.

Решение эсеровского руководства было поддержано многими местными организациями. В день формирования правительства появилась на свет резолюция Петроградской конференции эсеров — первый официальный документ, зафиксировавший линию партии в вопросе о власти. «Так как опасность контрреволюции еще не устранена, — было записано в ней, — в силу чего очередная задача момента состоит в закреплении политических завоеваний революции, то конференция считает настоятельно необходимой поддержку Временного правительства, поскольку оно будет выполнять объявленную им политическую программу… Вместе с этим конференция признает настоятельно нужной борьбу со всякими попытками, подрывающими организационную работу Временного правительства в осуществлении выставленных им политических положений»238.

Эсеровская конференция приветствовала Керенского на посту министра юстиции «как защитника интересов народа и его свободы» и выражала ему свое полное одобрение. С Петроградской конференцией солидаризировалась костромская организация эсеров. В поддержку Временного правительства высказались эсеры Царицына239; единственным путем закрепления завоеваний революции считали сотрудничество с Временным правительством кыштымские эсеры240.

Произошла историческая несправедливость: революцию совершили рабочие и крестьяне, а власть досталась буржуазии и помещикам. Вожди «революционной демократии» добровольно отдали власть кадетам и октябристам, которые сами, по свидетельству Милюкова и меньшевика Суханова, были удивлены, когда им преподнесли власть люди, имевшие полную возможность взять ее в свои руки в качестве представителей пролетариата и крестьянства241. В результате закулисных переговоров, которые лидеры мелкобуржуазной демократии вели за спиной восставшего народа в то время, когда большевики сражались на баррикадах, в России установилось двоевластие. Органами рабоче-крестьянской власти являлись Советы, а буржуазии — Временное правительство. Это было неустойчивое равновесие, показавшее, что революция «зашла дальше обычной буржуазно-демократической революции, но не дошла еще до «чистой» диктатуры пролетариата и крестьянства»242.

Находясь в подполье, эсеры охотно рядились в костюм самой левой, наиболее революционной партии и, бия себя в грудь, уверяли в преданности социализму и делу освобождения трудящихся. Когда же в силу благоприятной обстановки они получили возможность открытой политической деятельности, руководство партии встало на путь соглашательства с буржуазией. Это полностью подтверждало слова К. Маркса, который писал, что часто у «демократических представителей» мелкой буржуазии «оглушительная увертюра, возвещающая борьбу, превращается в робкое ворчание, лишь только дело доходит до самой борьбы; актеры перестают принимать себя всерьез, и действие замирает, спадает, как надутый воздухом пузырь, который проткнули иголкой»243.

Сговор с Временным комитетом Государственной думы вовсе не был просчетом или ошибкой тех или иных лидеров мелкобуржуазных партий. Этот шаг был сделан вполне обдуманно и выражал занятую ими в революции политическую линию. Эсеровские руководители объясняли свое решение прежде всего тем, что условия для социалистической революции в России еще не созрели и «революционная демократия» не готова к взятию власти. В. Чернов говорил впоследствии, что после февраля 1917 г. в партийных кругах утвердилось мнение, будто «во время войны необходим священный союз всех партий путем взаимных уступок», а «социализм в России слишком молод и обязательно провалится с треском, если сам попытается встать у государственного руля». Считая, что «русская революция есть революция буржуазная и потому нелепо не делать ее вместе с буржуазией» и что именно «в сотрудничестве с несоциалистическими элементами» и в объединении «всей демократии на общей основе» заключается спасение России, эсеровское руководство предлагало «урезать социальную программу» до пределов, не препятствующих «реальной коалиции всех классов»244.

Заботой о сохранении коалиции объяснял отказ от признания Советов органами государственной власти и другой эсеровский лидер, Авксентьев. Взятие власти Петроградским Советом было бы, по его мнению, «поспешностью революционного созидания», которая рискует изолировать революционную демократию, отбросить те слои, которые идут вместе с ней, и «пробудить контрреволюционное чувство», а революционная демократия «не является такой силой, которая могла бы гарантировать страну от контрреволюции»245. Другой видный деятель партии эсеров, Ракитников, подтверждая добровольность отказа от власти и передачи ее буржуазии, говорил: «…победители сами отреклись… другого решения при тех обстоятельствах не могло быть. Силы демократии не были тогда организованы»246.

