ОНЕМЕЧИВАНИЕ ДИНАСТИИ

ОНЕМЕЧИВАНИЕ ДИНАСТИИ

Чтобы понять, что это за наследник и почему стал наследником русской короны юный герцог Мекленбургский, придется еще раз вспомнить о царе Иване и его вдове, царице Прасковье (той самой, что назвала Генриха Остермана Андреем Ивановичем).

Все девицы, Екатерина, Анна и Прасковья, выросли в подмосковном селе Измайлово: дворец Пётр I подарил вдове брата, земли назначил в её пожизненное пользование да еще дал «приличествующее её сану содержание припасами и деньгами». Не отличаясь обширным умом, Прасковья жила так, как жила высшая знать уходящей в прошлое Московии, не особенно стремясь к чему–то новому.

«В многочисленных маленьких горницах дворца царили беспорядок, грязь, духота и ничегонеделание. Царицу окружала целая толпа богомолок и богомольцев, нищих, гадальщиц, калек, карликов, шутов и скоморохов. Эти приживальщики в грязных изодранных рубищах или гнусливо тянули жалобные песни, или же кривлялись, плясали, забавляя невзыскательную на удовольствия измайловскую обитательницу и её дочек. Особенным расположением здесь пользовались разные предсказатели и юродивые»

[32. С. 96].

Стоит ли удивляться, что все трое царевен

«…не могли похвастаться особенными научными успехами или умственным развитием» и вынесли из детства «…склонность к праздности, привязанность к шутам и недостаток уважения к человеческой личности. Родительский дом не выработал в них сильных характеров, требующих самодеятельности и разумного применения природных сил»

[32. С. 99].

Петру I приписывается такое высказывание: «Двор моей невестки есть госпиталь уродов, ханжей и пустосвятов». Это тот редчайший случай, когда с ним нетрудно согласиться.

Старшая из выживших детей Прасковьи Салтыковой (до неё у супругов родилась Мария, умершая в 3 годика, и Феодосия, не дожившая до года), Екатерина, родилась 29 октября 1691 года и была на полтора года старше Анны. Из всех трех царевен она единственная достигла: хоть каких–то успехов в учении. То ли потому, что была все–таки способнее, или в силу, так сказать, положительного стимула в прохождении наук и искусств.

Правда, и Екатерина так и не могла даже говорить, не то что писать ни по–немецки, ни по–французски — хотя начали учить её рано и учили несколько лет. Тут ни любовь к матери, ни розга не заострили её ума в достаточной степени.

Но «зато» «свет–Катюшка», как называли ее мать, а за ней и Пётр, росла красивой и пышной, в мать — высокую русскую красавицу с пышной косой и серыми добрыми глазами. «Свет–Катюшка» любила общество и не умела даже недолго оставаться одна, наедине с собой (узнаёте Анну?); она прекрасно танцевала, а в обществе болтала почти непрерывно. Она с удовольствием участвовала в ассамблеях, до утра отплясывала там с иностранцами, пила больше вина, чем следовало бы приличной девушка из хорошей семьи, и вообще веселилась очень непосредственно.

Почему её выдали так поздно — в 25 лет, и не стоят ли за этим какие–то пикантные обстоятельства её личной жизни — я не могу сказать. Во всяком случае, когда герцог Мекленбургско–Шверинский Карл–Леопольд посватался к Анне Ивановне (тогда вдовствующей герцогине Курляндской), Пётр I сказал, что найдет герцогу более подходящую невесту.

— Что делать! Так судьба назначила! — произнес герцог исторические слова и увез к себе в Мекленбург Катерину. Брак оказался очень неудачным, и причины этой неудачи весь петербургский период нашей истории полагалось видеть в характере герцога: мол, грубый это был характер, вспыльчивый и сварливый. Герцог все время придирался к жене, супруги постоянно ссорились, и согласия в их доме почти никогда не бывало.

Не буду оправдывать герцога, но, в конце концов, не каждому так уж понравилось бы жить с женой, которая не способна закрыть рот и на полчаса, жить не может без выпивки и кривляния шутов и совершенно не способна поддерживать элементарный порядок. Кстати, а на каком языке ссорились герцоги Мекленбургские? Екатерина практически не знала по–немецки; неужто герцог выучил русский язык, чтобы ругаться с женой?! Ну, силен же герцог!

О венценосных особах так не говорят, но простолюдинок с характерами и поведением Екатерины называют порой нехорошо — дурами и неряхами. Не настаиваю ни на каком из эпитетов, но, видимо, не один герцог виноват в разрыве — «свет–Катюшка» тоже выросла женой на очень большого любителя.

