2. Развитие конфронтации между властью и обществом: патриотические выступления и конспирация

Выступления оппозиции на сейме 1820 г. убедили власти, что в первую очередь контроля требовала внепарламентская деятельность оппозиционеров – их контакты в обществе, сношения с заграницей. Под сугубым наблюдением оказалась калишская депутатская группа и ее лидеры братья Немоёвские. Сообщалось об их оскорбительных высказываниях в адрес всех монархов, о том, что они проникнуты «революционным духом». В рапортах царю Новосильцев писал о вызывающем, дерзком, неприличном поведении В. Немоёвского, видя в этом проявление «неугомонного характера», стремление к «потрясению правительства и установленного порядка». Речь шла об инциденте 1821 г., когда через Калиш жандармы везли майора О.Радоньского, арестованного по приказу великого князя за участие в революции в Неаполе. Майор обратился за помощью к Немоёвскому как к представителю в сейме. Последний, провозгласивший своим девизом «Честь и благо отчизны», вступился за Радоньского, заявив о незаконности ареста. Это вызвало ярость Константина Павловича, он заставил Немоёвского подписать обязательство никогда не появляться там, где будет император. Об этом инциденте наместник писал С. Замойскому, а великий князь и Новосильцев сообщали царю. Новосильцев, указывая, что Немоёвский ссылается на конституцию и присваивает себе предоставленные ею прерогативы, считал необходимым доказать, что его поведение противоречит конституции и Уголовному кодексу, так же как и самому здравому смыслу. Подчеркивалось, что «калишане» являются «мотором» созданного в Королевстве Польском и связанного с прусской частью Польши тайного общества, при этом особое внимание обращалось на факт связи Немоёвского с редакцией нелегального издания «Декада польская», а главное, на его поездки в Познань, где он якобы лично правил устав тайного общества польских студентов³⁹.

Последнее особенно волновало власти, так как молодежная среда была наиболее взрывоопасна. Поэтому с первых лет существования Королевства Польского студенты Варшавского университета и лицеев находились под неусыпной слежкой. Агенты вербовались и в студенческих рядах. Время от времени коллеги изобличали их и изгоняли из своего общества. Полиции приходилось давать указания шпионам, как, например, Макротту, временно затаиться, чтобы восстановить доверие окружающих⁴⁰. «Беспокойство» по поводу «морального состояния» молодежи высказывалось уже на первом сейме в 1818 г.: указывали на необходимость контроля, чтобы обеспечить «устранение всяких злоупотреблений и поддержание добрых обычаев». Настроения молодежи тревожили и участников следующего сейма: обсуждалось, «каким бы способом подчинить должному порядку школьный надзор и дисциплину». После окончания работы сейма в 1821 г. к решению этой проблемы подключился и сам император: Новосильцев получил от него повеление «относительно крайних мер, которые надлежит принять, чтобы придавить беспокойный дух, обнаружившийся у некоторых учащихся Королевства, и воспрепятствовать его распространению и возрождению». На совещании наместника с Новосильцевым и министром Грабовским было решено, что нужно применять к учащейся молодежи не только академические меры воздействия, но распространить на нее, как и на все население страны, запреты и наказания за участие в тайных обществах. Чтобы дать «полную гарантию против возрождения и пропаганды демагогического духа и заблуждений молодежи», предлагались дополнительные меры: всех, кто учится в заграничных университетах, вернуть на родину, и впредь не позволять выезжать на учебу без разрешения правительства. Тогда же был создан комитет реформы образования, возглавленный Новосильцевым. Результатом его усилий на протяжении последующих лет стало ограничение деятельности Варшавского университета, установление полицейского надзора в школах всех ступеней. Усилилась слежка за студентами и преподавателями, ужесточились репрессии против молодежи: в университете даже специально устроили арестантское помещение. Для осуществления такой политики в 1823 г. был образован неконституционный орган – генеральная куратория, признанная ненужной и «вредной» большей частью польской общественности. Чтобы пресечь критику в адрес куратории и Правительственной комиссии вероисповеданий и общественного просвещения, власти строили планы удалить университет из Варшавы, разбросав его факультеты по провинции в виде школ. Но главной целью было рассредоточить молодежь, громко заявлявшую о себе в общественной жизни⁴¹.

Беспокойство властей вызывало поведение молодых людей в общественных местах – в театре, кафе, на прогулках. К неудовольствию начальства они ввели моду на чамарки, белые шапки, большие воротники и огромные палки. Студенты организовали лотерею, чтобы на выигрыш молодой человек мог заказать себе такой наряд. Они заявляли о своем праве носить старопольское платье (по описанию шпика, это были красная шапка, синий полужупанок, короткие сапоги) и даже собирались обратиться за разрешением к самому царю. Администрация пыталась наложить запрет на подобные «вольности», а кроме того надеялась высмеять молодежную «моду», помещая карикатуры в печати⁴².

Во время театральных представлений студенты вели себя шумно, ярко проявляя национально-патриотические чувства. Они приветствовали постановки на тему польской истории. Так, в первый день 1820 г. в Национальном театре (Teatr Narodowy) состоялась премьера оперы «Ягелло в Тенчиньском замке» (стихотворный текст А. Ходкевича, музыка Ю. Эльснера), а уже в следующем месяце была исполнена новая опера Эльснера «Локетек». Исторический сюжет присутствовал в спектакле, посвященном жизни польских святых Барбары и Людгарды, в трагедии, воспевавшей подвиги гетмана С. Жулкевского, которую написал студент И. Гумницкий. Зрители аплодировали патриотическим стихам, а в тех случаях, «когда речь шла о свободе», кричали: «Польша!», «Костюшко!» Студенты требовали играть польские танцы – полонез, краковяк. В то же время они свистели, топали ногами, стучали палками во время представления пьесы А. Ф. Коцебу «Всезнайка», содержавшей критику в отношении студентов, а также выражали недовольство репликами Фридриха Великого из посвященной ему пьесы, где король настаивал на «хорошем поведении» молодежи и ее обязанности подчиняться⁴³.

Патриотический настрой молодых людей находил выражение в культе героев польской истории. Создание и поддержание такого культа являлось одним из основных принципов патриотической программы либералов. «Ожел бялый» писал в 1820 г. о целях художественного творчества: «Нам нужно такое произведение, которое бы предохраняло от равнодушия, какое можно заметить в общественных делах». Газета сообщала о подготовке такого произведения: художник В. Сливицкий намеревался сделать литографии 40 поляков, прославившихся в эпоху короля Станислава Августа Понятовского. Предполагалось, что о тех из них, кого в это время уже не было в живых, соберет сведения и подготовит материал для печати граф А.Ходкевич; что касается остальных, то в книге будут помещены лишь их портреты, так как оценить их вклад предстояло потомкам. На издание «Портретов знаменитых поляков» была объявлена подписка. Шел также сбор средств на установку в Варшаве памятника Ю. Понятовскому, останки которого в 1817 г. были привезены в Краков. Идею создания памятника одобрил и Александр I, но вскоре разнесся слух, будто царь изменил позицию, что заставило А. Чарторыского обратиться к нему с просьбой поддержать проект. В результате осенью 1820 г. в Варшаву приехал знаменитый скульптор Б. Торвальдсен, чтобы приступить к работе над памятником. В университете ему организовали торжественный прием, а незадолго до этого, в марте 1820 г., варшавские студенты в складчину устроили церковную службу в костёле пиаров в память Ю. Понятовского. Коллектив Музыкального общества под руководством Эльснера исполнил «Реквием» Моцарта, присутствовало много значительных лиц и большое число студентов, освобожденных от занятий по этому случаю. За проявленный патриотизм студентов благодарил ветеран из армии Т. Костюшко, на его послание, зачитанное публично, решено было послать ответ и оба письма напечатать в газете «Ожел бялый». Многолюдной была и заказанная на собранные студентами деньги панихида по Тадеушу Костюшко, о котором «Ожел бялый» писал, что сравнить с ним можно лишь Джорджа Вашингтона и Вильгельма Телля. В ноябре 1820 г. о панихиде оповещали объявления, расклеенные по всему городу. Мессу служили студенты-теологи под музыкальное сопровождение, осуществлявшееся Эльснером. Присутствовавшие в костёле ректор Варшавского университета, известные актеры и литераторы хвалили молодежь за патриотические чувства. Студенты выступили с инициативой установки памятника Костюшко и с разрешения ректора собирали средства на эту цель: плата поступала, в частности, от музыкальных концертов, проходивших в квартире Ф. К. Годебского. Этот студент опубликовал в журнале «Ванда» статью по поводу памятника, где предлагал поддержать скульптора, лепившего бюст Костюшко. «Надо помочь этому человеку, – говорил он, – и он сделает нам бюсты всех, кого мы ему предложим». Годебский хотел также отметить заслуги Эльснера, организовав складчину на банкет в его честь; студенты намеревались преподнести музыканту золотой жбан с надписью: «Благодарная польская молодежь творцу национальной музыки»⁴⁴.

