Судетский кризис 1938 года

Судетский кризис 1938 года

I

Как написал в своей статье венский корреспондент газеты «Daily Telegraph»: «…коричневый поток штурмовиков хлынул на улицы Вены». Он, по его словам, видел «шабаш ведьм» – толпы молодых людей, среди которых было немало студентов или гимназистов старших классов, вооруженные кто чем, вплоть до ремней, дубинок и кастетов, громили еврейские магазины с криками: «Хайль Гитлер!»

В весьма космополитической столице Австро-Венгерской империи, Вене, евреи составляли добрых 10 % населения [1] – и найти их можно было в любой общественной категории, от уличного старьевщика до дамы в роскошных мехах.

И вдруг одним махом все они без различия пола, возраста и социального положения оказались вне закона, добычей всякого, кто пожелает их ограбить, унизить или убить.

Охотников нашлось сколько угодно.

Толпы «патриотической молодежи» врывались в кафе или в любые другие заведения, если было известно, что их владельцы – евреи. Частные дома тоже громили с не меньшим увлечением. Владельцев выбрасывали на улицу, а дальнейшее зависело от фантазии. С женщин, в частности, охотно сдирали и кольца, и серьги, и одежду. Кого-то били смертным боем, кого-то ставили на колени и палками заставляли скрести тротуар – это оказалось удачным экспромтом, названным «еврейским трудоустройством».

Тысячи пытались бежать в Чехословакию – на границе их разворачивали обратно. Чешские власти не пропустили на свою территорию даже ночной поезд-экспресс из Вены.

Людей, которые служили украшением своей профессии и славой своей страны, хватали на улицах и помещали под стражу. Некоторым из них повезло – после добровольной передачи в руки новых властей всего своего имущества, включая результаты исследований, их выкидывали за пределы германских границ.

Так случилось, например, с доктором Отто Лёви [2], лауреатом Нобелевской премии по медицине за 1936 год. Но не всем так везло.

В Вене было множество самоубийств.

Но это все, конечно, были мелочи по сравнению с «волной великих преобразований» – Австрия была включена в Великий рейх (как стали теперь называть Германию) в качестве новой земли, названной Остмарк. «Ост» по-немецки «восток», а вот «маркой» во времена империи Карла Великого именовали пограничные районы. Скажем, старая Пруссия начиналась как Бранденбургская марка.

Теперь «маркой» становилась вся бывшая Австрия, австрийская армия сливалась с вермахтом, Великий рейх получал почти 7 миллионов новых подданных, а чешские укрепления на старой границе с Германией оказались обойденными.

Это, конечно, наводило на размышления.

II

Жил в Германии крупный ученый, занимавшийся и философией, и политологией, и историей, и политической экономией. Звали его Макс Вебер, и сейчас он считается одним из отцов такой науки, как социология. Так вот, в своей книге «Политика как призвание и профессия», вышедшей в свет в 1919 году, Вебер определил государство как «институт, который обладает монополией на легитимное применение насилия».

Тут важно употребление слова «легитимное», то есть законное, освященное правом. Но что дает легитимизацию самому государству? И вот тут начинаются интересные вещи, связанные с предметом нашего собственного исследования.

Макс Вебер выделяет три типа легитимации власти:

1) рациональный, основанный на вере в законность существующих порядков и законное право властвующих на отдачу приказаний;

2) традиционный, основанный на вере в святость традиций и право властвовать тех, кто получил власть в соответствии с этой традицией;

3) харизматический, основанный на вере в сверхъестественную святость, героизм, гениальность или какое-то иное достоинство властителя и его власти, не подлежащее точному определению или понятному объяснению.

На самом деле, по-видимому, всегда в наличии имеется некая взвешенная смесь из всех трех компонентов – и она, конечно, отличается от страны к стране и от эпохи к эпохе.

Если брать примеры из европейской практики до Первой мировой войны, то можно прийти к выводу, что система управления в Англии состояла из некоего конгломерата рационализма и традиции, а в России – из традиции и совершенно иррациональной веры в то, что «самодержец имеет право».

Так вот, в 30-е годы ХХ века Великий германский рейх все больше и больше попадал под власть сверхъестественной гениальности Адольфа Гитлера.

Этому способствовало много факторов.

Веймарская республика, свергнутая в результате «Национальной революции 1933 года», не пользовалась ни любовью, ни уважением. Ее рассматривали как нечто искусственное, как инструмент управления, навязанный державами-победительницами, в своем роде – политическое продолжение Версальского договора.

Слез по ней никто не проливал, устранение красной опасности приветствовалось, а уж подавление штурмовиков СА в 1934 году и вовсе открыло Гитлеру кредит и в армии, и в профессиональном государственном чиновничестве, и в кругах, связанных с большой индустрией.

Консервативную часть интеллигенции, конечно, национал-социализм несколько коробил, но в целом его программа не отвергалась, это видно даже на примере Томаса Манна.

Сомнения начались несколько позже, но оказались развеяны.

