Дмитрий Тарасов Жаркое лето полковника Абеля

Дмитрий Тарасов

Жаркое лето полковника Абеля

Восемь лет советский разведчик Марк, известный всему миру под именем Рудольфа Ивановича Абеля, под боком у ФБР США вел активную работу, снабжая СССР ценной информацией. Но в июне 1957 года радист Вик предал его, и Марк был арестован.

Несмотря на предъявленные улики, угрозы и уговоры, Абель категорически отверг предложение американских спецслужб о сотрудничества После этого ФБР передало его дело в суд.

Осенью 1957 года в Нью-Йорке состоялся шумный судебный процесс, который закончился осуждением разведчика на тридцать лет тюремного заключения. Советское правительство сделало все возможное для вызволения Марка из казематов каторжной тюрьмы в Атланте, и в феврале 1962 года он вернулся на Родину.

В предлагаемой читателю повести рассказывается о драматических обстоятельствах ареста и суда над выдающимся советским разведчиком. Все факты, даты, имена — подлинные, что. несомненно, придает повести особую ценность, тем более, что ее автор, полковник в отставке Тарасов, знает о работе разведчика не понаслышке и был хорошо знаком с Абелем.

На Пенсильванском вокзале в Нью-Йорке с поезда, только что прибывшего из Дейтон Бич во Флориде, сошел с двумя чемоданами в руках сухопарый, среднего роста мужчина в светло-бежевом плаще и темно-серой шляпе с белой лентой. На перроне он осмотрелся, блеснув стеклами очков без оправы, и, переждав, когда схлынет основной поток пассажиров, неторопливо, размашистым шагом направился к выходу, слегка сутулясь. На вид ему можно было дать чуть больше пятидесяти лет. Пройдя в багажное помещение, он оставил на хранение чемоданы и вышел в город, имея при себе небольшой портфель.

По тому, как он шел по улицам, останавливался около афиш, вывесок, витражей, витрин, заходил в магазины, всматривался в лица прохожих, пересаживался с одного вида транспорта на другой, можно было подумать, что человек оказался в Нью-Йорке впервые и, будучи поражен кипучей жизнью этого огромного, шумного города, с явным изумлением и пристальным интересом наблюдает за всем происходящим.

Часа через три с начала своего путешествия он вышел из метро на станции «Сити-холл» в Манхэттене и вскоре сел в автобус, идущий по Бродвею. Он доехал почти до самого отеля «Латам», расположенного по адресу 4, Ист, 28, Манхэттен. В отеле, предъявив документы, он заполнил регистрационную карточку как американский гражданин Мартин Коллинз, поставив дату 11 мая 1957 года. Ему была предоставлена комната за 29 долларов в неделю, он получил ключи и поднялся на восьмой этаж в номер 839. Номер оказался небольшим с довольно скромной обстановкой: двуспальная кровать, низкий комод, небольшой письменный стол, два кресла, складная подставка для чемоданов и стенной шкаф для платья. При номере была ванная комната.

Он запер на ключ дверь, неторопливо разделся, повесив в шкаф шляпу, плащ, пиджак и галстук, и, сняв очки и расстегнув ворот рубашки, устало опустился в кресло. Минут пять он сидел в позе полностью расслабившегося человека, закрыв глаза. Затем, оперевшись руками на подлокотники кресла, сделал несколько глубоких вдохов и энергично встал.

Луч света из окна упал на его лицо. Оно было немного удлиненное, худощавое, с чуть выдающимися скулами, с впалыми щеками, но вместе с тем энергичное, волевое. Черты лица говорили об одухотворенности натуры и незаурядном уме. Прямой, с небольшой горбинкой нос, резко очерченные губы, глубоко посаженные серые глаза с острым, проницательным взглядом, большой покатый лоб и массивная, с заметной лысиной голова…

Подойдя к окну, Коллинз осмотрел прилегающие к отелю строения, а потом и внутреннее убранство номера, обратив особое внимание на входные устройства электро-, радио-, телевизионной и телефонной сети. Затем проявил интерес к стоявшему на столе широковещательному радиоприемнику. Включив его, он проверил работу всех диапазонов, с полным безразличием отнесся к доносившейся из эфира разноязыкой речи, но поймав передачу на русском, прислушался, уменьшил громкость и, прильнув ухом к приемнику, несколько минут сидел, как зачарованный. Затем он прошел в ванную комнату, принял душ, лег в кровать и вскоре крепко уснул. Часы показывали ровно девять часов вечера по местному времени. Проснувшись рано утром, он быстро встал, сделал несколько гимнастических упражнений, принял освежающий душ, побрился, привел себя в порядок, почистил одежду и обувь и отправился в город. Возвратился обратно к пяти часам вечера с чемоданами, которые оставил на вокзале.

Прошло более полумесяца. Новый жилец, по отзывам управляющего отеля, оказался спокойным, скромным, нетребовательным. Понравился он и обслуживающему персоналу: платил своевременно, был приветлив, не предъявлял претензий, не принимал посетителей. Фактически никто не знал, когда он у себя, а когда отсутствует, и, конечно, никто не знал, чем он занимался.

Выходя в город, он большую часть времени тратил на зарисовки и фотографирование, совершал прогулки и поездки по наиболее интересным местам и ближайшим окрестностям, при этом наблюдал за тем, не следит ли кто-нибудь за ним. По понедельникам и пятницам закрывал на ключ дверь номера, плотно затягивал шторами окно, подключал к приемнику комнатную антенну, надевал наушники и настойчиво пытался в хаосе наполнявших эфир шумов и звуков записать адресованную ему морзянку. Однако все его усилия оказывались тщетными. Находившиеся в километре от отеля мощные телевизионные передатчики создавали непреодолимые помехи.

В попытке найти выход из создавшегося положения 28 мая он зашел в сквер, расположенный напротив дома 252 по Фултон-стрит. Прикрывшись газетой, он сел на одну из свободных скамеек и в течение часа пристально наблюдал за подъездом дома, за одним окном на пятом этаже и за тем, что происходило в сквере.

В этом доме в квартире 505 на пятом этаже он — советский разведчик Марк, кадровый сотрудник органов государственной безопасности, полковник, прибывший в США в 1948 году для ведения разведки — в течение нескольких лет жил под видом американского гражданина Эмиля Гольдфуса, открыв художественное ателье по производству цветных фотографий и для занятий живописью. Дела у него шли успешно. Соседи, ближайшее окружение и представители официальных властей ничего предосудительного за ним не замечали, не имели к нему претензий. Напротив, он пользовался уважением. Его считали вполне лояльным, образованным и трудолюбивым, спокойным, рассудительным и очень скромным.