Анализируя уроки революции 1848 г. в Германии, Ф. Энгельс писал: «Повсюду, где вооруженное столкновение приводило к серьезному кризису, мелких буржуа охватывал величайший ужас перед создавшимся для них опасным положением: ужас перед народом, который всерьез принял их хвастливый призыв к оружию, ужас перед властью, которая теперь попала к ним в руки, и прежде всего ужас перед последствиями той политики, в которую им пришлось ввязаться, — последствиями как лично для них самих, так и для их общественного положения и для их собственности»247. Этот вывод был подтвержден поведением эсеров, которые, не веря в силы действительно революционной демократии, предпочли умыть руки, передав власть буржуазному Временному правительству.

В позиции эсеровских лидеров отразилось также их отношение к классовой борьбе, приверженность к фальшивому лозунгу «чистой демократии». Они считали, что свержением царизма революция завершилась и теперь, как говорил на III съезде эсеров М. Вольский, «внутри страны нет ничего, против чего надо вести войну»248. Стало быть, наступил классовый мир, а раз так, то Советам вовсе незачем брать власть в свои руки. Они могут ограничиться наблюдением за действиями Временного правительства и оказывать на него влияние через контактную комиссию, ибо при отсутствии классовой борьбы оно будет действовать в интересах всех классов общества.

Давая оценку Февральской революции, лидер правых Авксентьев на III съезде партии эсеров говорил, что после ее победы отношения труда и капитала в принципе не изменились и поэтому к власти пришли «либерально-буржуазные круги»249. Представители левого крыла эсеров, в частности Коварский, считали, что «это буржуазная революция со всеми чертами буржуазной революции других стран»250. Главный идеолог партии Чернов постарался избежать определенной оценки. «Россия… — говорил он, — выскочила из рамок чисто буржуазного развития… В основе основ русской экономической жизни, в жизни деревни, в земледелии зреет переворот, который будет брешью в буржуазном праве, который будет закладывать кирпичи в фундамент нового трудового права, нового правотворчества»251.

Не содержалось ясной оценки характера Февральской революции и в резолюции съезда. В ней лишь указывалось, что «дальнейшее развитие русской революции и ее политики, как внешней, так и внутренней, будет идти по тому же пути, который доселе вел эту революцию от успеха к успеху, от победы к победе», и признавался «переходный период между эпохой чистого буржуазного господства и эпохой водворения социалистического строя»252. Таким образом, все эсеры, одни официально, а другие фактически, оценивали Февральскую революцию как буржуазную. На этом основании они, как и меньшевики, в полном противоречии со своей теорией, отрицавшей возможность буржуазной революции в России, делали вывод, что и власть должна принадлежать буржуазии.

Большевики, представляя подлинно революционную демократию, считали, что взятие власти Советами и формирование ответственного перед ними Временного революционного правительства в значительной мере облегчило бы развитие революции и ускорило победу трудящихся над буржуазией. Это было бы единственно правильным решением вопроса. «Революция не кончилась, — писала «Правда» 5 марта 1917 г. — Требования восставшего народа поставлены, но еще не осуществлены: Осуществить их можем только мы сами… Революция продолжается». В. И. Ленин телеграфировал из-за границы 6 марта: «…полное недоверие, никакой поддержки новому правительству; Керенского особенно подозреваем…»253.

Вместе с тем большевики ясно отдавали себе отчет в том, что своими заверениями о твердых намерениях удовлетворить требования масс о мире, земле, обуздании капиталистов, демократических свободах мелкобуржуазные партии сумели привлечь к себе значительную часть трудящихся, в первую очередь крестьян, которые бессознательно доверчиво относились не только к ним, но и к поддерживаемому ими Временному правительству. Поэтому призыв к его вооруженному свержению не встретил бы одобрения в массах.