Не успел в этом браке родиться ребенок, дочка, как молодая женщина начала через свою маму просить у Петра разрешения вернуться в Россию. Прасковья Федоровна падала на колени перед Петром, умоляла позволить дочери с единственной внучкой вернуться, а одновременно писала внучке письма такого содержания:

«Внучка, свет мой, желаю я тебе, друг мой сердечный, всякого блага от всего моего сердца; да хочется, хочется, хочется тебя, друг мой внучка, мне, бабушке старенькой, видеть тебя, маленькую, и подружиться с тобою: старый с малым очень живут дружно. Да позови ко мне батюшку и матушку в гости и поцелуй их за меня, и чтобы они привезли и тебя, а мне с тобою о некоих нуждах тайных noдумать и переговорить. При сём ещё здравствуй».

Письмо царицы? Нет, просто хорошей бабушки! В конце концов, если у царицы Прасковьи и трёх её дочерей сложно было по части духа, то с плотской–то стороной всё находилось в полном порядке.

Пётр хотел, чтобы вернулись оба — и Екатерина, и её муж. Герцог Карл–Леопольд ничего не забыл в Измайлове и совершенно не хотел туда попасть. Четыре года прошло в переписке, и только в 1722 году Екатерина с четырехлетней Елизаветой–Христиной–Екатериной поселились в Измайлове.

Судя по всему, супружеская жизнь скорее отвратила Екатерину от плотских радостей жизни, чем приохотила к ним. Во всяком случае, спала она в одной комнате с Елизаветой–Христиной–Екатериной, вела образ жизни неряшливый и скучный, много ела, и весь день её проходил в поедании чего–то и в кормлении гостей до отвала. Дочь участвовала и в немногочисленных вечеринках матери, пела и танцевала. Мама и дочка почти не разлучались.

В 1723 году умирает Прасковья Федоровна, и Екатерина переезжает в Петербург. Там она живет очень незаметно, невидно… до воцарения сестры. Тут её положение при дворе делается совершенно иным!

Хотя, конечно, намерения Анны по отношению к племяннице достаточно своеобразны и если даже прямо нет ускорили кончину Екатерины Ивановны, то доставили ей не одни только радости. Потому что бездетная Анна Ивановна решила приблизить к себе племянницу и передать ей престол. С одной стороны — как здорово! Её дочка — внучка Прасковьи Федоровны, станет императрицей! С другой стороны, девочку отнимают у матери, — теперь она будет жить во дворце, с теткой, престол которой наследует.

В начале 1733 года пятнадцатилетнюю девочку перевели во дворец и поручили её воспитание уроженке Пруссии, генеральской вдове Адеркас. Тогда же девочку перекрестили в православие, нарекли Анной, в честь тётки. С отчеством вышла проблема — Карловной её называть или Леопольдовной? Священники говорили, что можно и так и так, нет разницы, и утвердилось — Анна Леопольдовна.

Случайно ли Екатерина Ивановна умерла сразу после разлуки с дочерью, 14 июня 1733 года? Во всяком случае, ей не исполнилось тогда и 42 лет, и ничто вроде не толкало к смерти, жить бы да жить (может быть, и завести новых детей). Но у всякого, кто представляет себе отношения такой одинокой матери с дочкой, возникают очень печальные подозрения.

Анна Леопольдовна не получила никакого образования. И вот в чём великая заслуга госпожи Адеркас — она не только научила Анну немецкому и французскому, но и приохотила девочку к чтению. Женщина опытная, побывавшая с мужем в Германии, Франции и Испании, госпожа Адеркас много рассказывала, прививая воспитаннице вкус к отвлеченному, к путешествиям, картинам и увлекательным историям. Судить о внутреннем мире Анны Леопольдовны непросто, но, во всяком случае, она духовно жила уже не в тесном патриархальном мирке Измайловского.

Вот характер у принцессы был не лучшего свойства: угрюмый, строптивый. Девочка росла скрытной, замкнутой в себе; о переживаниях её мало кто знал. Эти черты характера Анны Леопольдовны полагалось всегда считать проявлением дурной наследственности — по линии отца, разумеется.

Наверное, у царствующих особ это всё бывает совершенно по–иному, но в среде нас, жалких обывателей, никто бы не удивился такому характеру. Девочку в 15 лет, которая уже вполне сознательное существо, отрывают от любимой и любящей матери и заставляют полностью переменить образ жизни! Характер у неё и должен испортиться, и как раз в этом направлении — в сторону угрюмости и скрытности.