Но в конце 1956 года случилось непредвиденное. Он заметил, что его помощник Вик, присланный Центром четыре года назад, стал пьянствовать и отлынивать от работы, поэтому по рекомендации Марка было принято решение об отзыве Вика в Советский Союз для отдыха. Под разными предлогами Вик длительное время откладывал отъезд, а на последней встрече с Марком, в марте 1957 года сообщил, что ФБР начало его повторную проверку.

Обеспокоенный этим обстоятельством, Центр 20 апреля радировал Марку о необходимости принять надлежащие меры безопасности: прекратить контакт с Виком, перейти на другие документы и выехать из Нью-Йорка на юг страны, легендировав поездку на Запад для лечения. На юге следовало ждать до тех пор, пока не определится судьба Вика, а при обнаружении чего-нибудь подозрительного немедленно покинуть США, выехав в третью страну по известному Марку на такой случай маршруту.

В Дейтон Бич во Флориде, куда Марк направился, выполняя указания Центра, он пробыл восемнадцать дней, выдавая себя за Мартина Коллинза. Жил в отеле, пытаясь принимать радиограммы Центра на имевшийся там радиоприемник. С большим трудом ему удалось прочесть лишь одну радиограмму от 6 мая. Она радовала. Центр сообщал о встрече с Виком в Париже, заявившим, что у него все нормально, обстановка вокруг него спокойная. Полагая, что опасность миновала, Марк на свой страх и риск решил возвратиться в Нью-Йорк, но до установления надежной связи с Центром и получения дальнейших инструкций проживать пока по документам Коллинза и в своей квартире на Фултон-стрит не появляться.

И вот сейчас, сидя напротив своего дома, Марк почувствовал, что все недавно пережитые неприятные перипетии как бы ожили вновь и невольно заставили его отказаться от соблазна зайти домой, несмотря на казавшуюся ему спокойной обстановку. Он встал и неторопливо удалился. Затем, проверившись и убедившись в отсутствии наблюдения, возвратился в отель «Латам».

Прошло еще три недели. Марк информировал Центр о возвращении в Нью-Йорк и намерении взять из ателье радиоприемник, уничтожить находившиеся там в тайнике материалы, которые в случае захвата контрразведка противника могла бы использовать в качестве вещественных доказательств его связи с нашей разведкой. Однако, несмотря на все усилия, которые он предпринимал в течение этого времени, получить ответ из Центра не удалось из-за помех в эфире.

Поэтому Марк вечером вторично появился в сквере около своего дома и, улучив удобный момент, незаметно вошел в подъезд. Поднявшись на пятый этаж, он осторожно открыл дверь своей квартиры. Уличный свет слабо освещал комнату, но зажечь свет он не решился. Убедившись, что в квартире все на месте, он взял безотказно служивший ему портативный радиоприемник и, соблюдая меры предосторожности, вышел на улицу. На маршруте к отелю «Латам» он тщательно проверился, но ничего подозрительного не заметил. Довольный, что все прошло благополучно, он поднялся в номер и лег спать.

На другой день он решил проверить тайник, находившийся в ателье под деревянной лестницей. В тайнике хранились пленки с несколькими письмами от семьи, почтовые адреса для связи с Центром, а также важные шифрованные записи и шифровальные блокноты.

Как и накануне, дождавшись в сквере около дома удобного момента, он в одиннадцать часов вечера незаметно вошел в квартиру. В тайнике все оставалось в целости. Выложив документы на стол, он вспомнил, что в письменном столе должна находиться метрика на Коллинза, по данным которого он проживал в отеле «Латам». Полагая, что она может потребоваться, Марк стал рыться в ящике и случайно локтем смахнул со стола контейнер, где хранились пленки с письмами от семьи. Пошарив безуспешно в темноте по полу, он приблизился к окну, понаблюдал за улицей и, не заметив ничего подозрительного, зажег свет. Найдя контейнер, выключил свет, еще раз понаблюдал из окна и покинул ателье.

Выйдя из подъезда, Марк осмотрелся, повернул направо и пошел по Фултон-стрит. Дойдя до Монтегю-стрит, свернул за угол к станции метро «Борроу-холл». Находясь на эскалаторе, заметил человека, который спускался следом за ним. Оба они прошли в конец платформы и остановились примерно в десяти метрах друг от друга в гуще людей. Когда прибыл поезд, Марк сел во второй от хвоста вагон, а мужчина, спускавшийся за ним по эскалатору, занял место в последнем вагоне. На станции «Сити-холл» Марк вышел из вагона один, поднялся наверх, никого не выявив за собой, перешел на другую сторону авеню и сел в автобус. Он был единственным пассажиром, вошедшим на этой остановке. До 29 стрит, где он сошел, никто в автобус больше не садился. Решив, что замеченный им в метро человек — простой пассажир, разведчик направился в отель.

Утро 20 июня выдалось солнечное. Марк встал бодрым и жизнерадостным. Сделав обычную зарядку, наскоро съел два бутерброда, выпил холодный кофе и вышел на улицу. Убедившись, что за ним никто не следит, доехал до конечной остановки линии метро «Бродвей», поднялся на поверхность и направился в Ван-Корфланд парк. Парк выглядел пустым. Слева от дороги находились бейсбольные площадки. Пройдя по дорожке, он повернул направо и поднялся на большой каменистый холм. Следуя мимо семейных могил Ван-Корфландов, вышел на каменистую тропу, обозначенную синими стрелами на придорожных камнях. Перед последним поворотом тропы остановился, осмотрелся и подошел к лежавшему справа в тридцати шагах от него сухому дереву, ниже которого по склону параллельно тропе шла искусственная каменная гряда. Сделав еще несколько шагов, он наклонился около большого камня и, пошарив под ним, вытащил сверток, обернутый непромокаемой пленкой. Положив его в портфель, осмотрелся еще раз и быстро покинул парк. Спустя два часа возвратился в отель.

Закрыв дверь на ключ, Марк достал взятые накануне в ателье документы, распечатал пакет, хранившийся в тайнике в парке, и приступил к разбору содержимого. Он уничтожил все записи, по которым можно было бы выйти на упоминавшихся в них людей, сохранив лишь два почтовых адреса в Москве и условия встречи в Мехико, куда он должен был проследовать из США. Оставил он также текущие шифровальные блокноты, карандаш, в котором находились мягкие пленки с письмами от семьи и расписанием радиопередач, кусок дерева с заделанным внутри запасным шифровальным блокнотом и шесть тысяч американских долларов.