Студенты отмечали даты важных событий польской истории. Так, молодежь планировала 19 апреля 1820 г. отслужить мессу по погибшим на поле Рашинской битвы, но, предвидя трудности, отказалась от этого намерения. Зато вскоре торжественно отпраздновали очередную годовщину Конституции 3 мая. Вначале была коллективная прогулка студентов на Белянах, удовольствие от которой им испортило присутствие жандармов и пшиков. Там же состоялся молебен, а затем на собранные деньги был устроен обед, во время которого звучали тосты в честь Конституции 3 мая. Чтобы избавиться от шпионов, молодежь углубилась в лес. Во время прогулок студенты пели «Gaudeamus igitur», а также патриотические песни и арии. Иногда они нарочно их исполняли, дразня полицейских: в частности, такой «красной тряпкой» была «мазурка Домбровского» «Jeszcze Polska nie zgin??a»⁴⁵.

Свои патриотические симпатии студенты выражали и в сейме. Они ходили на заседания Посольской палаты большими компаниями и нередко там шумели, а порой подбадривали ораторов: например, выступавшего с речью бывшего каштеляна Ходкевича называли «наш Ходкевич»⁴⁶. Их интересовали политические события, происходившие в Королевстве Польском и за границей. В кафе, где они регулярно собирались, хранились периодические издания, которые читала молодежь. Там же происходили дискуссии на политические, литературные, экономические темы. В частности, студенты высказывались против монополии на соль и табак, так как, по их мнению, она обогащала евреев, «вредных для других жителей», и разоряла рабочий люд. Молодежь следила за борьбой, происходившей в сейме и в Правительственной комиссии вероисповеданий и общественного просвещения по вопросу реформы образования, которая усиливала в этой сфере позиции церкви. Реакция на факт поражения в этой борьбе просветителей и победы клерикально-консервативного лагеря нашла отражение в сатирическом стихотворении «Реформа»:

«В угол, Потоцкий, и Урсын туда же![23]

Как муху прихлопнем Сташица даже!

Сам наместник трусит, боится,

Он ведь знает, что в крае творится.

Кто ненавидит свет и свободу,

Уж ополчились на них походом,

Шпики, фарисеи вмиг сговорились,

В тесном союзе они сплотились,

И мысль либеральная пострадала —

Две главные битвы она проиграла.

Так с просвещеньем судьба поступает,

Так сорняками поля зарастают…»⁴⁷

Тема реакционной реформы связывалась в стихотворении с более общими вопросами, касающимися положения в России и на Западе. Говорилось о революционных событиях в Европе и повсеместном наступлении реакции под лозунгом борьбы с «якобинством». Этому лозунгу молодежь противопоставляла свои призывы: «Да погибнут тираны!», «Долой шпионов!». Пили за здоровье «свободомыслящих поляков» (например, за здоровье студента М. Хоментовского). Вдохновлялись примером немецких студентов, собравшихся в Швейцарии в доме Вильгельма Телля на «праздник свободы», о чем сообщала газета «Ожел бялый»⁴⁸.

Распространение патриотических и либеральных тенденций, склонность молодежи к «бурливым поступкам» власти относили за счет ее воспитания. Учителей и профессоров винили в том, что они «под предлогом усердия к отечеству внушают ученикам некоторое патриотическое своенравие». В качестве примера приводились (в очень корявом полицейском переводе с польского) темы сочинений в школах пиаров: «Какие очереди переходила Польша, то есть каким духом была наполнена?»; «Какой ее был дух в испорченных временах?»; «Какой ее оживотворил при возобновлении науки?»; «Какой теперь заворот духа ее объемлет и как бы оный следовало исправить?»; «Периодические сочинения, вышедшие и ныне выходящие в нашем крае, какие имеют достохвальности, которые бы были самополезнейшими для народа, и проект составления нового плана на такие сочинения, кои бы большую пользу могли принести для Польши в теперешнем ее положении». Полиция ссылалась также на «кармелитское письмо» М. Мохнацкого, который был арестован как член тайного Союза вольных братьев-поляков и по требованию следствия составил документ под названием «Об источниках, откуда столько зла происходит». Среди источников упоминались свобода печати, общественное образование, способствующее развитию в умах молодежи либеральных идей, а также либеральные речи оппозиционеров в сейме. Мохнацкий объяснял «заблуждения» польской молодежи и тем, что не только литература, но и преподаватели представляли историю «в самых раздражительных выражениях», оправдывали революционные выступления во Франции, Испании, Неаполе, Пьемонте. В результате такого анализа некоторые профессора, как, например, Ф. Бентковский, преподававший историю в Варшавском университете, оказались скомпрометированными в глазах начальства⁴⁹.

Вредным фактором, воздействовавшим на молодых поляков, признавался также пример немецких студентов, в частности, создание ими буршеншафтов. Молодежь из трех частей бывшей Речи Посполитой общалась через границы, что способствовало обмену опытом. В мае 1820 г. агент отмечал, что варшавские студенты стремятся к академической свободе без границ, какой пользуются их зарубежные коллеги, и если они ее добьются, «это будет во много раз опаснее для общественного спокойствия». Он напоминал, что Варшавский университет существует всего два года, и «небольшие студенческие беспорядки, происходящие в настоящее время, это лишь фундамент для больших, которым они предадутся, если не постараться раньше это предотвратить»⁵⁰.

Стремление варшавской молодежи к «свободе без границ» выражалось не только в ношении особой одежды, устройстве патриотических мероприятий, шумном поведении и высказывании вольных мыслей. Студенты буянили в стенах университета, критиковали его начальство, срывали лекции, грубили профессорам, не подчинялись распоряжениям ректора, на вывешенные приказы плевали, мазали их калом и т. п. Они издевались над коллегами, подозреваемыми в шпионстве, задирали полицейских агентов, оскорбляли их, грозили избить и даже убить: недаром свои большие палки они называли «антижандармувками». В этой связи агент писал 12 января 1821 г.: «Никто больше не может иметь уверенности, что не будет подвергнут насилию или даже убит этими испорченными молодыми людьми»⁵¹.

Но особенно власти боялись организации молодежи. В университете запрещалось создавать кружки и общества, и потому сведения о собраниях студентов, составлении ими устава и именных списков, избрании руководства и т. и. интересовали не только академическое начальство, но и администрацию Королевства Польского. По указанию Государственного совета ректор учинил студентам допрос, пытаясь выяснить, кто из них состоит в тайном университетском обществе. Активных лидеров исключили из университета, выслали из Варшавы, некоторых арестовали. Полицейский комиссар опечатал помещение, где собирались члены общества, и весь его архив. В ответ студенты подали жалобу в суд. Большую реакцию вызвал также арест четырех студентов из Кракова, обвинявшихся в нападении на дом директора краковской полиции. Ректор и министр вероисповеданий и общественного просвещения С. К. Потоцкий пытались увещевать молодежь, объясняя им, что на фоне происходящего в зарубежных университетах создание обществ не может быть невинным. Был оглашен приказ о запрете обществ, возбранялось без разрешения собираться в общественных местах и частных помещениях, устраивать праздники, гулянья, собирать денежные средства. Пригрозив наказанием непослушным, Потоцкий призвал студентов не следовать заграничным моделям, быть примером добродетели и преданности монарху как основы существования и благополучия края. Но, по мнению шпика, красноречие министра и ректора не имело успеха. Молодежь роптала против запрета гулять большими компаниями, заявив, что поляки не привыкли находиться в одиночестве. Самыми беспокойными были студенты факультетов юриспруденции и администрации, они отказались подчиниться приказу, пока не будет доказана их виновность. Ректор также был недоволен указом и собирался добиваться его отмены. Полицейские агенты отмечали, что он слишком мягок со студентами, пытается заслужить их доверие. Впрочем, у них были и другие высокопоставленные защитники. Так, когда в театре полицейский комиссар арестовал студента, отказавшегося снять белую шапку – знак либерального мышления, вице-президент Варшавы М. Любовидзкий отпустил его по просьбе Ходкевича и Косажейского⁵².