Сначала это делалось мощнейшей волной пропаганды, но потом оказалось подкреплено целой цепочкой успехов нового режима и в ликвидации безработицы, и в укреплении обороны, и в придании стране некоего импульса национальной гордости.

Достаточно только припомнить удавшийся поход в Рейнскую область, как это становится очевидным. И в результате принятая в НСДАП идея вождизма, идея безоговорочного подчинения воле вождя, который стоит выше критики и выражает собой волю партии, стала сливаться с государственной политикой. A вот теперь фюрер выражал волю нации и – как показал аншлюс с Австрией – добивался на этом пути неслыханных успехов…

Если добавить к уже сказанному еще два весомых фактора – всепроникающую пропаганду и хорошо работающую тайную полицию, то показаться странным может не отсутствие критики планов Гитлера, а то, что они все-таки появились.

III

В роли критика выступил генерал Людвиг Бек. Он был начальником Генерального штаба армии, и еще в 1937 году его слово имело бы немалый вес. Он был исключительно умным человеком, прекрасным военным специалистом и поначалу от всей души приветствовал «установление твердого порядка» – особенно после подавления СА в 1934 году.

Дальше, однако, у него начались сомнения.

Политика НСДАП и ее лидера Адольфа Гитлера казалась ему непродуманной и авантюрной, он полагал, что рисковать общеевропейской войной против Англии и Франции ни в коем случае нельзя, что у Германии не хватит ресурсов на любую военную кампанию, если она затянется, и его безумно раздражали выскочки, к которым он относил, в частности, Гудериана.

Бек считал его хорошим технарем, но уж никак не стратегом.

В мае 1937 года он отказался разрабатывать так называемый «План Отто», который должен был послужить основой для военного захвата Австрии – генерал Бек считал, что нельзя играть в азартные игры, где ставкой будет судьба Германии.

В 1938-м он, правда, переменил свое мнение, и плановые наброски для движения войск были разработаны им за рекордно короткий срок, но сомнения в мудрости фюрера оставались все столь же глубокими.

На совещании высших офицеров вермахта у Гитлера он не присутствовал, но был информирован о планах Гитлера графом Хоссбахом, адъютантом фюрера. Бек нашел их «преждевременными» и, когда ему предложили разработать операцию по вторжению в Чехословакию, высказался уже более открыто.

Он полагал, что у Германии недостаточно сырья, что ей не хватает оружия, что ее танковые войска организационно не готовы к реальной войне и что предполагать, что Англия и Франция не вмешаются в конфликт, – абсурд.

Начиная с мая 1938 года он буквально бомбардировал Гитлера докладными записками, в которых говорил, что у Франции – превосходная армия, что договор, заключенный в 1937 году между Германией и Японией, в военном смысле совершенно бесполезен, ибо для действенной помощи договаривающиеся стороны слишком далеки друг от друга географически, и что недооценивать Англию очень и очень опасно.

Собственно, Людвиг Бек не оспаривал идею завоевания жизненного пространства в Европе – он только полагал, что действовать тут следует осторожнее, ибо «длительной войны Германия не перенесет». Свою точку зрения он подкрепил детальнейшими расчетами, которые и представил на рассмотрение фюрера.

Дискуссия со специалистом не входила в число тех методов, которыми Адольф Гитлер приближался к истине, – он предпочитал озарения.

В середине августа 1938 года Людвиг Бек перестал быть начальником Генштаба.

IV

В мемуарах Шпеера есть интересный эпизод: он как раз закончил переделку резиденции Гитлера, встреченную одобрением фюрера, который и показал работу Герингу. Тот немедленно загорелся и захотел нечто подобное и для себя.

Шпеер осмотрел то, что было уже устроено у Геринга, и пришел к выводу, что тому больше нравились анфилады темных комнат с эдаким готическим интерьером, чем большие открытые пространства, предпочитаемые Гитлером. Но когда он заговорил об этом со своим новым клиентом, тот и слушать не захотел – нет-нет-нет, у него «должно быть все, как у фюрера».

Герман Геринг был в то время могущественнейшим человеком Германии – главой Люфтваффе, хозяином германской экономики, вторым разве только после самого Гитлера – и тем не менее он норовил имитировать вкусы своего фюрера даже в том, как устроить себе жилье.

Власть Гитлера уже стала чем-то сакральным – все споры между вермахтом и СС, между госаппаратом и партийной бюрократией, между различными родами войск, сражавшимися за квоты в распределении человеческих и материальных ресурсов, – все это могло быть разрешено только им, верховным арбитром во всех вопросах. Карьеры делались на исполнении его желаний, он мог вознести в недосягаемые небеса – и он же мог с этих небес и обрушить, и получалось как-то так, что даже такой человек, как Геринг, и то не рисковал высказывать собственное мнение.

Вместо этого он его менял.

Так получилось с устройством резиденции – как мы знаем от Шпеера. И совершенно так же получилось и с «судетским вопросом». Герман Геринг в принципе был согласен с Людвигом Беком, но поскольку фюрер думал иначе, Геринг свое мнение поменял и согласился с фюрером.