Вечером состоялась очередная передача из Центра. Несмотря на безотказный в прошлом радиоприемник, на этот раз сигналы проходили плохо из-за сильных помех от телевизионных передатчиков. С большим трудом он все же принял депешу Центра, но ее расшифровка заняла очень много времени и текст полностью прочесть не удалось. Почувствовав сильную усталость после напряженного дня и от изнурительной жары, Марк в третьем часу ночи лег спать.

Около семи часов утра 21 июня Марка разбудил стук в дверь. Он встал, приоткрыл дверь, чтобы спросить, кто там. Но в ту же минуту в номер ворвались три человека. Они заявили, что являются сотрудниками ФБР, и показали удостоверения личности, вставленные в обложки. Один из них сказал:

— Полковник, мы знаем, кто вы такой и чем занимаетесь. Мы предлагаем вам сотрудничать с нами, в противном случае вы будете арестованы.

«Это предательство Вика, — мелькнула мысль, болью отзываясь в сердце Марка. — Только он знал здесь о присвоении мне звания полковника». Стараясь быть как можно спокойнее, он ответил:

— Произошло недоразумение, господа. Я ничего не знаю, мне нечего сказать по этому поводу.

— Не будьте наивным, полковник. Это несерьезно. Мы за вами следили и знаем всех ваших агентов. У вас один выход — согласиться с нашим предложением; иначе, повторяем, вы будете арестованы.

— К сожалению, господа, я ничем не могу вам помочь. Вы же видите, в каком я положении, — парировал Марк, стоя перед ними в костюме Адама, прикрывая руками известное место. (Ночь была очень душная, и он спал обнаженным).

Ему позволили сесть на кровать, надеть нижнюю рубашку и брюки, в заднем кармане которых были шифрблокноты.

— Итак, полковник, мы ждем вашего решения, — строго произнес тот же сотрудник.

Посмотрев на стол, где среди оставленных для камуфляжа вещей (этюдник, палитра, масляные краски, кисточки, начатая картина и пр.) как доказательство его «невинной» ночной работы лежала среди чистых листков бумаги запись принятой из Центра депеши, разведчик ответил:

— Позвольте мне выполнить еще одну обязательную после сна процедуру.

При этом он указал рукой на туалет и изобразил непреодолимое желание зайти туда по естественной надобности. Ему разрешили.

Спустив в унитаз находившиеся при нем шифрблокноты, он вернулся.

— Что же вы надумали? — последовал вопрос.

— Думать мне нечего. Я действительно ничего не знаю и полагаю, что произошло недоразумение.

— Это ваш окончательный ответ?

— Да, окончательный.

— В таком случае, полковник, пеняйте на себя, мы объяснили ваше положение.

Сотрудники ФБР, уступив место находившимся в коридоре трем лицам, остались стоять около двери в качестве наблюдателей. Новыми лицами оказались работники отдела иммиграции и натурализации, предъявившие ордер на арест, подписанный начальником нью-йоркского отдела службы иммиграции и натурализации. Начался обыск, который продолжался около двадцати минут и был не очень тщательным. Марку предложили одеться и упаковать вещи. Он взял со стола еще несколько листков бумаги и в их числе черновую запись принятой из Центра депеши и стал чистить этюдник и палитру, стирая масляную краску. (Эти бумажки он также спустил в унитаз. Однако до других вещей, изъятых из тайников, добраться не смог, и они попали в руки противника).

Пробило восемь часов утра. Здоровенный детина из службы иммиграции и натурализации одел Марку наручники. Все стали спускаться вниз. У подъезда стояла машина. Марка усадили между двух сотрудников, его вещи положили в багажник.

В Нью-йоркском отделе службы иммиграции и натурализации Марка сфотографировали и сняли отпечатки пальцев. Через четыре часа его вывели из помещения снова в наручниках, посадили в машину и отвезли на аэродром в Нью-Джерси, откуда на двухмоторном самолете доставили в город Макаллен штата Техас. С аэродрома сразу же направились в лагерь для перебежчиков через границу с Мексикой. Было примерно пять часов тридцать минут утра 22 июня, когда машина с сотрудниками, сопровождавшими Марка, подошла к воротам лагеря. Территорию лагеря опоясывала ограда четырехметровой высоты на трубчатых опорах, сделанная из толстой стальной сетки и оплетенная колючей проволокой. За оградой рядом с конторой лагеря стоял одноэтажный дом, построенный из бетонных блоков на четыре камеры: две — для нескольких человек и две — одиночные. Все они были пусты.

Марка посадили в одиночную камеру под номером пять. В ней стояли койка, занимавшая всю ширину камеры под окном, маленький стол, стул; умывальник и унитаз были пристроены к выступу в углу комнаты у входной решетчатой двери. Окно было зарешечено стальными прутьями.

Охрану несли офицеры пограничной службы: один — в помещении, другой — на вышке, а еще один исполнял роль разводящего, заменяя первых двух на время обеда и ужина. Команды сменялись через каждые восемь часов.

Окинув взглядом новое жилище, Марк разделся и лег. Его одолевала усталость от только что пережитого и сильной жары: термометр в камере показывал 35 градусов по Цельсию. Он закрыл глаза и заставил себя не думать о случившемся, чтобы сберечь силы, снять нервное напряжение, успокоиться. Рисуя в своем воображении картины милой его сердцу подмосковной природы, он постепенно расслабился, забылся и уснул.

В двенадцать часов Марка разбудил охранник. Принесли обед. При виде еды Марк почувствовал, что сильно проголодался. Подкрепившись, он хотел было лечь отдыхать, но в камеру вошли двое. Они приказали Марку встать, одели ему наручники и вывели на улицу. Яркое южное солнце слепило глаза. За оградой лагеря виднелись грунтовая дорога и цитрусовая плантация.

Его привели в контору лагеря. За письменным столом небольшого, скромно обставленного кабинета сидел в белой рубашке с короткими рукавами и расстегнутым воротом мужчина среднего роста и возраста, довольно плотный, с багровым упитанным лицом. Слева от него стоял молодой сотрудник службы иммиграции и натурализации.

Марку предложили сесть в углу кабинета, где стоял привинченный к полу стул. На окне кабинета была решетка, под потолком работал вентилятор.

— Это ваши документы? — обратившись к Марку и помахивая паспортом на имя Коллинза, спросил сидевший чиновник.

Марк кивнул головой.

— И вы утверждаете, что являетесь Мартином Коллинзом?

— Я ничего не утверждаю, — спокойно ответил Марк.

— В таком случае расскажите: кто вы? как вас зовут? кто ваши родители? где вы родились? в каком подданстве состоите? когда и каким путем прибыли в Соединенные Штаты? где жили? чем занимались? на какие средства существовали?

Выпалив все это и приказав молодому сотруднику приготовиться к записи, он откинулся на спинку кресла и, пристально глядя на Марка, стал ждать.