Указ Государственного совета о запрете обществ не положил конец существованию организаций молодежи: за период с 1815 по 1830 г. в городах Королевства Польского, имевших высшие и средние учебные заведения (в Варшаве, Люблине, Калише, Кельце, Плоцке), их насчитывалось 27. Но запрет внес изменение в тактику студентов: они проводили собрания на частных квартирах под видом игры в карты, музицирования. Книга с белым орлом на обложке, содержавшая списки членов общества Варшавского университета, была сожжена. Молодежь стала более осторожной, постоянно опасаясь шпионов⁵³. Но все же властям удавалось следить за тайными организациями, в том числе студенческими. В полицейских донесениях отмечалось существование в 1817-1821 гг. ряда тайных обществ в Варшаве. Тайное Моральное общество выступало под лозунгами «Свобода – равенство – независимость», а также «Конституция» и «Республика». Вступавшие в Союз вольных лехитов (впоследствии Союз вольных братьев-поляков) делали заявление об отказе «от всякого различия состояний», которое царские следователи называли «совершенно демагогическим». Такими же они считали идеи тайного общества под руководством Людвика Пёнткевича, который говорил, что новому поколению «предназначено унять все нынешние правительства, присвоившие себе над народами много власти и тиранства». По мнению следствия, Пёнткевич основывался «на превратной теории о souverainete du people» и ненавидел все монархическое, стремился к «искоренению деспотизма», а «исполинские» цели организации определял как поддержку принципа либерализма и распространение, наряду с «ненавистью к тирании и фанатизму», идей «просвещения и равенства между людьми». В 1821 г. Людвик Пёнткевич и Виктор Гельтман были арестованы за публикацию 1000 экземпляров Конституции 3 мая, которые собирались раздать в народе. Власти усмотрели в этом неуважение к действующей Конституции Королевства Польского и были недалеки от истины: публикаторы хотели «возобновить в народной памяти» конституцию разделенной Польши, так как их организация ставила цель «объединения разорванных польских провинций». «Посредством издания Конституции 3 мая, – свидетельствовал Гельтман, – желали мы напомнить полякам, что они в 18-м столетии имели конституцию с такими основаниями, о каких в 19-м настаивают народы». Разъяснять полякам «политические понятия и преисполнить их духом любви к отечеству и свободе» должно было периодическое издание тайного общества «Декада польская». Призывая к «утверждению свободы, упрочению святой конституции», провозглашая лозунг «любви к отечеству и свободе», газета подчеркивала связь этих понятий: «Без свободы нет отчизны!» Руководители Общества имели в виду перспективу «объединенной и полностью независимой Польши», а путь к этому видели в «каком-либо объединении с заграничными обществами», с которыми пытались установить контакты, чтобы выяснить шансы сотрудничества в случае вооруженной борьбы за свободу и переустройство Польши. Общество Пёнткевича предусматривало также создание под своим негласным руководством различных союзов: в калишской гимназии был организован Союз кавалеров Нарцисса, в келецкой Горной школе возникло Братство польских буршей. Под влиянием Союза вольных братьев-поляков находился и Союз постоянства, назвавший своей целью «любовь к человечеству и свободе» и провозгласивший применение смертной казни к предателям. Сторонники радикальных мер были в главном кружке – Верховной капитуле из 8 членов. Так, Юзеф Козловский, в сердце которого жил «лишь один закон – Польская республика», высоко оценил поступок Карла Занда, устроив торжество в его честь. Он призывал овладеть приемами конспирации, а после раскрытия организации сумел уничтожить многие документы⁵⁴.

Козловский пришел в организацию Пёнткевича из тайного общества под руководством Адама Замойского. Оно состояло всего из 7 членов, но его первым лозунгом стала борьба за равенство всех народов. Затем целью было объявлено объединение всех польских земель в возрожденном независимом государстве. Позже члены организации решили, что «независимость Польши должна остаться лишь в сердце, а не станет предметом их действий». На заседаниях Общества говорилось «о либерализме, о тирании, о правах человека». Боясь предательства, Замойский объявил о роспуске организации. Сам он получил приказ выехать из столицы. Пёнткевича как австрийского подданного выслали из Королевства за публикацию Конституции 3 мая, Гельтмана направили рядовым в Литовский корпус. Были арестованы и давали показания следствию М. Мохнацкий, К. Брониковский и другие участники тайных обществ, которые по малочисленности следовало бы называть кружками⁵⁵.

Несколько более членов (19) насчитывала Панта-Коина (Союз друзей), возникшая в 1817 г. В отличие от других организаций, куда входили как студенты, так и представители иных общественных слоев, в Союзе друзей главную роль играли чиновники. Пятеро из них были арестованы за «недобросовестные» действия относительно правительства и «неприязненные чувства по отношению к установленному порядку, которые они питают в своих сердцах». Следственная комиссия, желавшая выяснить «истинный дух» организации, ее состав и связи внутри и вне страны, проследить ее происхождение и влиявшие на нее факторы, пришла к следующему выводу: «Это общество воодушевлено весьма революционными принципами и наладило связи с обществами, сформированными среди студентов; все эти союзы имеют более или менее одинаковую цель – потрясти нынешние правительства». В рапорте царю отмечалось, что все тайные общества одной природы и их должно воспринимать как поросли из одного корня, поэтому, «чтобы достичь какой-то степени ясности, абсолютно необходимо рассматривать их в совокупности»⁵⁶.

Такой подход был необходим, так как между тайными обществами существовали непосредственные связи. Нередко члены одного союза создавали его по образу и подобию организаций, находившихся в других местах Королевства Польского и за его пределами. Устав Братства польских буршей предусматривал возможность направлять эмиссаров для создания студенческих кружков в университетах на всех польских землях. В марте 1821 г. краковский студент К. Лисикевич писал другу, как он завидует «свободному дыханию» варшавских коллег, и в том же году молодежь в Кракове и Кельце подписала устав варшавского общества буршей. Делегаты краковских студентов собирались в Варшаву на общее собрание Братства, но были арестованы австрийской полицией вместе с варшавскими посланцами⁵⁷.

В деле раскрытия тайных организаций власти Королевства Польского поддерживали контакт с австрийскими властями, сообщая им, например, о существовании в Кракове общества, объявившего «смерть тиранам»⁵⁸. За территорией Российской империи следила местная администрация и полиция. Так, в 1823 г. виленский полицмейстер произвел многочисленные обыски и допросы по делу о тайных обществах в Литве и Белоруссии, существовавших в 1819 г. В то время Гельтман основал в Свислочи Моральное общество, подобное варшавскому. Там на собраниях говорили речи, «писанные в духе вольнодумства, свойственном прочим тайным обществам». Действовало также Общество «променистых» (лучистых), возглавленное Т. Заном. Под следствие в 1823 г. попали преподаватели свислочской гимназии и ее бывшие ученики, ставшие адвокатами, чиновниками и пр. Точно так же объектом наблюдения в Калишском воеводстве стали не только студенты, но и связанные с ними представители интеллигенции, помещики, чиновники. В доносе Ю. Олтажевского в 1827 г. говорилось о действовавшем в Калише в 1821-1822 гг. карбонарском обществе: оно преследовало цель «истребления монархов и свержения тронов» и представляло собой «гнездо тех безумцев, которые используют самые мерзкие способы, чтобы распалить себя и других». Олтажевский называл фамилии членов Общества, описывал его структуру и устав – деление на округа с войтом (старостой) во главе, уплата членских взносов, самообеспечение конями и оружием, обязанность вербовки новых членов, принесение клятвы на верность, сохранение тайны и слепое повиновение под угрозой смерти. Устав Общества особо предусматривал подготовку молодежи, и, возможно, не случайно в калишском лицее были беспорядки, на что власти ответили строгими мерами, в частности, против одного из преподавателей – Ясиньского, «замеченного в дурных принципах и подозреваемого в том, что благоприятствовал нарушениям со стороны молодежи». В 1822 г. в рапорте царю калишские деятели удостоились специального упоминания: предполагалось рассеять большое скопление «неблагонадежных» чиновников Калиша, «разбросав» их по другим губерниям⁵⁹.

Калишское тайное общество государственных служащих было названо в рапорте «Полонией». Так же именовалось сообщество польских студентов в прусских университетах. Еще в 1821 г. Новосильцев писал царю о «ненависти к законности, стремлении к свержению существующего порядка» как об общих чертах вроцлавской «Полонии» и немецких буршеншафтов «Боруссии» и «Аримании». Все они, по мнению Новосильцева, «генерально и универсально» используя идею суверенитета народа, преследовали внутренние национальные цели: в частности, члены «Полонии» во Вроцлаве хотели объединить всю территорию бывшей Речи Посполитой. Патриотический характер организации подтверждался и расследованием деятельности берлинской «Полонии»: она «занималась политическими предметами», ставила задачу «распространить национальный дух и поддерживать честь поляков за границей». От лозунга «сохранения национального чувства» организация переходила к более радикальным целям: «разорвать путы рабства и восстановить независимое отечество», «спешить отчизне на помощь». Члены «Полонии» узнавали друг друга по перстням с буквами «W» и «О» (означавшими лозунг «Вольность и Отчизна»), а затем патриотическим паролем стали имена Игнация Потоцкого, Гуго Коллонтая и Тадеуша Костюшко⁶⁰.