С портретов Анны Леопольдовны смотрит приятная, хорошо сложенная молодая женщина, но с каким–то трагическим выражением на лице, с опущенными вниз уголками рта. Черноволосая и черноглазая, с правильными чертами лица и прекрасной фигурой, Анна производила впечатление. Но за прической и одеждой не следила, понравиться не старалась и людей дичилась, в том числе и молодых мужчин.

Из всех иностранных романов Анна Леопольдовна больше всего любила истории про страдающих, но верных долгу принцесс; или про принцесс угнетаемых, но выражающих свои чувства угнетателям. Как вы полагаете, читатель, это продукт наследственности по линии герцога Мекленбургского или все–таки следствие воспитания и биографии? А если о наследственности… Анна Леопольдовна вошла в историю как первый и единственный потомок царя Ивана Алексеевича и Прасковьи Фёдоровны, который овладел бы иностранными языками и любил бы читать. Может, и правда наследственность по отцовской линии?

Анна Ивановна внимательно следила за успехами племянницы, но сделать её соправительницей не спешила. То ли считала, что времени впереди ещё много, то ли не особенно близка оказалась ей племянница…

Во–первых, Анна Леопольдовна была, выражаясь более поздним термином, интеллигентна. Об Анне Иваном не это трудно сказать; круг интересов, вкусы, взгляды на жизнь оказались очень уж различны. Пока вокруг Анны Ивановны тараторили шутихи и дрались, сигали, ездили друг на друге шуты, Анна Леопольдовна как–то больше хотела почитать, поговорить о картинах и фарфоре или просто погулять по аллеям парков. В конце концов, если голова у человека не совсем пустая, должен же он оставаться один и думать о чём–то…

Во–вторых, как бы ни была Анна Леопольдовна признательна императрице за её приближение ко двору, совсем не уверен, что она не вспоминала о матери и ни как не связывала своё появление во дворце и её смерти.

«Не начинайте брак с насилия», — резонно советовал Оноре де Бальзак. Вероятно, это хороший совет для всех отношений людей, а отношения племянницы с теткой начались с насилия, с жестокого изменения судьбы девочки–подростка.

Во всяком случае у нас нет никаких свидетельств близости двух Анн, их совместной работы над чем–то или хотя бы общих развлечений. Тем более Анна Ивановна продолжала самовластно определять судьбу племянницы, и не думая хотя бы посоветоваться с ней, — а она–то что думает по этому поводу? Конечно, так поступали и с самой Анной Ивановной, и с её сестрой… Но люди все–таки бывают очень разные, и если Анна Ивановна в свое время писала любовные письма совершенно, неизвестному ей жениху, то Анна Леопольдовна отказывала очень даже знакомому, уже привезенному специально для неё в Петербург.

Почему выбор Анны Ивановны пал именно на принца Брауншвейг–Люнебургского Антона–Ульриха, мне трудно сказать. Во всяком случае, на 14–м году жизни Анны 18–летний принц был выписан в Петербург и поселился в том же дворце у Анны Ивановны — как будущий супруг её племянницы.

Трудно объяснить, почему Анне Леопольдовне до такой степени не понравился её жених. Во всяком случае, она обвиняла Антона–Ульриха в слабодушии, отсутствии характера, трусости и других малопочтенных качествах. На портрете Антона–Ульриха действительно изображен красивый мальчик с пепельными локонами, с лицом, которое неизвестно что обещает. Но как показало будущее, Антон–Ульрих проявил как раз незаурядную силу воли и просто исключительные нравственные качества, так что Анна Леопольдовна дала явно неверную оценку. Она, похоже, вообще плохо разбиралась и в людях, и в житейских ситуациях. Такое непонимание — частый случай в судьбах как раз интеллигентных девочек, да и мальчиков — их слишком интересует отвлеченное, книжное.

А вторая беда… Умные, книжные девочки хотят все–таки более сложных отношений; не просто мужа, который бы с ней хорошо спал и стал бы отцом её детенышей. И при этом (как все девочки) толком не знает ни caму себя, ни чего ей вообще надо в сей жизни. В результате — метания, психологические проблемы, бесконечные сложности, выдуманные герои, патологическое неумение «в упор увидеть» качества, которые очень даже есть у кого–то.

Есть тут, правда, и еще одна причина, о которой говорить несколько неловко… Судя по всему, Анна Леопольдовна вообще интересовалась дамами больше, чем мужчинами. Во всех аспектах.

Во всяком случае, Анна Леопольдовна презирает Антона–Ульриха, считает его ничтожеством, из чего я вынужден сделать простой вывод — правильно оценивать людей, читать их поведение и поступки она совершенно не умеет. Независимо от её половой ориентации — не умеет, и все тут.