Однако пролетариат мог взять власть мирным путем. Это вовсе не означало, что буржуазия так же добровольно уступит власть, как отдали ее меньшевики и эсеры, а обусловливалось отсутствием у нее сил, которые могли бы противостоять вооруженному народу. Власть в Петрограде фактически принадлежала рабочим и солдатам, и Временное правительство не могло силой взять ее, ибо, указывал В. И. Ленин, в данный момент у него нет «ни полиции, ни особой от народа армии, ни стоящего всесильно над народом чиновничества»254. Именно поэтому, несмотря на горячее желание подавить революцию п разогнать Советы, буржуазия и ее правительство не решались на открытое вооруженное выступление, а заигрывали с народом, успокаивая его посулами и обещаниями. Оружие в руках народа и отсутствие у буржуазии аппарата насилия — вот что открывало мирный путь развития революции.

С тактикой мирного развития революции был теснейшим образом связан лозунг «Вся власть Советам!». «Только в России, — подчеркивал В. И. Ленин, — возможен переход власти к готовым учреждениям, к Советам сразу, мирно, без восстания…»255. Советы были готовой формой власти рабочих и крестьян, самыми массовыми, самыми демократическими организациями трудящихся, опиравшимися на вооруженный народ. Они могли широко и полно привлечь массы к управлению государством, и все доводы эсеров против их полновластия не имели под собой никакой реальной почвы. Эсеровские заявления были лишь предлогом для оправдания неблаговидной позиции соглашательства с буржуазией, которую заняли, прикрываясь лозунгом демократии и противопоставляя ее диктатуре пролетариата и крестьянства, их лидеры.

Большевики считали целесообразным переход всей полноты власти к Советам, несмотря на то что большинство в них принадлежало меньшевикам и эсерам. Установление единовластия Советов означало бы компромисс большевиков с непролетарскими партиями, так как при наличии эсеро-меньшевистского большинства это не было бы диктатурой пролетариата. Однако оно привело бы к изоляции буржуазии, к разрыву блока эсеров и меньшевиков с кадетами. Образованное из эсеро-меньшевистского большинства правительство оказалось бы лицом к лицу с народом, и вожди мелкобуржуазной демократии, лишившись возможности отделываться отговорками и посулами, должны были бы занять более определенную позицию: либо порвать блок с буржуазией и отказаться от соглашательства, либо продолжать старую политику и разоблачить себя перед трудящимися. Компромисс, таким образом был рассчитан на преодоление колебаний мелкой буржуазии и ее партий.

Большевики знали, что по истечении определенного промежутка времени массы избавятся от заблуждений и откажутся от поддержки соглашательской политики меньшевиков и эсеров, но они не рассчитывали лишь на стихийный процесс. Только идейной борьбой с доверчивой бессознательностью масс, подчеркивал В. И. Ленин, только товарищеским убеждением можно помочь им высвободиться из-под влияния буржуазной идеологии, разобраться в сущности соглашательской политики мелкобуржуазных партий и «действительно толкать вперед как пролетарское сознание, так и сознание масс, так и смелую решительную инициативу их на местах, самочинное осуществление, развитие и укрепление свобод, демократии, принципа общенародного владения всей землей»256.

Партия большевиков сочетала борьбу за укрепление Советов, за торжество пролетарской линии в их политике с усилением путем перевыборов и пропаганды своих позиций в них, подготавливая массы рабочих и солдат к следующему этапу революции. Взяв всю власть, писал В. И. Ленин, Советы могли бы «обеспечить мирное развитие революции, мирные выборы народом своих депутатов, мирную борьбу партий внутри Советов, испытание практикой программы разных партий, мирный переход власти из рук одной партии в руки другой»257.

На основе борьбы партий внутри Советов, путем проверки жизненности разных политических идей и взглядов в условиях свободно избираемых и переизбираемых Советов возможен был бы мирный переход власти от эсеров и меньшевиков в руки большевистской партии. Рабочий класс через изменение состава Советов и их политики должен был принудить буржуазию отказаться сначала от политической, а затем и от экономической власти. Осуществление этого ленинского плана было бы наиболее безболезненным переходом к новому общественному строю путем перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую. Однако превращение возможности мирного перехода всей полноты власти к Советам в действительность зависело не только от большевиков.