Поскольку постоянные связи с Королевством Польским имели молодые поляки, обучавшиеся как в австрийских, так и в прусских университетах, царская администрация считала необходимым сотрудничество в области политического сыска не только с Австрией, но и с Пруссией. В 1822 г. в Берлин были посланы документы, касавшиеся «происков» студентов прусских университетов, в которых могли быть замешаны и студенты из Королевства. Российская сторона обменивалась с прусской материалами об опасных тенденциях деятельности тайных обществ, о подозрительном характере ритуала, принятого их членами, и т. и. В том же 1822 г. королевский прокурор в Берлине получил мнение Варшавы об обществе, обозначенном литерами «П» и «К». Указывалось, что хотя нет прямых доказательств его политических намерений, но оно могло являться ветвью всемирного сообщества, имеющего целью свергнуть все существующие правительства. Отмечалось сходство устава «П» и «К» с уставом немецкого общества Minewallen, что могло дать след для выяснения, утвердилось ли «П» и «К» в Берлине или его отдельные члены связаны с кем-то, кто дает организации руководящие указания⁶¹.

Правительства держав, разделивших Польшу, прежде всего ощущали опасность патриотических тенденций тайных обществ. Их члены давали клятву «всецело посвятить себя родине», пели патриотические песни, отмечали памятные события национальной истории, читали литературу, отвечающую задаче «укрепления духа». «Воззвание польских буршей» апеллировало к высоким целям и гражданским чувствам во имя счастья человечества и отчизны. Польские бурши отвергали обвинения в политическом фанатизме как клевету деспотизма, который пользуется невежеством и боится просвещения. Подчеркивалось, что его усилия тщетны перед лицом «духа времени», и пример тому – Испания, ценой жертв ставшая свободной⁶².

В 1821 г. польские бурши пытались протестовать против арестов варшавских и краковских студентов. Это стало солидарной акцией польских буршеншафтов, объединенных в Лигу, избиравших общего маршалка, а также представителей для связи и принятия совместных решений. В активности молодежи Новосильцев увидел угрозу. Он отметил, что буршеншафты, или этерии, переродились в стремящиеся к изменению государственного строя тайные политические общества, чей катехизис становится обязательным для всех студентов, делает их фанатичными борцами за торжество своей партии; если не поставить преграду, подчеркивал Новосильцев, стихия захлестнет молодое поколение, распространится в массах и поглотит идеи, на которых зиждется современный порядок, вооружив тех, кто провозгласил борьбу против деспотизма и тирании⁶³.

Такой характер буршеншафтов вызывал у российских властей тревогу. Были проведены аресты, Новосильцев требовал суда над студентами, предлагая царю распространить на них действие закона о государственных преступлениях, а для этого самовластно внести соответствующие изменения в Конституцию Королевства Польского. Он считал «абсолютно необходимым» увеличить численность полиции в Варшаве и принять строгие меры⁶⁴. Основания для тревоги давали не столько открытые выступления молодежи, сколько обнаруженные при обысках и арестах документы – уставы организаций, воззвания, письма, стихи и песни. Членам обществ по уставу запрещалось держать у себя списки стихов и песен, исполнять их в присутствии непосвященных, но при организациях существовали песенники, составлявшиеся по инициативе рядовых членов и утвержденные руководителями, которые решали, когда и что петь. Характерным был найденный полицией у студента И. Хшановского песенник «Полонии», датированный 1820 годом. Он открывался цитатой из сочинения Ж.-Ж. Руссо «О польском правительстве»: «Поляки! Если уж не сумели вы помешать тому, что сожрали вас соседи, старайтесь по крайней мере, чтобы не смогли вас переварить»⁶⁵.

В соответствии с этим содержание песенника, включавшего 21 песню, было насквозь проникнуто духом патриотизма:

«Народ мой зовется Полония,

Горжусь своею страной,

Ношу одеяние польское

И меч окровавленный свой».

В песнях говорилось о «святой любви к дорогой отчизне», ради которой «не жаль жить в нужде, не жаль умереть», лишь бы помочь и поддержать ее.

«Когда вздохнет человек измученный?

Когда ты вернешься, святая свобода?

Когда тираны исчезнут гнусные

И сбросят рабские путы народы?»

– на эти вопросы в песне давался ответ: поскольку сила тиранов мешает человечеству пользоваться свободой, данной ему Богом, нагло попирает его права, нужно «очнуться», «встать на их защиту», всецело посвятить себя этому делу и «сбросить тиранов в пучины ада». Тогда

«Снова ясное солнце засветит,

Что преступленье монархов затмило,

Люди увидят: свободны их дети,

А их права обрели вновь силу.

Землю жестокие войны оставят —

Этот алчущий крови дракон,

Племя людское счастливым станет,

Счастлив, кто вольностью напоён».

Свобода являлась лейтмотивом песен, так же как напоминание о несчастьях родины, о ее былой славе:

«Среди отчизны, но без нее,

Дом Храбрых в руинах видит наш взор,

Когда захватнических оков

Поляка в Польше гнетет позор.

Мы славим стократно тех, кто готовы

Жизнь отдать, чтоб разбить оковы».

Авторы песен утверждали: «За отчизну и за братьев тот охотно все отдаст, кто однажды дал им руку»; «Нам братская любовь все воскресит, что уничтожила империя чужая». Провозглашая стократное «Ура!» тем, «кто готов умереть за свободу», они писали:

«Людям всем дана земля,

Им чуждо терпеть над собою господ,

Крикнем стократное „Ура!“

Тем, кто ярма ненавидит гнет,

Те же, кто рабски шею гнет,

Кто на защиту тиранов встает,

Рыцаря честное имя пятнает,

Пусть с позором навек погибает! […]

Тот, кто утратил честность духа,

Чужие приказы чье ловит ухо,

Кто пресмыкаться пред сильным готов,

Пусть погибает во веки веков!»

Так в песнях перекликались здравицы патриотам и проклятия предателям национального дела:

«Пусть никогда не умрут свобода, радость и искренняя дружба,

А тирания, печаль, измена пусть исчезнут навсегда!»

В песнях поляки обращались к судьбе:

«Раз так, судьба, тебе хочется,

За братьев и родину дай умереть!»

Но главной надеждой была помощь Бога. Все песенники включали молитву:

«Боже, Ты Польшу на много веков

Мощью и славою наделил

И вдруг возвысил ее рабов,

Ее же защиты своей лишил […]

Недавно забрал Ты у Польши свободу,

А крови и слез потекли у нас реки,

Как же ужасна судьба народов,

Которых свободы лишишь Ты навеки!»

Молитва завершалась страстной просьбой вернуть полякам свободное отечество:

«Боже, единого слова прощенья,

Чтоб воскресить нас из праха, довольно,

Если же вновь совершим прегрешенье,

Сделай нас прахом, но прахом вольным!»

Среди риторических обращений в поэтическом тексте часто повторялись призывы к Польше и полякам:

«Отчизна Пястов! Сбрось ярмо!

Прерви свой тяжкий сон!

Страданья кончатся, только вынь

Свой ржавый меч из ножон!

Твой долгий сон тиранам позволил

Рабами сделать детей твоих,

Вернись на землю грусти и боли,

Мечом оброни от смерти их! […]

Время пришло дать отпор нападенью —

Встань же из гроба, мать!

Род твой сам в роковом ослепленье

Готов подневольным стать […]

Встань из могилы! Увидев тебя,

Кровь на груди твоей,

Блудные дети придут в себя,

Ты только встань скорей!»

Молодежь просила Родину-мать зажечь в сердцах поляков «жажду мести». При этом вставал вопрос, кто именно из «тиранов», какое «завистливое племя», какая «чужая империя» является объектом мести. Ответ был недвусмысленным:

«Мать, встань из гроба!

На раны твои Пусть упадет наш взор,

Устланный Ляха костьми покажи

Нам сибирский простор!»⁶⁶

Неудивительно, что власти считали песенник «тяжелой уликой», наиболее важным вещественным доказательством, так как в песнях проявлялся «дух неприязни к существующему порядку». Характеризуя найденный у Хшановского песенник, следственные органы отмечали, что несколько песен пропитаны именно таким духом, «способным возбудить неприязнь к существующему политическому порядку». Особое внимание они обратили также на две песни из другого сборника – «К свободе» и «К братьям-буршам». Новосильцев же в письме царю утверждал, что песенник должен стать «принципиальным объектом» на суде над студентами, так как «большинство песен не только направлены на возбуждение бунта, но даже (страшно подумать) вооружают руку убийцы против законной власти». Он называл песенник «поджигателем», «материальным доказательством самых преступных намерений», и эти намерения не тайные, а приняли характер действий; враждебность намерений в отношении существующего порядка дополняется попытками пропагандировать ненависть против правительства, что является первой ступенью к исполнению их замыслов. Властям хотелось найти авторов песен, написанных в «беспокойном духе» и способных «развращать и озлоблять души молодежи». Это относилось и к ряду статей устава буршей, так как они «были ознаменованы духом излишней вольности в политических суждениях или желанием подстрекательства против начальства края» и, «казалось, наводили на мысль о какой-то скрытой в них политической цели»⁶⁷.

Не менее «крамольными» были и тексты изъятых стихов. Там также звучал призыв к полякам, не желающим влачить оковы:

«Те, кто хотят стать Отчизны сынами,

Знают, каким быть для этого надо:

Подлыми не заниматься делами

И ей служить, не желая награды».