Похожую позицию заняли и генералы. Бек, подавая в отставку, надеялся вызвать на это и других. В доброй старой Пруссии офицеры на высоких постах по долгу службы были обязаны высказывать свое профессиональное мнение даже под угрозой увольнения, и предложенная массовая отставка в принципе могла оказать влияние даже на прусских королей.

Но в 1938 году примеру генерала Бека никто не последовал.

Началась подготовка к вторжению в Чехословакию, вне зависимости от возможной реакции держав на западных границах Рейха. Это был очень серьезный шаг. Вплоть до 1938 года Гитлер действовал в рамках широкого национального консенсуса – против установок Версальского договора выступала буквально вся страна.

Аншлюс ставил на карту многое, но не все. Германия, в конце концов, просто пыталась осуществить для немецкого народа тот самый принцип национального самоопределения, которым воспользовались прочие народы Австро-Венгрии. И никакого сопротивления в принципе не ожидалось.

Но сейчас, к августу 1938 года, все было иначе – предстояло выступить против суверенной страны, имеющей оборонные соглашения и с СССР, и с Францией. Применение силы означало бы войну, что совершенно определенно было «шагом в неизвестность». И Людвиг Бек, и Герман Геринг нервничали не зря, случиться могло что угодно.

И как раз в этот момент возникла «инициатива Чемберлена».

V

Гитлер в это время перестал воспринимать тревожные сигналы, приходящие из-за рубежа. Когда адмирал Канарис, глава военной разведки, известил его, что итальянцы очень советуют снизить вероятность возникновения конфликта, фюрер от него отмахнулся. Он сказал, что знает, в чем дело, – дуче-то всей душой с ним, но «ему мешают его слишком осторожные генералы».

Геббельсу Гитлер сказал, что Англия и пальцем не шевельнет в защиту Чехословакии, а все разговоры в Лондоне о серьезности ситуации – это так, для вида. Донесение германского посла в Париже, в котором говорилось о срочных мерах вооружения, предпринимаемых Францией, он даже не стал читать – только взглянул на него и отложил в сторону. Когда сведения об этом дошли до Лондона, там решили, что «герр Гитлер, возможно, сумасшедший – и это не только возможно, но даже и вероятно» [3].

И вдруг – такая неожиданная удача: английский премьер-министр Невилл Чемберлен выразил желание поговорить с рейхсканцлером Великой Германии и обсудить с ним «все вопросы, связанные с Судетами».

Чемберлен прилетел в Мюнхен и был встречен с большим почетом. Его приветствовали толпы народу – люди были очень встревожены. Несмотря на ожесточенную пропагандистскую кампанию Геббельса, каждый день твердящую о «чешских зверствах в Судетах» и об «угнетенных германских братьях, томящихся под чешской пятой», войны все-таки никто не хотел.

Разговор состоялся в резиденции фюрера в Берхтесгадене.

Гитлер сообщил своему гостю, что «хочет мира, но готов и к войне». Однако к чему же воевать, если проблему с судетскими немцами можно решить мирно, на общепризнанной основе права наций на самоопределение?

Чемберлен выдвигал возражения, но решимости в нем как-то не наблюдалось.

Это не осталось незамеченным. Когда английская делегация отбывала и запросила германскую стенограмму переговоров – обычная дипломатическая практика, заведенная для устранения возможных разночтений, ей в этом отказали. Гитлер явно желал держать ситуацию неопределенной и не хотел связывать себя ничем, даже собственными словами.

Примерно пару недель казалось, что война неизбежна.

Однако 27 сентября Чемберлен произнес речь, обратившись к населению Англии по Би-би-си. И сказал он, в частности, следующее:

«Как ужасно, фантастично, невероятно то, что мы должны рыть траншеи и примерять газовые маски из-за ссоры, происходящей в дальней стране между людьми, о которых мы ничего не знаем».

28 сентября Чемберлен, получив в парламенте записку от помощника, сообщил, что получил приглашение посетить Гитлера в Мюнхене и что он его принимает.

Ему устроили овацию, кто-то воскликнул:

«Вознесем благодарение Богу за нашего премьера!»

Не аплодировал Чемберлену разве что один парламентарий. Сейчас, осенью 1938 года, он был в глухой оппозиции правительству, практически без последователей. Но несколько лет тому назад Путци Ханфштенгль буквально из кожи вон вылезал для того, чтобы познакомить его с Гитлером, – и ему это не удалось.

Звали парламентария Уинстон Черчилль, и на будущее он смотрел очень мрачно.

Примечания

1. В абсолютных цифрах – 166 тысяч человек примерно из полутора миллионов населения. Ист.: Эл. Еврейская Библиотека, статья «Вена».

2. Отто Лёви (нем. Otto Loewi) – фармаколог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине в 1936 году (совместно с сэром Генри Дейлом). Премия была дана за открытия, связанные с химической передачей нервных импульсов.

3. Приведенная фраза была сказана лордом Галифаксом, бывшим в ту пору английским министром иностранных дел. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 2. P. 109.