Между тем лидеры эсеров и меньшевиков не проявляли никакого желания пойти на предложенный большевиками компромисс, разорвать блок с кадетами, с буржуазией и отдать всю власть в руки Советов. Благодаря политике мелкобуржуазных партий двоевластие сохранялось в течение четырех месяцев, и все они были заполнены борьбой трудящихся с буржуазией за власть. Не было ни одной проблемы в жизни страны, по которым не сталкивались бы их интересы. И по всем коренным вопросам: о мире, о земле, о рабочем контроле — лидеры эсеров в Советах и Временном правительстве принимали сторону буржуазии.

Контрреволюционный характер Временного правительства обнаружился с первых же его шагов. Военный министр Гучков саботировал проведение в жизнь «Декларации прав солдата», принятой Петроградским Советом, и всячески стремился остановить революционное движение в армии. Он хотел бы запретить и разогнать все армейские демократические организации, но не мог этого сделать из-за отсутствия твердой опоры. Так, в ответ на его требование «навести порядок» комендант Кронштадта вице-адмирал Курош ответил: «Принимать меры к устранению беспорядков с тем составом, который имеется в гарнизоне, не нахожу возможным, т.к. не могу ручаться ни за одну часть»258. Гучков, правда, сменил ряд неугодных ему генералов, но не с целью устранения реакционно настроенного высшего офицерства, а чтобы пристроить своих фаворитов, «омолодить» действующую армию, вдохнуть в нее «наступательный дух и волю к войне до победного конца»259.

Министр торговли и промышленности Коновалов ничего не сделал для введения 8-часового рабочего дня и прекращения локаутов, но зато принял меры в отношении выступлений рабочих. 15 марта 1917 г. им было дано указание военному командованию содействовать губернским и уездным комиссарам Временного правительства в борьбе с рабочим движением260.

Крестьянство ждало от правительства решения одного из основных вопросов революции — вопроса о земле. Однако министр земледелия Шингарев на все просьбы крестьян отвечал, что самовольная распашка даже пустующих помещичьих земель — недопустимое самоуправство, нарушение закона и порядка, и предлагал ждать решения Учредительного собрания.

Конечно, Временное правительство вынуждено было, особенно на первых порах, маскировать свои истинные намерения. Оно расточало обещания, уговаривало подождать созыва Учредительного собрания, которое как истинный хозяин земли русской решит все наболевшие вопросы. Цель же его была одна — оттянуть время, собрать силы и покончить с революцией. В этом буржуазии усиленно помогали лидеры мелкобуржуазной демократии. Что же касается созыва Учредительного собрания, то член «Особого совещания по составлению проекта положения о выборах в Учредительное собрание» Набоков писал впоследствии, что, «если бы Временное правительство чувствовало подлинную реальную силу, оно могло бы сразу объявить, что созыв Учредительного собрания произойдет по окончании войны»261.

Однако во всякой маскировке есть уязвимые места и бывают моменты, когда либо по требованию, либо по неосторожности она сбрасывается. 18 апреля 1917 г. министр иностранных дел Милюков в ответ на настойчивые требования союзников направил странам Антанты ноту, в которой заявил, что Россия готова вести войну «до победного конца» и намерена соблюдать все союзнические обязательства. Возмущенные рабочие и солдаты Петрограда вышли 20 апреля на демонстрацию под лозунгами: «Долой Милюкова!», «Долой Гучкова!», «Долой войну!», «Вся власть Совету рабочих и солдатских депутатов!»

Создалась обстановка, при которой одного слова эсеро-меньшевистских лидеров Петроградского Совета было достаточно, чтобы правительство сдало ему власть. «Временное правительство не располагает какой-либо реальной властью, — писал Гучков, — и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, как допускает Совет рабочих и солдатских депутатов, который располагает важнейшими элементами реальной власти, так как войска, железные дороги, почта и телеграф в его руках. Можно прямо сказать, что Временное правительство существует, лишь пока это допускается Советом рабочих и солдатских депутатов»262.