Нужно поддерживать родину, находящуюся в угнетении, и противостоять тиранам, желающим превратить ее в руины, утверждал автор стихотворения. Он заверял, что того, «кто проливает кровь за свободу, поддержит братская рука». «Пусть Родина найдет в нас верных стражей», – писал он, перечисляя всех ее защитников: как родившихся «на брегах Вислы», так и ведущих свой род из Познани или из Литвы с Русью (то есть из западных губерний России). Обращаясь к залитой кровью предков Отчизне, поэт подчеркивал: «она на то нас родила, чтоб мы, став вольными людьми, восстановили справедливость, свободу Родине вернув».

«Защита Отчизны рукою смелой

Да будет нашим почетным делом!»

– таков был лозунг буршей. Они вспоминали о подаренных матерью-Родиной героях прошлого – Костюшко и Понятовском, показавших молодежи пример защиты отечества:

«Мы кровь отдадим за Отчизны целость,

А Родина даст нам стойкость и смелость […]

За справедливость и вольность мы бьемся

И в верности вечной Отчизне клянемся!»

Бурши предвидели, что в будущем, даже расставшись, они будут жить в одной стране, что их борьба приведет к победе:

«В согласии с Господа истинной мудростью,

Врага уничтожим силой и мужеством»⁶⁸.

Все эти мысли находили выражение и в частной переписке членов тайных союзов. Дзиковский в письме из Глатца от 24 мая 1821 г. подчеркивал, что «время начатого дела на исходе; […] близится момент, когда мы увидимся и, подтвердив нашу братскую дружбу, свяжемся неразрывно, так что связующий нас узел можно будет не развязать, а разве что разрубить»⁶⁹. Особый интерес должна была вызвать у полиции переписка двух активных деятелей Панта-Коины – Людвика Мауерсбергера и Людвика Келлера. Мауерсбергер писал о главных врагах свободы общества – правительстве и церкви, являющейся его опорой; священники и их мораль препятствуют человеку развивать собственные силы, призывая его к смирению, отнимают даже мечту о свободе, приучают к ярму зависимости, предрассудкам, гражданскому рабству: «на слабости, бессилии и вульгарных предрассудках основаны законы, которые сковывают силу и могущество людей». Апеллируя к принципу единого Бога как господина, создавшего человека, империи и церковь объявляют последнего объектом Божьей воли, лишая собственной воли и человеческих прав; в результате вместо того, чтобы объединиться с товарищами по рабству и вместе освободиться от тирании, люди подчиняются и тем самым своими руками укрепляют деспотизм. Ссылаясь на историю европейских стран, Мауерсбергер указывал, что века религиозных споров, фанатизма, влияния церкви на политику всегда были временем жестокости, подлости, насилия, унизительного рабства для человечества. Для Польши он делал исключение, считая, что там удалось ограничить жестокость религиозного фанатизма. Но польских священников он обвинял в том, что они превосходят других в искусстве уничтожать в человеке даже следы человеческих качеств, а между тем принизить и разрушить человечность значит разрушить саму нацию. Мауерсбергер напоминал о «двойном ярме» польских крестьян: «подданные господина, они в то же время были рабами церкви». По его мнению, положение изменилось, когда народы начали борьбу, «расшатывая троны и алтари»: французские просветители разъяснили человеку его предназначение, французская революция разбудила его от летаргии, были разбиты оковы рабства, навсегда ниспровергнуты деспотизм и неразлучное с ним могущество интриганского духовенства. Мауерсбергер излагал также свой взгляд на социальные проблемы, утверждая, что «различия между людьми не существует, они рождаются свободными, с равными правами; каждый человек, который ест хлеб, должен сам его заработать». Он не считал факт высокого происхождения основанием для господства кичливых бездельников над достойными работящими людьми, труд которых используется для удовлетворения жадности и стремления к роскоши. «Каждый, кто не зарабатывает свой хлеб, а ест, – писал он, – тот разбойник и вор […]. Каждый, кто не занят обеспечением своих собственных потребностей, а между тем живет и кормится, тот паразит […]. Есть должен только тот, кто зарабатывает себе на пропитание»⁷⁰.

Несомненно, эти социальные максимы не могли не заинтересовать следствие. Но не меньшее внимание оно уделяло политическим акцентам, содержавшимся в письме Келлера. Там говорилось, что цель тайного общества – подготовить законы и планы тех перемен, продиктованных духом времени, которые помогут осуществить идею возрождения народов; осуществить ее смогут лишь благородные души, достойные этой цели, а потому нужно самосовершенствоваться, чтобы стать «хорошими гражданами и достойными сынами Отечества». «Цель нашего союза, – писал Келлер, – помочь нашей Родине сбросить железа, в которые она закована, укрепить наш дух и, воздействуя на других, возбудить или, более того, разбудить в них этот дух любви к Отчизне, которую нельзя никогда задушить в польском сердце». Однако, по мнению автора, эта цель должна быть скрыта до определенного момента. Он отмечал, что люди стали лучше ощущать свое достоинство, народы поднялись и последовали к единой цели, как бы опережая поляков в осуществлении их намерений, но их выступление было неудачным. Келлер предлагал усвоить этот урок, показывающий, «что осторожность и глубочайшие размышления должны сопровождать каждый наш шаг». Он писал о страданиях Польши и политике их угнетателей: «Уже давно польский гений находится под рабским ярмом, к которому его голова не привыкла и которое не становится менее жестким и более сносным для последних поколений […]. У нас все отняли; презренные запретили даже наше имя». Келлер считал, что захватчиками движет зависть к славному прошлому Польши и жадность к ее богатствам: «Они разорвали эту землю, из которой не переставали извлекать гнусную выгоду […] и которая возбуждает их алчность, потому что они хотят всего целиком; для них нет ничего святого, они используют все средства, заставляя собственных детей Польши служить ее гибели». Кёллер признавал, что падению Польши предшествовали печальные обстоятельства: пришли в небрежение науки, были забыты времена, когда Польша «подавала пример другим народам, равно блистая как в военных делах, так и в просвещении и, являясь очагом гуманитарных знаний, несла свет в Европу». Автор осуждал преступное равнодушие, приведшее страну к падению. Рисуя печальное состояние некогда цветущей родины, он сравнивал поляков с растениями-паразитами, которые тянут соки из других растений и умирают вместе с ними. Кёллер подчеркивал, что настало время пробудиться от сна и сбросить оковы: «У нас отняли нашу любимую Родину, но не отняли наши сердца, там мы сохраняем этот священный росток любви к Отчизне, и мы посадим его на нашей освобожденной земле»⁷¹.

Анализируя подобные документы, власти Королевства Польского приходили к выводу о наличии опасных политических тенденций в среде молодежи. Царю было доложено, что республиканизм находит у нее поддержку. Из Пруссии также сообщали о распространении антимонархических идей, подчеркивая, что это более опасно, чем открытое сопротивление, так как «монархические государства могут сохраниться только благодаря монархическим принципам», а «тактика врагов монархии состоит в нечувствительном разрушении монархических элементов и замене их республиканскими или конституционными». Новосильцев писал царю в марте 1822 г.: «Не надо думать, что мы здесь защищены от попыток европейских революционеров во всех странах подстрекать к беспорядкам и мятежам». Сенатор не утверждал, что опасность полностью созрела, но имел доказательства, что в Королевстве идет обработка умов среди всех классов общества. Об этом, по его мнению, свидетельствовала связь польских тайных союзов с идеологией карбонариев. Так, в программе «Полонии» он видел «чистой воды карбонаризм»⁷².

Варшавская молодежь действительно имела связи с карбонарским движением. В 1820 г. следствие выяснило, что Г. А. Вежбовский находился в переписке с итальянцами, и один из них приезжал в Варшаву под чужим именем, При обыске была обнаружена черная лента с буквой «Н», что означало «Homo». Из этого делалось заключение, что у карбонариев так обозначалась степень «человека совершенного». Молодые поляки обсуждали события, происходившие в Неаполе и других городах Италии, пример борьбы итальянских революционеров находил отражение в документах членов тайных обществ. Большой резонанс имело также греческое восстание 1821 г.: молодежь пыталась пробраться в ряды повстанцев, чтобы сражаться за свободу. Найденное в бумагах студента Домициана Мошиньского стихотворение, подписанное его инициалами, выдавало его симпатии к карбонаризму, к тем, кто боролся против тирании:

«Выпьем, когда нам выдастся время,

За карбонариев вольное племя!

Виват тому, кто свободный сам,

Хочет добиться свободы рабам!

Угольщик честный – словно брат милый,

Ваша борьба тиранов сломила,

Верим, что с ними справиться сможет

Всюду и в корне их всех уничтожит!»