Ответа не последовало. Марк сидел спокойно, выбрав предметом наблюдения голову допрашивавшего, мысленно представляя, как бы он стал ее рисовать.

— Что же вы молчите? — последовал вопрос. Не дождавшись ответа, следователь встал и властно приказал:

— Коллинз, встаньте!

Подойдя к Марку, он продолжал:

— Вы что, не понимаете меня? Кажется, я выражаюсь вполне ясно, а вы, насколько мне представляется, достаточно образованный человек, чтобы понять, где вы находитесь и как должны себя вести. Учтите, здесь не развлекательный клуб, где можно подурачиться, а важное государственное учреждение, располагающее возможностями для установления любой истины. Поэтому не советую играть в молчанку. Это ни к чему хорошему не приведет. Вам понятно это?

— Вполне, — ответил Марк.

— Вот это другой разговор, — обрадовано заметил следователь и спросил:

— Начнем с небольшого: кто вы такой? как ваше действительное имя?

Выждав некоторое время, как бы собираясь с мыслями, Марк выпрямился и, глядя прямо в глаза следователю, спокойно, но твердо заявил:

— Согласно уголовно-процессуальному кодексу Соединенных Штатов, насколько мне известно, обви

Он проснулся утром минут за пятнадцать до побудки. Почувствовав относительную бодрость, быстро встал, сделал зарядку, привел себя в порядок. После завтрака попросил охранника доложить начальнику лагеря о своем желании встретиться с представителем службы иммиграции и натурализации. «Так, пожалуй, будет лучше. Именно с представителем службы иммиграции и натурализации, а не с работниками ФБР», — решил для себя Марк.

— Вы просили о встрече с нами, Коллинз, — начал знакомый Марку следователь, — слушаем вас.

— Да, господин следователь. Я хотел бы сделать заявление.

— Пожалуйста.

Следователь дал указание молодому сотруднику приготовиться к записи стенограммы и включил магнитофон. Марк ощутил заметное внутреннее волнение. Глаза застилал легкий туман, сердце сильно стучало. Сделав небольшую паузу и вдохнув полной грудью, чтобы успокоиться, он сказал:

— Я признаю, что проживал на территории Соединенных Штатов Америки незаконно и изъятые у меня американские паспорта на имя Гольдфуса и Коллинза фальшивые.

В действительности я гражданин Советского Союза Рудольф Иванович Абель, 1902 года рождения, уроженец города Москвы. Во время войны был мобилизован в армию, находился в тыловых частях, возводивших оборонительные сооружения. Будучи в Белоруссии, нашел в разрушенном немецком блиндаже клад в валюте — всего около 50 тысяч американских долларов. Поскольку связь с семьей была потеряна, решил уйти на Запад. Некоторое время жил в Польше, Германии, а затем перебрался в Данию. Там, в Копенгагене, купил американский паспорт на имя Каютиса и в 1948 году через Канаду прибыл в США в поисках лучших условий жизни.

В дальнейшем паспорт Каютиса уничтожил, так как мне удалось в Нью-Йорке в районе Лоуэр Ист Сайд купить паспорта на имя Коллинза и Гольдфуса, по которым я и проживал здесь до последнего времени, занимаясь художественным творчеством.

В рамках сказанного я готов дать следствию подробные объяснения на все поставленные вопросы при условии, что мне будет позволено сообщить о себе в советское посольство в Вашингтоне.

Марк попросил следователя напечатать текст этого заявления и, когда его подготовили, подписал именем Р. И. Абеля, поставив дату 25 июня 1957 года. Отправить письмо в советское посольство ему обещали.

Уточняющие вопросы не заставили себя ждать. Отвечая на них, Марк сообщил название парохода, на котором прибыл в США, адреса, где он жил в Нью-Йорке, фамилии соседей и другие данные о его жизни в США, исключив все то, что имело отношение к его работе как разведчика.

С этого дня допросы вели попеременно — то сотрудники ФБР, то работник службы иммиграции и натурализации. Эти организации находились в системе министерства юстиции, действовали заодно, но воспитанники Гувера были агрессивнее.

Примерно через неделю после того, как Марк признался, что он является гражданином СССР, в конторе лагеря было назначено слушание дела о нарушении Марком правил въезда и проживания иностранцев в США. Кроме местного начальства там находились комиссар — начальник управления службы иммиграции и натурализации штата Техас и адвокат, представлявший интересы Марка, выбранный им наугад из телефонного справочника города Макаллена. Его услуги обошлись Марку в 500 долларов.

Слушание дела, продолжавшееся два часа, закончилось вынесением решения о высылке Марка за пределы США.

Письмо же в Посольство СССР в Вашингтоне из-за проволочек со стороны сотрудников службы иммиграции и натурализации разрешили написать только 10 июля. Сообщая об обстоятельствах своего дела, Марк преследовал единственную цель — известить Центр о происшедшем провале. В полученном вскоре ответе его не признали гражданином СССР. Другого ответа он и не ждал.

Вскоре после слушания дела работники службы иммиграции и натурализации, считая, видимо, свою задачу выполненной, исчезли с горизонта, и Марка продолжали осаждать лишь сотрудники ФБР. Они стремились во что бы то ни стало добиться его расположения и склонить к сотрудничеству с ФБР. Использовались все средства воздействия, начиная от запугивания и кончая посулами всевозможных благ. Допрашивали, как правило, два сотрудника, разыгрывая свои роли в соответствии с избитым следственным сценарием — один выступал в качестве благожелателя, другой — устрашителя.

— Итак, Рудольф, — начал «благожелатель» на одном из последних допросов, — давайте подведем итоги наших бесед, суммируем то, что нам удалось узнать, и вы убедитесь, что ваше положение безвыходное.

Во-первых, вы признались, что являетесь гражданином СССР, хотя советское посольство на ваше письмо дало отрицательный ответ. Отсюда следует, что ваши хозяева, то есть советская разведка, раздражены вашим признанием и бросили вас на произвол судьбы. А если в будущем они и примут меры для оказания помощи, то только лишь с целью упрятать вас в Сибирь, отомстить за провал.

Во-вторых, вы полностью изобличены в преступлении, которое по законам США карается смертной казнью или длительным заключением в каторжной тюрьме.

В-третьих, в свете имеющихся в нашем распоряжении неоспоримых доказательств вашей вины ваше поведение не только не способствует облегчению вашей участи, а, наоборот, усугубляет положение, не оставляя шансов на спасение.

В-четвертых, вы достигли почтенного возраста, здоровье ваше тоже подорвано. Поэтому надо подумать о будущем. А оно для вас, если вы не измените своего поведения, представляется очень мрачным. Да и вряд ли вы сможете перенести все эти испытания.