Большевики вновь предложили руководству Петроградского Совета взять всю полноту власти в свои руки. Но эсеро-меньшевистские лидеры отвергли разумные доводы и «поддержали падающее правительство капиталистов, запутали себя еще больше соглашательством с ним, сделали еще более роковые, ведущие к гибели революции, шаги»263. Они вступили в переговоры с лидерами буржуазных партий об изменении состава правительства и 4 мая 1917 г. провели в Петроградском Совете большинством в 41 голос при 19 против резолюцию об образовании коалиционного министерства, в которое вошли шесть «министров-социалистов», в том числе Чернов в качестве министра земледелия и Керенский — военного и морского министра.

Создавая коалиционное правительство, буржуазия делала ставку на доверие масс к мелкобуржуазным партиям, рассчитывала использовать «социалистических» министров как ширму для прикрытия своей политики. «Суть маневра состоит в том, — писал В. И. Ленин, — чтобы поставить «отходящих» от социализма и от революции вождей «социалистической демократии» в положение безвредного для буржуазии придатка при буржуазном правительстве, заслонить это правительство от народа при помощи почти социалистических министров, прикрыть контрреволюционность буржуазии блестящей, эффектной вывеской «социалистического» министериализма»264.

Маневр буржуазии удался. Многочисленные отклики на апрельские события свидетельствовали, что массы, как говорилось в резолюции эсеров г. Углича, соглашались поддержать Временное правительство постольку, поскольку оно «будет ответственно перед Всероссийским Советом рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, а до образования такового — перед Петроградским Советом, пославшим в правительство «министров-социалистов»»265. Буржуазное правительство было спасено от гибели. Характерно отношение буржуазных политиков к появлению в министерских креслах представителей мелкобуржуазной демократии. Отметив на совещании членов Государственной думы «отмежевание руководителей правительства от крайне «левых»», кадет Маклаков заявил, что теперь остается лишь, чтобы они окончательно отреклись не столько от революционной фразеологии, сколько от революционной идеологии266.

Оправдывая свое вступление в коалиционное правительство, руководители партии эсеров все чаще подчеркивали, что нет никаких оснований рассчитывать на ликвидацию в ближайшем будущем капиталистических порядков. «Именно потому, что в пределах капиталистического строя нами не мыслится как нечто безусловно необходимое и возможное передача всей власти в руки социалистов, — писал лидер московских эсеров Минор, — мы приняли принцип коалиционной власти. Нам представляется, что осуществление этого принципа наиболее соответствует требованиям данной исторической эпохи»267. Подобные рассуждения были направлены против врагов коалиции не только вне, но и внутри партии, позиции которых, как показали губернские и уездные конференции, а затем III съезд социалистов-революционеров, усиливались.

На III съезде партии эсеров (май — июнь 1917 г.) с докладом об отношении к Временному правительству выступил Авксентьев. Не отрицая, что во время апрельского кризиса Петроградский Совет мог взять в свои руки власть, он старался доказать, что единственно правильным решением был отказ от предложения большевиков о взятии власти Советом, так как только коалиция с буржуазией могла спасти страну и революцию268.

Возражая Авксентьеву, представитель левого меньшинства партии Алгасов сказал, что правительство должно быть составлено только из революционных элементов, а «новое правительство, которое состоит из 6 министров-социалистов и 10 министров буржуазных, есть видоизмененная форма Временного буржуазного правительства». Считая правомерным падение первого буржуазного правительства, Алгасов предрекал такую же участь и новому, коалиционному, подчеркивая, что власть должна перейти к Советам. Однако, объявив ошибкой участие эсеров во Временном правительстве, он в то же время высказался против отзыва Керенского и Чернова с министерских постов269. Большинство же эсеровского съезда расценивало создание коалиционного правительства как успех партии.

В резолюции, принятой съездом, предлагалось «приложить руки рабочей демократии к укреплению завоеваний революции в тот переходный период, когда цензовая Россия уже не в состоянии справиться с роковыми проблемами современности, а социалистическая партия еще не вынуждается взять в свои руки власть». Формулировка весьма странная и противоречивая.