К стихам была сделана также стихотворная приписка, говорившая о том, что храбрые поляки вооружатся и помогут итальянцам, французам, англичанам и немцам сокрушить оковы:

«Уж человечество долго страдало,

Время пришло, чтоб свобода настала,

Призыв карбонарский к народам и странам:

„Конец тирании, смерть тиранам!“»⁷³

По предположению следствия, Мошиньский принадлежал к обществу «Полония», а там студенты пели «Песню карбонариев» и давали клятву на черепе, подписываясь кровью. Вопрос о «Полонии» обсуждала комиссия, включавшая министров и других влиятельных чиновников; некоторые из них видели в уставе Общества простое подражание немецким буршеншафтам и не замечали отличия от студенческих обществ, существовавших в Королевстве Польском в предыдущие годы. Но те общества не были тайными и утверждались начальством, так как не имели политических целей, не искали связей с другими университетами и не стремились заложить там подобные организации. Следственные органы заботило именно это новое качество студенческих обществ – тенденция к свободе без границ, то есть к объединению со всеми университетами на землях бывшей Речи Посполитой, «имеющему цель сформировать силу, способную противостоять агентам правительства, уполномоченным поддерживать порядок, и рассчитанную на подготовку умов для совершения всеобщего потрясения в государстве». Отмечалось, что Лига студенческих союзов ставит именно такую цель – «свергнуть власть монархии и заменить ее верховной властью народа в лице его представителей», «объединить все части разделенной Польши и создать единое независимое государство», а для этого употребить все возможные средства, не останавливаясь ни перед каким кризисным потрясением, «даже таким, одна мысль о котором бросает в дрожь». На подобные мысли наводили власть и показания Л. Драминьского: там сообщалось о варшавском студенте Ковальском, который будто бы считал всех генералов Королевства Польского заслуживающими расстрела; говорилось также о намерении поляков вместе с немцами осуществить свои революционные планы в течение 1822 г., при этом Ковальский ссылался на известного Карла Занда, «нашего товарища»⁷⁴.

О наличии у молодых членов тайных союзов «мятежного духа», «противного в корне подданству и любви к государю и отечеству», свидетельствовало и признание на допросе одного из польских буршей Ю. Крачковского. Он сообщил, что собравшиеся в 1823 г. в день Святого Михаила патриоты стали вспоминать русскую историю: говорили о том, что в ней было «рабским и недостойным либерального человека», в том числе об убитом Петре III, о продолжающемся рабстве крестьян, о резне, устроенной после взятия варшавского предместья Праги войсками Суворова во время разделов Польши. Воспоминания о разделах и жестокости русской армии, заявил Крачковский, «моментально вдохнуло в нас ненависть против [русского. – С. Ф.] народа и той, кто тогда царствовал в России, […] ныне же царствующий монарх из той самой линии». Поэтому участники празднования дня Святого Михаила, написав на бумаге букву «А», стали сочинять стихи: «Дали бы боги, чтобы за обиды, причиненные польскому народу твоими предками, мы могли когда-нибудь отомстить». Бумажку порвали и сожгли, но ненависть и желание мести продолжали жить⁷⁵.

Подобные настроения молодежи не могли не тревожить власть, тем не менее, в буршеншафтах она видела не самую главную опасность: эти студенческие союзы тяготели к карбонариям по революционным методам, но ставили ограниченные, сугубо национальные задачи, правда, при этом понятию «национальности» придавали широкое значение и толковали его различно. Новосильцев подозревал, что за Лигой стоят иные, невидимые руководители, которые имеют более далеко идущие планы. В этом его убеждал факт раскрытия тайного общества, названного им Обществом государственных служащих и определенного как находящееся под влиянием иллюминизма. По мнению Новосильцева, иллюминаты тяготели к европейской демагогии, стремились создать во всех частях мира и среди людей всех состояний единый дух, единые политические принципы, единые идеи о социальном порядке, который принесет человечеству наибольшее благополучие; путь к этому – почти синхронное проведение всеобщих революций, которые смогут моделировать себя по образу и подобию друг друга, «пока не дойдет до зрелости то дело, которое они проводят с такой страстью и столь систематически». Чтобы приблизить этот момент, считал Новосильцев, иллюминаты используют все средства, и главное средство – занять как можно больше важных позиций в разных отраслях администрации Королевства Польского. Если тактика буршеншафтов – добиться силой всего сразу, то иллюминаты действуют медленно, исподтишка, и, как отмечал Новосильцев, члены раскрытого Общества государственных служащих, возможно, даже не знают, что являются частью иллюминатской сети, что «имеют общее дело с демагогами всех стран, поддерживают связь и действуют в согласии с ними». Он подчеркивал, что тактика иллюминатов в Королевстве дала плоды: «в их руках вся судебная система за малым исключением»; большинство в Правительственной комиссии вероисповеданий и общественного просвещения, не говоря уже о профессорах университетов и лицеев, – иллюминаты; от них не свободна ни одна сфера государственного аппарата, не исключая «духовную власть». «Если в эпоху зарождения иллюминизма он был признан опасным, насколько же увеличилась опасность теперь, когда внушаемый ими дух проник во все ветви управления и еще сильнее заразил сферу общественного просвещения?» – такой, отнюдь не риторический, вопрос занимал Новосильцева и иже с ним⁷⁶.

Результаты влияния иллюминизма на учащуюся молодежь их особенно волновали, однако не меньшее беспокойство вызывал судебный аппарат. Когда в 1821 г. велось следствие по делу тайных обществ, отмечалось, что теми, кто предстал перед судом, управляли невидимые руководители, стремившиеся свергнуть существующий порядок; но из таких же «Вольтеров» сформировано большинство судов, их дух и настроения не дают гарантии осуждения арестованных, результатом чего может быть лишь компрометация правительства; поэтому лучше будет, если царь отменит приговор либо создаст смешанную судебную коллегию из судей Империи и Королевства. Летом 1821 г. царю сообщали, что существующая среди чиновников судебного ведомства партия еще усилилась за счет видного члена той части масонского братства, которая формирует оппозицию в масонской ложе; влияние этой партии в судах так велико, что «находящиеся в оппозиции масоны и их друзья постоянно проводят свои проекты»¹¹.

Вопрос о масонах вставал потому, что иллюминатов считали специфической модификацией франкмасонов, «которые превращают дела братства в серьезное занятие и которые умело им пользуются таким образом, что их братство становится политическим инструментом». Еще в 1819 г. правительство было сильно озабочено переменами, происходившими в Объединении польских масонских лож: с 1810 г. стал разрабатываться проект нового устава вместо того, который был принят польским масонством еще под эгидой Екатерины II, Станислава Августа Понятовского и русского посла в Речи Посполитой О. М. Штакельберга. Старый устав определял моральные и благотворительные цели организации, новый же основывался на системе И. А. Фесслера, соратника революционера И. Мартиновича. Власти видели в этом влияние прусских интриг, стремление к ассимиляции польского масонства берлинским, к превращению его в политически вредную организацию. Они рассчитывали на сторонников старого устава во главе с генералом Рожнецким, но очень опасались активности реформаторов Плятера, Эльснера, Осиньского, Домбровского, Дембека, Глущиньского, Вилькошевского, Курчиньского и др.

Особенное раздражение вызывали Ю. Эльснер и П. Глущиньский; последний являлся членом Правительственной комиссии вероисповеданий и общественного просвещения, которая не могла быть занесена в список «неблагонадежных» организаций, тем не менее подчеркивалась необходимость строгого полицейского надзора за ее сотрудниками. Старались оттянуть проведение заседания масонов с обсуждением проекта нового устава. Делались попытки добиться согласия в их среде и выработать принципы усовершенствования устава, но в числе этих принципов оказалась «крамольная» «доктрина суверенитета народа и даже более того – суверенитета представителей народа над всеми властями и над самим народом»⁷⁸.

Летом 1821 г. проект нового устава и объяснения к нему обнаружили у одного из варшавских типографов, напечатать и распространить их помог П. Глущиньский. Часть масонов выступила против нового устава, что было отражено в протоколе. Как отмечалось в рапорте царю, из протокола явствовало, что масонские ложи «выродились в настоящий политический клуб, подобный тем, какие во Франции подготовили революцию, а когда она вспыхнула, руководили ею. Это подлинная пропаганда, при которой способом вроде взаимообучения стараются распространить в стране, сделать всеобщими идеи суверенитета народа, разделения властей, права представительства etc.». Новосильцев убеждал императора, что «нет ничего более опасного, чем подобные общества, для коих масонство лишь служит маской». По согласованию с ним наместник Зайончек издал приказ о временной приостановке деятельности масонских лож в Королевстве, а позже это подтвердил императорский указ. Правда, полной уверенности в том, что запрет будет эффективным, не было, так как оставалась вероятность тайных действий масонов, но Новосильцев указывал на трудность проведения таких действий под наблюдением полиции, а с другой стороны, на опасность быстрого распространения революционных идей при отсутствии всяких препон для работы лож, особенно учитывая большое число их членов: «Предположим, что правительство ничего не сделало бы для упразднения нового устава и сопроводительного протокола, тогда 4400 человек сразу получат урок на тему, что такое деспотизм, как должна быть разделена власть, что народ является ее сувереном и законодателем, что он осуществляет суверенитет через своих представителей и т. д.». Обо всем этом, подчеркивал Новосильцев, такая масса людей могла бы узнать лишь при помощи масонских лож, если бы их не закрыли. Он видел подтверждение своей правоты, в частности, в циркуляре, который разослали на места видные масоны из руководства, поддерживавшие правительство, – Ф. К. Коссецкий, К. Гоффман, С. Грабовский и другие. Часть масонов не только одобряла действия администрации, но и «помогала» ей посредством доносов. Были произведены обыски, опечатаны денежные фонды и архивы лож, создана комиссия для их исследования: нужно было убедиться, что «под предлогом франкмасонства в ложах не скрываются тайные объединения, ставящие революционные цели». «Я так настаивал на запрете в крае масонства, переродившегося в иллюминизм, – писал царю Новосильцев в 1822 г., – […] и теперь я работаю над тем, чтобы стереть все его следы […] и я использую всё […], чтобы раскрыть все существующие в стране под каким бы то ни было видом тайные общества»⁷⁹.