Такова, уважаемый Рудольф, объективная реальность. Выводы вы должны сделать сами. Все находится в ваших руках. При разумном поведении вы могли бы сейчас не томиться в душной камере, обливаясь потом и хватая воздух, как рыба, а пользоваться всеми благами жизни цивилизованного человека.

В местном отеле, куда мы могли бы вас поместить, есть все: кондиционер, теплый душ, ванная комната, мягкая постель, вкусная еда, прохладительные и крепкие напитки, радио, телевизор и, если хотите, черт возьми, девушки, одним словом, все, что угодно.

— Я отлично понимаю все то, о чем вы говорите, господин следователь, и рад бы был последовать вашему совету, — начал Марк, — но дело в том, что мне нечего больше сказать. Я назвал себя, признался, что незаконно прибыл и проживал в США, в связи с чем вынесено решение о моем депортировании за пределы вашей страны. Что же я могу еще?

— Вы не рассказываете главного — о своей шпионской работе на территории США.

— Повторяю, мне нечего по этому поводу сказать.

— А доказательства, куда вы от них денетесь?

— Но позвольте, какие конкретно?

— К примеру, хотя бы фиктивные паспорта. Их вам могла дать только советская разведка, ибо так искусно подделать жулики просто не в состоянии.

— Господин следователь, в районе Лоуэр Ист Сайд в Нью-Йорке, где я их приобрел, как вы знаете, проживает много бедноты — евреи, итальянцы, негры и лица других национальностей, которые в целях добывания средств к существованию способны на все. И среди них есть, безусловно, талантливые люди, которые могут сделать любую вещь. Там можно купить что угодно.

— В США вы прибыли тоже по фиктивному паспорту?

— Да, я уже говорил об этом.

— Значит, вы умышленно скрывали свое имя? Разве это не доказательство ваших преступных намерений?

— Но какое это имеет отношение к обвинению меня в шпионаже? Я мог скрывать свое имя по совершенно другим обстоятельствам.

— По каким именно?

— Хотя бы из-за женщины.

— Ну, знаете, на Дон-Жуана вы не похожи. Перестаньте валять дурака.

— Я сказал это к примеру, а если серьезно, то это моя личная тайна, которую я имею полное право никому не открывать. Подобных случаев сколько угодно, о них пишут даже в газетах, и вы это прекрасно знаете.

— У вас отобрано большое количество криминальных материалов: программа радиосвязи, шифровальные блокноты, записки, письма, адреса, радиоприемники и прочее, всего не перечесть. Что вы скажете по этому поводу?

— Мне неизвестны эти материалы. Никакого акта об их обнаружении при моем аресте я не подписывал. А что касается радиоприемников, то они есть почти в каждой квартире и свободно продаются во всех магазинах.

— Указанные материалы были заделаны в контейнеры и находились в вашем портфеле в отеле «Латам». Кто же их туда мог упрятать, если не хозяин?

— Я совершенно не представляю, о каких контейнерах идет речь.

— Я напомню: карандаш, кусок дерева, металлический болтик.

— Повторяю, этих вещей я не видел, и мне их не предъявили во время обыска.

— Вы берете под сомнение действия представителей власти, не доверяете им?

— У меня нет оснований, господин следователь, не доверять вам. Но поймите, в отеле жил не один я, там кто-то находился и до меня. Может быть, эти вещи принадлежат ему.

— А портфель?

— Портфель мой.

— Тогда как же, концы-то не сходятся.

— Ничего другого добавить не могу. Этих вещей я не видел и отношения к ним не имею.

— Что ж, так и запишем. А что вы скажете относительно свидетелей, они ведь будут вас изобличать?

— Свидетели мне тоже неизвестны. Если они действительно существуют, прошу дать мне очную ставку с ними.

— Не торопитесь, непременно встретитесь с ними, когда этого потребуют обстоятельства. А теперь объясните, кто эти агенты.

При этом следователь предъявил фотографию, на которой были изображены молодые мужчина и женщина.

Улыбнувшись, Марк ответил:

— Господин следователь, какие же это агенты? Это мои соседи по Риверсайд Драйв, где я некоторое время жил. Я уже показывал об этом. Странно, что ваши коллеги не удосужились до сих пор проверить, кто эти люди, приняв молодых художников за моих агентов.

Оправившись от некоторого смущения, следователь предъявил Марку фотографии дорожных карт, изъятых при обыске в его ателье, на которых были карандашом подчеркнуты населенные пункты. При этом он спросил:

— Это тоже вам неизвестно? Где вы их взяли? Что обозначают эти пометки?

— Такие карты, господин следователь, свободно продаются в магазинах, а автодорожные даже выдаются бесплатно на всех бензоколонках страны в качестве рекламы. Пометки на них я делал, когда намечал маршруты туристических поездок, только в целях ознакомления. Это общепринятая практика.

Задав Марку еще несколько вопросов и убедившись в бесполезности получить от него признательные показания, следователь, подойдя к нему вплотную, сказал:

— Рудольф, вы не ответили на мое предложение о сотрудничестве. Подумайте хорошенько, ведь это только в ваших интересах.

— Видите ли, господин следователь, в качестве непременного условия при этом вы требуете от меня невозможного, а именно признания в принадлежности к советской разведке и проведении шпионской работы, то есть того, чего я не делал. Вы утверждаете, что разведка на меня рассердилась и поэтому Посольство СССР не признало меня советским гражданином. Я в этом вижу доказательство того, что действительно не имею отношения к разведке. В самом деле, если было бы наоборот, то, уверяю вас, разведка обязательно воспользовалась бы моим письмом и попыталась выяснить, где я и что со мной. Это же логично. Что касается ответа посольства, то за такой короткий срок оно, естественно, не смогло навести обо мне необходимые справки, тем более что за войну произошло колоссальное перемещение людей из одних районов в другие. Я и сам жертва такого перемещения. Потеряв свою семью и найдя клад, о котором я говорил, я и решил в поисках счастья приехать сюда. Здесь же, в посольстве, как советский гражданин я не регистрировался.

— Джон, хватит слушать его байки, — неожиданно вмешался другой следователь, — мне это просто надоело. Отправь его в камеру, а то я дам ему в зубы.

На этом допрос окончился. Марка в наручниках вывели из конторы лагеря.

Возвратившись в камеру, Марк поставил очередную черточку на стене около кровати как свидетельство еще одного прожитого дня в лагере. Таких пометок было сорок пять.

В последующие два дня, 5 и 6 августа, его не допрашивали, но настойчиво уговаривали согласиться на сотрудничество с ФБР, рисуя в радужных красках перспективу жизни в США. Кроме сотрудников ФБР к решению этой задачи привлекли работников службы иммиграции и натурализации, к которым Марк относился более лояльно. Однако эти разговоры ни к чему не привели. Марк по-прежнему был непреклонен в своем решении.