Зато дальше все было ясно. «До тех пор, — заявил съезд, — пока решением социалистической демократии группа министров-социалистов остается в составе Временного правительства и через нее осуществляется воля этой демократии и ее контроль над всей внешней и внутренней политикой правительства, последнему обеспечивается самая энергичная поддержка в проведении его мероприятий против всех элементов распада и дезорганизации»270. Таким образом, соглашательская политика, которую проводило руководство эсеров после свержения самодержавия, была одобрена и провозглашена как официальная политика партии.

С докладом о войне на съезде выступил Чернов. Он попытался дать характеристику Февральской революции и расстановки классовых сил после нее. Доклад носил расплывчатый характер вследствие попытки его автора обойти острые углы и примирить все существовавшие в партии точки зрения на войну и революцию. Тем не менее в докладе достаточно ясно подчеркивалась необходимость поддержки Временного правительства в его стремлении довести войну «до победного конца».

Содокладчик по вопросу о войне, один из лидеров левой оппозиции, Камков, категорически отверг основной тезис Чернова об изменении империалистического характера войны после победы Февральской революции. «…Хотим мы этого или не хотим, — говорил он, — но такова логика вещей, что поскольку существует империалистическая коалиция и поскольку мы не можем себя исключить из этой коалиции… постольку мы являемся… ее членом… и, принимая участие в этой войне, мы ведем войну империалистическую»271. Левая оппозиция предлагала «немедленно порвать гражданский мир со своей буржуазией и со своим империалистическим правительством», отказаться от соглашения «с партиями, не стоящими на точке зрения классовой борьбы» и «ликвидировать войну»272.

Содоклад Камкова был встречен ожесточенными нападками делегатов правого крыла. При этом в качестве основного довода в пользу поддержки внешней политики Временного правительства они использовали факт создания коалиции.

Аналогичный принцип выдвигался на первый план и в предложениях по аграрному вопросу. В тезисах доклада Ракитникова, подготовленных к съезду, было прямо сказано, что партия эсеров не может «выдвинуть лозунг немедленного захвата земель, как это с легким сердцем делают большевики… потому, что немедленный захват земли знаменует разрыв с буржуазией…»273. Следовательно, необходимо наложить на собственников земли «максимум ограничений», но в пределах, которые допустит буржуазия, не нарушая в принципе основы современного буржуазного строя.

Стараясь оправдать свою позицию, Ракитников утверждал, что у крестьян «неудержимого порыва к земле нет» и они довольно спокойно ожидают окончательного решения аграрного вопроса Учредительным собранием274. И все это говорилось в условиях, когда количество «земельных правонарушений», даже по официальной статистике Временного правительства, выросло в апреле 1917 г. по сравнению с мартом в 12 раз275.

Позиции эсеров в аграрном вопросе были очень шаткими. Поэтому президиум съезда внес предложение прений по нему не открывать, а ограничиться принятием общей резолюции, В ней отвергались «всякие частные захваты земли» и предлагалось впредь до Учредительного собрания проводить лишь подготовительные меры к будущей ее социализации. Так партия, именовавшая себя крестьянской, фактически отказалась от осуществления наиболее революционно-демократического требования своей программы.

Принцип коалиции с буржуазией выдвигался в качестве основополагающего при решении всех вопросов. Лидеры партии эсеров упивались тем, что она стала правительственной. Ее вожди полагали, что теперь будут вершить судьбы России.

На съезде прозвучали также и отголоски мелкобуржуазного революционаризма. «Или русская революция, которой слишком тесно в узких национальных рамках, — говорилось с его трибуны, — сумеет перешагнуть эти рамки, сумеет освежить застоявшуюся атмосферу в других странах… а если бы этого не случилось, то русская революция начала бы задыхаться в узких, тесных рамках, в стенах чисто национального быта»276. Получался парадокс, когда партия, проводившая соглашательскую политику в своей стране, обвиняла трудящихся других стран в недостаточной революционности. Это было, по выражению В. И. Ленина, интернационализмом и революционностью «на вывоз», когда немцам предлагалась революция против капиталистов, а русским — соглашение с капиталистами277.