В конце 1821 г. были запрещены все тайные общества или объединения политического характера. Циркуляр Военной комиссии Королевства Польского требовал от всех служащих военного ведомства письменного заявления о неучастии в таких организациях как в настоящем, так и на будущее. Но Новосильцев сомневался в эффективности такого приказа, могущего к тому же вызвать недовольство, и предлагал заменить его текстом присяги – обязательством сообщать о причастности своей или других лиц к тайным обществам, если только это не масонское общество, известное ранее, считая с 26 июня 1815 г., то есть с даты создания Королевства Польского. Он считал, что о членах тайных обществ можно узнать из масонских документов, и требовал, чтобы все средства и архивы лож были отобраны, иначе нельзя будет считать масонство в Польше уничтоженным, так как поверенные лож, уполномоченные в качестве держателей имущества, «остаются еще по сему предмету в сношении с бывшими их членами и могут даже находить в сем обстоятельстве способ поддерживать и еще распространять тайную масонскую связь, которую правительство хотело совершенно уничтожить»⁸⁰.

Власти искали связи масонов, как зарубежные (например, с Францией), так и внутренние, и видели такую опосредованную связь с тайным обществом Пёнткевича. Члены организации Замойского также заявляли, будто считали ее целью подготовку к масонству Да и в самой канцелярии Новосильцева сложилось убеждение, что и «Полония», и Панта-Коина являются «подготовительной ступенью к великим рапсодиям» масонской доктрины «о суверенитете народа, осуществляемом его представителями насколько возможно генерально и универсально». Доносчики сообщали о связи студентов – членов тайных обществ с деятелями масонства в Варшаве, провинции и за пределами Королевства Польского. Так, речь шла о временном поверенном в Познани Яне Мейере, имевшем высокую степень в масонском Обществе розенкранцев, которое выступало под лозунгами «Долой алтари!», «Долой священнослужителей!», «Долой земных царей!». Поэтому в полицейских донесениях он фигурировал как человек, «опасный для жизни монархов». Особое внимание полиция уделяла П. Глущиньскому, которого именовали «ревностным распространителем масонства во вредном оного устройстве», так как он использовал свою должность генерального секретаря Правительственной комиссии вероисповеданий и общественного просвещения, чтобы «пропагандировать в Королевстве Польском под маской франкмасонства систему демагогии». За это он был уволен и послан по делам Правительственной комиссии финансов в Петербург. В 1823 г. из канцелярии Новосильцева писали графу Милорадовичу, что «по справедливому подозрению правительства общество масонское в Королевстве Польском было уничтожено», но что Глущиньский, «вероятно, остается в контакте со скрытыми масонами, ибо и само нынешнее его назначение кажется быть последствием масонских происков», а возможно, он имеет вредные сношения также с бывшими членами масонских лож Петербурга⁸¹.

Репрессиям подверглась группа чиновников в Калише и, в первую очередь, чиновник финансового ведомства М. Добжицкий. Власти считали Калиш резиденцией Национального масонства – тайного общества, распространившегося среди всех классов Королевства Польского, чьей целью было «объединить собственными силами в одно политическое тело все разбросанные части старой Польши и подчинить ее режиму, подобному режиму испанской конституции». Впрочем, национально-патриотический характер у польского масонства был всегда, о чем свидетельствовали символика и сами названия многих лож – «Казимеж Великий», «Ложа трех гетманов», «Соединенные братья-поляки», «Возвращенный белый орел», «Отвоеванная свобода», «Восходящее солнце», «Счастливое освобождение» и др. Однако польский патриотизм масонов не возбуждал у правительства серьезных опасений, пока не получил политической интерпретации и пока не стала столь распространенной деятельность тайных организаций. Характерно, что именно в эти годы в поле зрения полиции попало Патриотическое общество, которое в рапорте царю определялось как «тайное общество нового вида». Сообщалось, что оно «целиком тяготеет к карбонаризму» и его цель – «разрушить действующий в Королевстве порядок». О существовании Патриотического общества донес его член – отставной офицер Ю. Нагурский, специально приехавший из Калиша в Варшаву; по распоряжению великого князя Константина его допрашивала созванная Новосильцевым комиссия – генералы Кривцов, Гауке, Раутенштраух и генеральный прокурор Подоский, а протокол допроса был отправлен императору. Новосильцев подчеркивал серьезный характер содержавшихся в доносе фактов: тайное общество делилось на десятки, поэтому «было ясно, что обычным путем можно раскрыть лишь членов данной секции и после этого потерять нить». Чтобы узнать «невидимых руководителей» организации, предполагалось «использовать некоторые окольные пути». В Варшаву вызвали главу Калишского воеводства для консультации и согласования действий по выявлению «первоисточника, давшего начало тайному обществу»⁸².

В свете постоянных подозрений властей в отношении «калишского гнезда» оппозиции обращает на себя внимание тот факт, что донос пришел из Калиша; другой важный момент – что доносчиком был офицер. Значительно позже, в июне 1826 г., давал показания Кароль Гоффман, заявивший, что, будучи членом масонской ложи, он не слышал ни о каких тайных обществах, но в 1819 или 1820 г. «некая особа, уже известная правительственной власти», сообщила ему, как бы советуясь, «будто существует второе франкмасонство, называющееся Патриотическим, что оно состоит почти из одних военных, которые желали бы и нас видеть в своем обществе». Однако, утверждал Гоффман, согласие не было достигнуто, так как закон масонского братства запрещал его членам вступать в другие тайные организации⁸³.

Речь шла, действительно, о другом, патриотическом, франкмасонстве. Его создателем был Валериан Лукасиньский. Он стал масоном, еще будучи офицером на службе Наполеону, после 1814 г. вступил в армию Королевства Польского и установил контакт с видными варшавскими масонами из ложи «Великий Восток». В этой среде возникло убеждение, что масонство «для поляков не так интересно, как могло бы быть, если бы в нем было что-то национальное», и Лукасиньский вместе с группой других патриотов в 1819 г. составил план создания Национального масонства, цель которого первоначально формулировалась следующим образом: «стараться о сохранении национальности и славы поляков, живущих или умерших, которые своими делами или пером внесли вклад в прославление своей родины». Такое напутствие давали вступающим в ложу Национального масонства, «освященную огнем любви к отечеству и гражданских добродетелей». При приеме им задавали вопрос: «Видишь грустное состояние родины и необходимость жертв? Какие жертвы ты принес? Теперь видишь, что был равнодушен, но есть еще время». Присяга требовала от члена Национального масонства «безграничного послушания», сохранения тайны. Обязанностью «учеников» – членов первой (низшей) ступени было проявлять «стойкость», поддерживать товарищей и «распространять славу нации и заслуженных в народе лиц», популяризируя их произведения. Масоны, посвященные в более высокие степени, должны были подавать пример молодежи, в их цели входило «вести родину к былому величию». Руководители Национального масонства старались создать ложи во всех воеводских городах Королевства Польского, а также в Познани, Кракове и в целом на всей территории бывшей Речи Посполитой. Многие из этих филиалов оставались действующими и после того, как в 1820 г. Лукасиньский официально распустил Национальное масонство в соответствии с указом правительства Королевства. Познанская ложа была преобразована в Общество косинёров, позже переведенное в Королевство Польское. Его руководители Я. Н. Уминьский и Ю. Моравский переделали устав, освободив его от масонских форм, ликвидировав деление на степени. Весной 1821 г. Лукасиньский, Т. Моравский, Уминьский, Козаковский, Шрёдер, Циховский, Прондзиньский, Александер Оборский, Кициньский, Иордан, Собаньский и другие встретились, чтобы договориться об условиях и целях нового объединения. Они принесли присягу, избрали Временный центральный комитет для выработки устава и проведения выборов. Председателем комитета стал К. Вежболович, а его членами – Лукасиньский, Козаковский, Прондзиньский, Шрёдер, Кициньский, Моравский, Собаньский. Так Национальное масонство возродилось в 1821 г. под именем Патриотического общества, в котором не только были отброшены масонские ритуалы, но поменялся сам характер организации – она стала политической⁸⁴.