Утром 7 августа Марку принесли его одежду, велели одеться и в наручниках отвели в контору лагеря. Вскоре туда пришло несколько чиновников ФБР: знакомый следователь, игравший роль «благожелателя», начальник отделения ФБР города Браунсвиль и работники местного отделения ФБР города Макаллен.

На некоторое время Марка оставили наедине со следователем, остальные вышли в другое помещение. Очевидно, это было решено заранее. Состоялся следующий разговор. Подойдя к Марку, следователь сказал:

— Рудольф, я хотел бы еще раз вернуться к нашим прежним беседам. Не губите себя, будьте благоразумны, соглашайтесь на сотрудничество с нами. Если вы откажетесь, будет поздно, это наша последняя встреча, вас передадут в распоряжение судебных органов со всеми вытекающими отсюда последствиями. В вашем возрасте и с вашим здоровьем вы не перенесете тех испытаний, которые вас ожидают. Поверьте моему опыту. Я говорю с вами откровенно, и только лишь из уважения к вам. Вы одиноки, помощи ждать вам неоткуда, Москва далеко, да и вряд ли она вспомнит о вас, вы для нее сейчас — отрезанный ломоть.

При упоминании Москвы, города, где прошли лучшие годы его жизни, Марк почувствовал, как на мгновение больно сжалось сердце. Он глубоко вздохнул и, глядя следователю в глаза, спокойно и твердо заявил:

— Я благодарен вам, господин следователь, за благожелательное ко мне отношение и за то, что вы ограждали меня от агрессивных действий своего коллеги, но при всем моем уважении к вам принять ваше предложение не могу.

— Это ваше последнее слово, Рудольф?

— Да, господин следователь, последнее.

— Учтите, тогда — только суд, — заключил следователь.

— Тем лучше, — ответил Марк. На этом разговор окончился. В кабинет вошли остальные сотрудники ФБР. Марку предъявили ордер на арест и отвезли в отделение ФБР города Макаллен. Там снова сняли отпечатки пальцев и сфотографировали.

В районном центре, в городе Эдинбург, куда вскоре доставили Марка, его привели к федеральному комиссару. Выслушав сотрудника ФБР, изложившего суть дела, и ознакомившись с ордером на арест, выданным на основании постановления Большого жюри, заседавшего в Нью-Йорке, комиссар определил, что арест законный, и спросил, не возражает ли Марк против отправки в Нью-Йорк для суда. Марк не возражал. Тогда комиссар позвал судебных исполнителей, которые отвели его в местную тюрьму.

В помещении судебных исполнителей кроме официальных лиц находились репортеры и фотографы, а также много фотолюбителей и просто любопытных. Многие из них сопровождали Марка до самой тюрьмы.

Акт передачи означал, что с данного момента Марк находился в ведении судебных властей и ФБР больше не имело права вмешиваться в его дело.

В тюрьме судебный исполнитель сдал Марка дежурному, взяв от него расписку, а Марка заставили расписаться в специальном формуляре. После этого его опять сфотографировали, сняли отпечатки пальцев, раздели и выдали комбинезон. В одиночной камере, куда привели Марка, имелись койка, умывальник, унитаз и душ. Вечером его покормили, и утомленный перипетиями дня Марк вскоре уснул. Его разбудили в третьем часу ночи. Дали еще поесть, переодели в его одежду и отвели во двор. Перед посадкой в машину надели на пояс стальную цепь, к которой прицепили наручники, а когда Марк сел в машину, надели еще и кандалы, которые также прикрепили к концу цепи. Кроме Марка в машину сели судебный исполнитель и его помощник.

Через восемь часов мучительной езды в таком виде Марка доставили в местную тюрьму города Хьюстон. Судебный исполнитель снял кандалы, цепь, наручники, уложив все это в машине.

Пятичасовая передышка в одиночной камере хьюстонской тюрьмы показалась Марку мимолетным мгновением. Не успел он как следует расправить уставшие от напряжения ноги, руки, туловище, как в камеру вошли два новых судебных исполнителя и приказали ему одеться. Из тюрьмы вывели в наручниках, посадили в машину. Вместе с судебными исполнителями они прибыли на аэродром, откуда на рейсовом самолете вылетели в Нью-Йорк. По пути была непродолжительная остановка в Вашингтоне. Осаждавшие Марка репортеры безуспешно пытались получить интервью.

На аэродроме в Нью-Йорке самолет окружила толпа репортеров, фотографов, агентов ФБР, полиции и любопытных. После довольно длительного и неприятного пребывания там Марка, наконец, отвезли в тюрьму. Было около часа ночи, когда он переступил ее порог. Его раздели и посадили в камеру для особо опасных преступников.

На второй день Рудольфа Ивановича Абеля (будем Марка называть так) вместе с группой других арестованных повезли в суд, находившийся в здании почтамта в Бруклине. По прибытии на место их освободили от наручников, сняли отпечатки пальцев и поместили в камеру ожидания. На обед дали два бутерброда.

Суд рассмотрел два вопроса: о возможности выпустить Абеля под залог и предоставлении ему защитника. По первому вопросу вынес решение об отказе, по второму — предоставил право найти защитника в течение недели. Не располагая другими возможностями, Абель попросил суд подыскать ему защитника через ассоциацию адвокатов.

По окончании суда арестованным надели наручники, сковали их попарно и отвезли в нью-йоркскую тюрьму. Надзиратель обыскал арестованных и проводил на второй этаж в приемную. Здесь их раздели, осмотрели, переодели в тюремную одежду и развели по камерам.

Ассоциация адвокатов, обсудив просьбу суда о выделении защитника Абелю, остановила выбор на Джеймсе Доноване, совладельце адвокатской фирмы, считавшемся среди адвокатов достаточно компетентным. Не последнюю роль при этом, вероятно, сыграло и то, что Донован имел звание командера морской разведки и во время второй мировой войны являлся видным сотрудником управления стратегических служб[5] Надо полагать, что руководство спецслужб США все еще не оставляло надежды склонить Марка к сотрудничеству, и в этой связи назначение в качестве защитника специалиста-разведчика, по их расчетам, могло быть весьма полезным.

Знакомство Абеля с Донованом состоялось 21 августа 1957 года в здании суда в помещении для лиц, содержавшихся под арестом. Оба они испытывали чувство естественного любопытства. Донован полагал, что ему предстоит увидеть своего рода супермена, героя из серии статей и кинофильмов «Рыцари плаща и кинжала», способного на совершение любого преступления. Такое мнение о будущем подзащитном создавалось под влиянием средств массовой информации, которые ежедневно выливали на Абеля потоки лжи и клеветы, приписывали ему самые невероятные качества.