Созывая III съезд, руководство социалистов-революционеров ставило одной из своих целей укрепление единства партии, разрозненной в предреволюционные годы. В какой-то степени эта цель была достигнута. Вместе с тем съезд показал, что внутреннего единства в партии эсеров нет. В ней назревал глубокий кризис, и этого не могла скрыть атмосфера парадности, шумихи, любования мнимыми успехами, революционного фразерства. Авксентьев, Зензинов и их сторонники тянули партию к полному подчинению буржуазии; Спиридонова и Камков обвиняли их в том, что они проводят империалистическую политику. Чернов словесной эквилибристикой пытался замазать все трещины и добиться общего примирения.

После своего III съезда эсеры усилили нападки на большевиков, причем в ряде случаев применяли методы, выходившие за рамки идеологической борьбы.

Большевикам приходилось вести борьбу с эсерами и в Советах, и в земельных комитетах, и в городских думах, и в земствах, и в других государственных и общественных организациях и учреждениях, причем все чаще и чаще победа оставалась за большевистской партией. Так, например, острая борьба между большевиками и эсерами по вопросу о коалиционном правительстве развернулась в Екатеринбургском Совете рабочих и солдатских депутатов. Большевикам удалось доказать правильность своей точки зрения. Была принята резолюция, в которой решение Петроградского Совета о вхождении его членов в состав правительства признавалось ошибочным, поскольку это не меняло природы правительства, умаляя политическое значение Совета.

На собрании Выборгской районной организации эсеров Петрограда 22 мая 1917 г. констатировалось, что «среди воинских частей благодаря энергии большевиков последние имели несомненный успех», а на патронный завод пришлось послать лучших офицеров-эсеров, чтобы как-то противодействовать растущему влиянию большевиков278.

Вместе с тем в период мирного развития революции, хотя перевыборы отдельных Советов и приносили успех большевикам, подавляющее число Советов оставались эсеро-меньшевистскими. Массы еще не порвали с соглашательскими партиями. Достаточно сказать, что на состоявшихся в мае — июне 1917 г. Всероссийских съездах Советов рабочих и солдатских и Советов крестьянских депутатов эсеры имели явное преимущество. Однако престиж их партии падал, ибо массы при практическом столкновении с ее политикой отворачивались от нее. Слово же большевиков все сильнее воздействовало на трудящихся.

Под прикрытием коалиции, которая порождала иллюзию о создании власти, будто бы способной дать народу хлеб и мир, буржуазия накапливала силы, чтобы покончить с двоевластием. Ответственность за наступление контрреволюции вместе с Временным правительством несет и вошедшая в него партия социалистов-революционеров. Во время июньского кризиса Временного правительства вновь сложилась ситуация, при которой Советы могли безболезненно взять власть.

Демонстрация 18 июня, задуманная эсеро-меньшевистским руководством I Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов и приуроченная к началу наступления на фронте, явилась наглядным свидетельством недовольства масс. Она показала, что пролетариат и солдаты столицы в подавляющем большинстве поддерживают большевистские лозунги. «Около полумиллиона демонстрантов, — писал В. И. Ленин. — Единство дружного наступления. Единство вокруг лозунгов, среди которых гигантски преобладали: «вся власть Советам», «долой 10 министров-капиталистов»… Ни у кого из видевших демонстрацию не осталось сомнения в победе этих лозунгов среди организованного авангарда рабочих и солдатских масс России»279. Но и на этот раз эсеры отказались выполнить требование масс.

Эсеровская газета «Земля и труд» признавалась: «…наши революционные Советы крестьянский, рабочий и солдатский фактически и есть революционная власть, и если бы Советы признали нужным взять власть в свои руки, то власть была бы передана, как нам показали апрельские события и образование коалиционного министерства. Но этой власти не хочет Совет солдатских и рабочих депутатов»280.

Однако если Советы являлись органами революционной власти, что же мешало им взять ее в свои руки? Достаточно аргументированно ответить на этот вопрос было невозможно, так как никаких объективных причин, которые мешали бы Советам это сделать, ни в апреле, ни в июне не существовало. Единственным препятствием были колебания вождей мелкобуржуазной демократии. «Партии, правящие теперь в России… — писал В. И. Ленин, — наглядно показали себя в исторический день 18-го июня как партии колебаний. Их лозунги выражали колебание, и за их лозунгами оказалось — явно, очевидно для всех — меньшинство»281. Июньская демонстрация свидетельствовала о приближении неизбежного краха политики соглашательства, а вместе с ним и банкротства поддерживавших ее политических партий.