Похоже, что Анна Леопольдовна вышла замуж за Антона–Ульриха только по одной причине: Бирон очень хотел женить на ней своего сына… Отмечу еще раз — как похожи все временщики независимо от национальной принадлежности! По существу дела, Бирон делает то же самое, что делал Меншиков, потом пытались делать Долгорукие…

Анна Леопольдовна, а ей уже двадцать лет — по тем временам давно пора быть замужем, — категорически против этого брака. Это и неравный брак, как говоря французы, мезальянс; это и брак с сыном ненавистного презираемого ею человека. Редчайший случай — Анна Ивановна пошла против воли временщика! Даже Артёмия Волынского она отдала Бирону, стоило тому завпить, устроить истерику, пригрозить отъездом из России. А тут он и вопил, и грозил, но Анне Леопольдовне было высочайше дозволено выйти замуж за Антона–Ульриха, что она и сделала (Бирон, разумеется, и не подумал никуда уехать).

У французов есть довольно подробная и довольно забавная классификация браков по мотивам их заключения. В этой классификации есть «брак по расчету», который отличается от «брака по выгоде», «брака с досады» и «брака с отчаяния». Брак Анны Леопольдовны, вероятно, надо понимать как «брак спасения» или как «брак выбора меньшего зла». Брак этот откровенно безлюбый с ее стороны, а что испытывал Антон–Ульрих, я стараюсь до конца не додумывать. Потому что всякий раз, когда я думаю об этой паре, меня посещает очень тяжёлая мысль — а вдруг несчастный парень её любил?!

2 августа 1740 года у царственной четы родился сын, которого крестили Иваном. После его появления на свет Анна Ивановна и слышать не желала о том, чтобы кто–то другой был наследником. Не Анна Леопольдовна, не Антон–Ульрих! Только Иван Антонович будет возведён на престол!

Что же до Анны Леопольдовны, то она даже и правительницей при малолетнем сыне быть недостойна. Регентом при императоре Иване VI будет Бирон! Умирая, Анна Ивановна продолжает думать о том, что должно быть после её смерти. Готовится текст манифеста, в котором выражена последняя воля императрицы: регентом будет Эрнст Бирон!

17 октября Анна Ивановна умерла. По мере того как эту новость узнает огромная страна, подданные Российской империи начинают присягать новому императору, Ивану VI.

Но это ведь еще не все! Императору два месяца… Кто жe будет реально править, пока он не вырастет?! По словам В.О. Ключевского,

«усыпленная Тайной канцелярией и 10–летним русским безмолвием, Анна до совершеннолетия своего преемника, двухмесячного ребенка, накануне своей смерти (17 октября 1740 г.) назначила Бирона Регентом с самодержавными полномочиями. Это был грубый вызов национальной чести, смущавший самого Бирона. «Небось», — ободрила его Анна, умирая»

[21, С. 130].

Понимала ли она, что регентство Бирона — новый быть может, самый сильный вызов русскому дворянству Что такого ему не простят и что у полуимператора Бирона ещё меньше шансов удержаться в роли полудержавного властелина, чем было у Меншикова? Судя по одному слову — понимала! То есть слов–то уж, наверное было немало, но сказаны они были за закрытыми дверьми, мы никогда не узнаем этих слов. Но и по одному слов можно судить о многом, если с этим словом умирает человек и если это слово предназначено для остающегося …

Когда императрица уже умирает, начинается агония. Бирон кидается с невнятными выкриками: как же теперь ему?! Ведь без Анны не удержать ему власти!

— Небось! — отвечает ему Анна Ивановна почти что уже с того света. Что ж, предки верно говорили, что слово не воробей, вылетит — не поймаешь. А тут вылетает такое слово, которое свидетельствует о многом…

17 октября 1740 года не стало Анны Ивановны, а уже 18 октября напечатан манифест Анны Ивановны о возглашении Бирона регентом до совершеннолетия императора.

19 октября — новый указ, от имени двухмесячное императора:

«По указу его императорского величества будучи в собрании, Кабинет, Синод, Сенат, обще с генерал–фельдмаршалами и прочим генералитетом по довод ном рассуждении согласно определили и утвердили: в великокняжескую светлость от сего времени во всяких письмах титуловать по сему: его высочество регент Российской империи, герцог курляндский, лифляндский и семигальский».

Указ о титуловании высочеством Антона–Ульриха был издан только через четыре дня — по этому факту можно судить о многом.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.