Для Абеля Донован был человеком, назначенным на роль защитника из чисто формальных соображений, чтобы подчеркнуть демократизм и объективность судебного разбирательства. Поэтому он шел на встречу, не испытывая переживаний и не обольщаясь надеждой на облегчение своего положения. Ему просто было интересно увидеть человека, с которым сталкивала судьба, узнать, кто он, и в зависимости от этого определить свою линию поведения.

Встретившись, они обменялись быстрым рукопожатием и пошли по коридору мимо работавших телевизионных камер в маленькую комнату для арестованных, которую Донован просил судебного распорядителя выделить для первого разговора.

К своему удивлению, вместо супермена перед Донованом предстал почтенный пожилой человек, чуть сгорбленный, несколько озабоченный, но казавшийся достаточно уверенным в себе и независимым. Во всем его облике, и особенно во взгляде глубоко посаженных серых глаз, чувствовались спокойствие, сосредоточенность, сила воли, ум, жизнелюбие. «Мне он показался похожим на школьного учителя», — напишет позже Донован в своей книге об Абеле, изданной в США[6]

Донован, в свою очередь, произвел на Абеля положительное впечатление, и прежде всего своей непосредственностью, простотой в обращении. Как опытный психолог, имеющий большой жизненный опыт и практику, Рудольф Иванович почувствовал, что с этим человеком можно иметь дело.

— Меня вы можете называть просто Джимом, — заявил Донован, — а вас, если не возражаете, я буду звать Рудольфом.

— Согласен. Это проще и удобнее, — ответил Абель. Переходя к делу, Донован заметил:

— Я должен предупредить вас, Рудольф, что защита будет очень трудной, так как вокруг вашего дела поднята большая шумиха в прессе.

— Да, это мне известно. Но независимо ни от чего я желаю, чтобы защита велась с достоинством, без крикливости.

— Хорошо. Я учту это. Мне нравится ваша позиция.

После небольшой паузы Донован продолжал:

— Прошу также учесть, что мне придется взять двух помощников, без этого не обойтись, предстоит уйма работы. Согласны ли вы на это?

— Согласен.

— Тогда еще одна просьба. Не хотите ли вы уже сейчас сообщить мне то, что вас особенно беспокоит и на что мне, как вашему защитнику, следовало бы обратить особое внимание?

Абель на некоторое время задумался. Ему уже было совершенно ясно, что его арест явился следствием предательства Вика, который на судебном процессе будет выступать в качестве основного свидетеля обвинения. Но прежде чем сказать что-либо Доновану по этому поводу, он спросил его:

— Известно ли вам о причине моего ареста?

— Насколько я в курсе дела, — не задумываясь ответил Донован, — вас предал некто Хэйханен.

Лицо Абеля стало жестким.

— Он тварь, — с горечью констатировал Абель. — Не могу понять, как человек ради спасения собственной шкуры мог продать свою страну и обесчестить свою семью.

Абель рассказал Доновану, что, когда он находился в Техасе, ФБР предлагало ему свободу и работу в контрразведке США с окладом 10 тысяч долларов в год, если он пойдет на сотрудничество.

— Они (имеются в виду работники ФБР. — Авт.) считают всех нас продажными тварями, которых можно купить, — добавил Абель.

«Потом он заявил, — пишет Донован, — что ни при каких обстоятельствах не пойдет на сотрудничество с правительством США и не сделает во имя своего спасения ничего такого, что может нанести ущерб его стране».

«Вот это парень! — подумал я», — замечает Донован…

— Извините за резкость, — продолжает Абель, — но говорить об этом спокойно выше моих сил. Теперь относительно вашего вопроса, Джим. Я думаю, что вам следовало бы нанять квалифицированного сыщика и поручить ему выяснить образ жизни этого типа. Я имею в виду Хэйханена. Наверняка там имеется много такого, что можно с успехом использовать для его компрометации на суде. У человека, потерявшего честь и совесть, всегда что-нибудь вылезает наружу, как бы он ни укрывался.

— Что ж, это мысль, — заметил Донован. — Но учтите, потребуются средства.

— Конечно, за красивые глаза никто ничего не сделает, тем более детективы. Дело не в средствах, главное — найти хорошего человека.

— Об этом не беспокойтесь, все будет в полном порядке. Деньги у нас решают все!

— Тогда запишите, пожалуйста, где детектив может навести нужные справки. (Абель сообщил Доновану адрес местожительства Вика.)

— Хорошо, будем считать, что договорились, — заключил Донован. — О результатах я вам дам знать. А сейчас позвольте откланяться. Встретимся на днях вместе с моими помощниками. Очень рад был с вами познакомиться.

— Да, кстати, где вы так прекрасно научились владеть английским? У вас — чистейший оксфордский. Никогда бы не подумал, что вы из России.

Пристально поглядев на Донована, Абель ответил:

— Видите ли, уважаемый Джим, человек по своей природе обязательно к чему-либо склонен, если он не сторонний наблюдатель жизни, а своего рода исследователь, стремящийся к познанию интересующих его явлений. Тогда в любой области, в том числе, разумеется, в языкознании, можно достигнуть очень многого. Я увлекался этим предметом с раннего детства, и если вы находите, что мои труды дали положительный результат, мне это приятно. Благодарю вас за беседу. Она доставила мне большое удовольствие. Откровенно говоря, это единственное светлое пятно на мрачном фоне моего существования со времени ареста.

— Я очень рад, — ответил Донован. На этом они расстались. На другой день Рудольфа Ивановича предварительно вызвали в суд. Решался вопрос о гонораре Доновану за ведение защиты. Гонорар был определен в сумме десяти тысяч долларов. Вообще нужно сказать, что защита подсудимого в США невозможна без наличия больших средств. Прошло очень мало времени, а Абель вынужден был истратить 1600 долларов на оплату детектива, на контору, которая давала справки о лицах, проходящих по делу, на переписку, судебные взносы и другие нужды.