Эсеры, занимая «среднюю» позицию, обвиняли большевиков в том, что они своими крайностями «помогают контрреволюции», и в то же время признавали контрреволюционность кадетской партии, с которой находились в коалиции. В этой позиции нашло свое выражение стремление мелкобуржуазных демократов все к той же пресловутой «чистой демократии». Мелкобуржуазные идеологи хотели бы обойтись без классовой борьбы и боялись ее обострения, вынуждавшего их более определенно встать на ту или другую сторону. «Вместо решительной политической оппозиции — всеобщее посредничество; вместо борьбы против правительства и буржуазии — попытка уговорить их и привлечь на свою сторону; вместо яростного сопротивления гонениям сверху — смиренная покорность и признание, что кара заслужена»282. Эту характеристику, данную мелкобуржуазным демократам основоположниками марксизма, вполне можно отнести к эсерам.

Наиболее показательным для эсеровских лидеров в период двоевластия был, как назвал его В. И. Ленин, «великий отход» от революции. Истекал четвертый месяц революции, однако общенациональный кризис все более разрастался и углублялся. Ни одна из задач не была решена, и массы все настойчивее требовали отказа от коалиции с буржуазией и отставки «министров-капиталистов». Они жаждали мира, земли, хлеба, настаивали на введении рабочего контроля над производством и распределением. А эсеровские лидеры защищали буржуазию, Временное правительство, обеляли капиталистов и обманывали народ пустыми обещаниями.

Главную задачу вожди эсеров видели в том, чтобы удержать Советы от борьбы за власть, и делали все от них зависящее для превращения их в ширму, прикрывавшую господство буржуазии. Мелкобуржуазные партии, именовавшие себя «революционной демократией», фактически вручили судьбу страны контрреволюционной буржуазии, отошли от революции, делали уступки кадетам и в вопросе о власти, и в вопросе о земле, и в вопросе национальном.

От этой политики оставался один шаг до прямой контрреволюции. В. И. Ленин писал в июне 1917 г. в статье «Из какого классового источника приходят и «придут» Кавеньяки?», что суть классовой позиции мелкой буржуазии «мечтательно и фразисто-социалистической», охотно именующей себя «социалистической демократией», состоит в том, чтобы хотеть невозможного и стремиться к невозможному. Она хочет занять «среднюю» линию, хотя в условиях ожесточенной классовой борьбы между буржуазией и пролетариатом, особенно обостряющейся во время революции, такой линии быть не может. Практически боязнь революционного пролетариата неизбежно заставляла ее довериться руководству буржуазии, а «средняя» линия означала подчинение трудящихся тому классу, который поставляет кавеньяков. И хотя сами эсеро-меньшевистские лидеры и даже Керенский и не были призваны сыграть эту роль, они являлись «вождями такой мелкобуржуазной политики, которая делает возможным и необходимым появление Кавеньяков…»283.

Пока не кончилось двоевластие и продолжались колебания мелкобуржуазной демократии, большевики не ставили вопроса о вооруженном свержении Временного правительства. Но двоевластие, как переходный период в революции, не могло длиться вечно. Оно должно было кончиться либо в пользу Советов, либо в пользу буржуазии. Конец двоевластия, а вместе с ним и мирного периода революции наступил в результате третьего, июльского кризиса.

Одним из средств покончить с двоевластием буржуазия считала наступление на фронте. Она полагала, что победа укрепит положение Временного правительства и позволит ему избавиться от Советов, а в случае неудачи можно будет разогнать Советы, свалив на них вину за поражение. Заручившись поддержкой I Всероссийского съезда Советов, Керенский, несмотря на то что русская армия не имела для этого никаких реальных возможностей, отдал приказ о наступлении. Эта кровавая авантюра, вызвавшая возмущение масс, очень дорого стоила России.