Через несколько дней Донован познакомил Абеля со своими помощниками, молодыми адвокатами Арнольдом Фрейменом и Томасом Дебевойсом. Вместе с ним они изучили обвинительное заключение, подписанное прокурором Бруклина и Лонг-Айленда П. Муром и помощником генерального прокурора США Уильямом Ф. Томпкинсом, ведающим отделом внутренней безопасности. Обвинительный акт занимал двенадцать страниц большого формата. Резолютивная часть акта состояла из трех пунктов. Абелю вменялось в вину:

1) заговор в целях передачи Советской России атомной и военной информации;

2) заговор в целях сбора такой информации;

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

КАК МЕНЯЛИ ПАУЭРСА НА АБЕЛЯ

Из книги 100 великих загадок XX века автора Непомнящий Николай Николаевич

КАК МЕНЯЛИ ПАУЭРСА НА АБЕЛЯ (Материал Т. Филипповой)Американский летчик Фрэнсис Гэри Пауэрс был сбит под Свердловском 1 мая 1960 года. Военной коллегией Верховного суда СССР он был осужден на 3 года тюрьмы и 7 лет лагерей. Во Владимирский централ, главную политическую тюрьму


Глава 17 ЖАРКОЕ ЛЕТО 1971 ГОДА

Из книги Ракеты и люди. Лунная гонка автора Черток Борис Евсеевич

Глава 17 ЖАРКОЕ ЛЕТО 1971 ГОДА В понедельник 31 мая 1971 года Бушуев позвонил мне на «двойку» по ВЧ-связи из Подлипок и рассказал, что Келдыш собирал у себя «узкий круг» членов экспертной комиссии по Н1-Л3. Келдыш заявил, что пора решать судьбу Н1-Л3.Далее он перечислил уже


Третий эпап нашествия (лето 1238-го — лето 1239-го)

Из книги Рюриковичи. Собиратели Земли Русской автора Буровский Андрей Михайлович

Третий эпап нашествия (лето 1238-го — лето 1239-го) Летом 1238 года часть монгольских войск отдыхала, а часть продолжала преследовать половцев и громить народы Северного Кавказа и Грузии. В конце года пришлось подавлять восстания Булгара и мордвы в Поволжье.Зимой 1238/39 года


Жаркое лето 1937 года

Из книги Разгадка 37-го года. «Преступление века» или спасение страны? автора Елисеев Александр В

Жаркое лето 1937 года Жарким оно было, прежде всего, в политическом отношении. Именно тогда в стране и развернулся настоящий, «Большой террор», который унёс жизни множества людей — и правых, и виноватых. Окончательный поворот к массовому террору произошел на июньском


Жаркое лето 45-го

Из книги СССР в осаде автора Уткин Анатолий Иванович

Жаркое лето 45-го Через шесть недель после Потсдама состоялось первое заседание Совета министров иностранных дел. Поскольку война с Японией была фактически закончена, все большее значение приобретало противостояние Запада и Востока. На этот раз США прямо поставили пред


Жаркое лето 1937 года

Из книги Правда о 1937 годе. Кто развязал «большой террор»? автора Елисеев Александр Владимирович

Жаркое лето 1937 года Жарким оно было прежде всего в политическом отношении. Именно тогда в стране и развернулся настоящий «большой террор», который унёс жизни множества людей — и правых, и виноватых. Окончательный поворот к массовому террору произошёл на июньском пленуме


Глава 21 ЖАРКОЕ ЛЕТО 1939 ГОДА

Из книги Франция. История вражды, соперничества и любви автора Широкорад Александр Борисович

Глава 21 ЖАРКОЕ ЛЕТО 1939 ГОДА 3 октября 1938 г. советский разведчик Рихард Зорге направил в Центр шифровку из Токио: «От военного атташе[223] получил сведения о том, что после разрешения судетского вопроса следующей проблемой будет польская, но она будет разрешена между


КАК МЕНЯЛИ ПАУЭРСА НА АБЕЛЯ[36]

Из книги Величайшие загадки XX века автора Непомнящий Николай Николаевич

КАК МЕНЯЛИ ПАУЭРСА НА АБЕЛЯ[36] Американский летчик Френсис Гарри Пауэрс был сбит под Свердловском 1 мая 1960 года. Военной коллегией Верховного суда СССР он был осужден на 3 года тюрьмы и 7 лет лагерей. Во Владимирский централ, главную политическую тюрьму страны, Пауэрса


Жаркое лето 45-го

Из книги Мировая холодная война автора Уткин Анатолий Иванович

Жаркое лето 45-го Через шесть недель после Потсдама состоялось первое заседание Совета министров иностранных дел. Поскольку война с Японией была фактически закончена, все большее значение приобретало противостояние Запада и Востока. На этот раз США прямо поставили пред


Глава тринадцатая Жаркое лето

Из книги Александр Керенский. Демократ во главе России автора Стронгин Варлен Львович

Глава тринадцатая Жаркое лето Лето недолго длится в России, особенно в ее северной части, но в 1917 году в Петрограде оно было необычным. Недостающие градусы, казалось, добавляла накаленная обстановка. Большевики устроили июньскую демонстрацию, затем июльскую,


Глава 6. Крым — жаркое лето 1941-го

Из книги Битва за Крым автора Широкорад Александр Борисович

Глава 6. Крым — жаркое лето 1941-го Как уже говорилось, в июне 1941 г. головы морского, сухопутного и гражданского начальства в Крыму были забиты призраками германского и итальянского десанта. В Крыму было проведено несколько учений с привлечением населения по отражению


Жаркое лето 63-го года

Из книги Позорная история Америки. «Грязное белье» США автора Вершинин Лев Рэмович

Жаркое лето 63-го года И вновь, как прежде, не стану перечислять, — все равно не перечислить, — десятки стычек, и боев, и серьезных сражений типа битвы у Кровавого Ручья, где была разбита колонна войск, шедших на помощь Детройту. Все это есть в умных книгах, разыскать которые


III. Смерть Дария и окончательное подчинение Греции (лето 331 - лето 330 г. до н. э.)

Из книги Александр Македонский автора Бриан Пьер

III. Смерть Дария и окончательное подчинение Греции (лето 331 - лето 330 г. до н. э.) С этого момента все стремления Александра были сосредоточены на окончательном разгроме войск Дария и захвате в плен его самого. Первую часть этой программы ему удалось осуществить в сражении


Жаркое лето (Халхин-Гол, 1939 г .)

Из книги Прикрой, атакую! В атаке - «Меч» автора Якименко Антон Дмитриевич

Жаркое лето (Халхин-Гол, 1939 г .) Быстро летит время, вот уже исполнилось 66 лет с тех пор, когда в мае 1939 года японские милитаристы напали на дружественную нам Монгольскую Народную Республику в районе реки Халхин-Гол. Враг планировал захватить Монголию и на ее обширной и


15. Жаркое лето

Из книги Конструкторы автора Вишняков Василий Алексеевич

15. Жаркое лето Затяжную позднюю весну сменило наконец лето, но больше календарное, чем настоящее. Дни стояли пасмурные, низкое небо часто сочилось не по-летнему, мелким, нудным дождём. Духов не любил ленинградское лето. На юге, в родных местах, такие затяжные моросящие