Позже на следствии Лукасиньский отрицал этот факт, но в действительности члены Патриотического общества ставили политические цели, хотя каждый понимал их по-своему: например, К. Масловский хотел всего лишь ревизии старого масонства, Т. Скробецкий мечтал о возрождении польской армии, какой она была в годы Княжества Варшавского, А. Шнайдер стремился к установлению республики в Польше, Я. Шрёдер – к объединению ее ненасильственным, «моральным» путем. Последнее было предметом живого обсуждения: главным считали «сохранение польской нации», то есть «чтобы поляки не переставали быть поляками, под каким бы скипетром они ни оказались». «Поскольку другие народы стараются получить подходящую им конституцию, а мы не хотим плестись в хвосте, наша цель – освобождение от ярма нынешнего правительства и создание правительства Польской республики, а при этом сохранение национальности и спасение несчастных офицеров», – заявлял Лукасиньский, весьма критично относившийся к палочной системе, установленной великим князем в армии Королевства Польского. Что же касается конституции Королевства, то он оценивал ее гораздо выше, чем «старую мебель» – Конституцию 3 мая 1791 г., которую поминали члены Общества. Иное дело, что Лукасиньский видел постоянное нарушение конституции; впоследствии он писал, что она «была спрятана и заперта в архивах, так как являлась либеральной, тирания же в особе великого князя Константина была ходячей и действующей». Поэтому, считал он, задачей было воскресить родину, присоединив к Королевству остальные польские земли и дав ей подлинно конституционное национальное правительство. Позже, в воспоминаниях, он разъяснял свой план «при помощи Общества произвести изменения в правительстве и успокоить всю страну»: из Сената и Посольской избы выбрать троих, кто мог бы представить императору положение в Королевстве Польском и просить сменить систему управления и персонал⁸⁵.

Лукасиньский был реалистом и не выдвигал определенных сроков осуществления этой задачи, но ее формулировка не вызывала сомнений: если когда-нибудь в какой-то части Польши возникнет вопрос «Под каким правительством и законом хотите быть?» – нужно ответить: «Под национальным правительством, нераздельным и законным». «Воскрешение отчизны и ее независимость» объявлялись целью Общества в тексте присяги, которую приносили его члены. Они обещали хранить тайну и послушание, не щадить жизни для дела Польши; изменникам и всем противникам национального дела грозили смерть и позор в глазах потомства. Чтобы поддержать в членах Общества стойкость и высокий полет мысли, обращались к теням великих поляков – Жулкевского, Чарнецкого, Понятовского, Костюшко. И не случайно бюст Костюшко пришел на смену бюсту Александра I, установленному в масонские времена в ложе первой ступени⁸⁶.

В соответствии с целью объединения всех польских земель руководство Патриотического общества разработало его структуру. Отделения Общества должны были действовать в пяти провинциях с центрами в Варшаве, Вильно, Познани, Кракове, Львове; шестой провинцией являлась Волынь. Провинции делились на округа, а те, в свою очередь, на гмины, каждая из которых объединяла не более 10 человек. Отдельную, седьмую, структурную часть Общества составляла армия, а ее руководителем был Лукасиньский. Оставалось решить, каким путем может произойти объединение Польши. В этом вопросе было немало скептиков. Так, генерал А. Косиньский, одобрявший благородные цели Общества, считал, однако, учитывая прежний опыт, что «все это кончится ничем». «Объединение нашими собственными силами без помощи одной из трех держав [разделивших Польшу. – С. Ф.], – рассуждал он, – невозможно, но какая из них может быть нам полезной? Австрия и Пруссия – враги польского имени, Россия уже что-то для нас сделала, так ее и нужно держаться». «Мы должны забыть нанесенные нам обиды, – считал Косиньский. – Не следует даже обращать внимания на то, что творится в Королевстве сегодня и является причиной нареканий. Время все это сгладит, а выгоды для всех нас, какие принесло присоединение Польши, сумеют вознаградить эти временные страдания». В этой связи некоторые предлагали «обеспечить независимость», провозгласив королем великого князя Константина, «которого считали за поляка из-за его женитьбы, длительного пребывания среди нас и командования армией» Королевства. Однако В. Лукасиньский и К. Махницкий видели и другие варианты: соглашаясь, что объединение Польши возможно лишь с помощью одной из трех разделивших ее держав, они брали в расчет Россию, но считали, что если бы она увязла в «неудачной войне», поляки могли бы взяться за оружие при поддержке другой державы. В беседах членов Общества обсуждалось и такое фантастическое предложение: обратиться с петициями к монархам на польских землях, прося их согласия на объединение Польши, «чтобы они ему не препятствовали, а даже благоволили бы это осуществить». Называлось и прямо противоположное «крайнее» средство – «манифест всего народа, его восстание, когда представится случай», но при этом отмечалось, что помещики бедны, а народ «в массе мало способен на восстание», поэтому единственной надеждой оставалась армия, и отсюда вытекала задача «прививать военным национальный дух, распространять его и поддерживать». Отсюда исходило и стремление Лукасиньского поставить во главе Общества не председателя Комитета, а Начальника – военного высокого ранга, который должен был стать и Начальником революции⁸⁷.

Имя известного генерала помогло бы привлечь в Общество (насчитывавшее, по разным данным, от 128 до 239 человек) новых членов, стало бы важным элементом имиджа, создаваемого организации. Так, Нагурский, давая позднее показания следствию, рассказывал, что ему говорили о «наилучшем» состоянии дел в Обществе, о его многочисленных сторонниках в Варшаве, особенно среди военных, о принадлежности к организации «первейших и знатнейших особ», а также о том, что «в Литве в находящемся там войске царит такой же дух, как и здесь». Утверждали даже, что императорская гвардия, расквартированная в Литве, якобы «была уже готова поднять знамя бунта», но препятствием этому стало пребывание там императора. Сообщалось также, что стоящий в Калише 1-й полк конных стрелков, офицеры которого принадлежали к Обществу, «готов к восстанию» и его возглавит генерал Уминьский. Рассказывали о многих помещиках, «готовых ради одного с нами дела пожертвовать своим имуществом и в случае необходимости даже сами его уничтожат». На вопрос Нагурского о способах и средствах, которыми Общество предполагает достичь цели, ему ответили, что «средства защиты отечества […] заключаются в восстании народных масс и армии, как польской, так и русской, в которой уже единый дух царит, и даже за границей народы также тоскуют о свободе», а следовательно, «общее восстание уже близко», и «в момент восстания все поднимутся по призыву союза». Такого же мнения придерживался А. Плихта, говоривший К. Огиньскому о грядущей всеобщей революции. По его словам, проблема оружия и необходимых для борьбы денежных средств разрешалась просто: расчет был на польскую армию Королевства, в каждом полку которой служили офицеры – члены Патриотического общества, и на польскую милицию в Княжестве Познанском. Правда, следовало учитывать, что познанский ландвер, состоявший из поляков – военных и помещиков, «наверняка соединился бы с польской армией», но лишь в том случае, если бы возникла война с Пруссией. Что касается денежных средств, то их источником предполагалось сделать патриотическую подать, наложенную на жителей Польши, причем «каждый непослушный» приказу об ее уплате был бы расстрелян⁸⁸.

Важным фактором, влиявшим на планы Патриотического общества, был революционный подъем в Европе. На собраниях его членов проявлялось «возбуждение умов, распаленных событиями, происшедшими в Испании и Италии». С Италией пытались установить контакт, выслав в Неаполь представителя познанского отделения Общества. Из Познани выезжали также во Францию и Германию, надеясь договориться с тамошними организациями. Особенно рассчитывали на Францию: один из активных деятелей Общества Я. Карский собирался в 1821 г. посетить Париж, а возможно, и Грецию. Карский оказался предателем: в Париже он сообщил сведения о Патриотическом обществе российскому послу Поццо ди Борго, который немедленно передал их Новосильцеву. Но поручение Общества Карский выполнил, дав свою оценку ситуации во Франции. «Что касается французов, – писал он в 1822 г., – то они в состоянии высочайшего волнения, число карбонариев безмерно, и сомнительно, чтобы правительство, несмотря на свою бдительность, могло это подавить». По заданию Общества другой его деятель, А. Скужевский, попытался выяснить из либеральных источников, «происходят ли революции, которые теперь охватывают всю Европу, из одного центра, где он находится и имеют ли революции между собой союз и определенное направление». В конце концов наступило разочарование, и эмиссар Патриотического общества заявил, что на французов рассчитывать нельзя, но мысль об опоре на Европу не исчезла. Правда, теперь речь шла не о расчете на революционный союз народов, а о поддержке европейских правительств. Так, старались выйти на контакт с английским послом в Дрездене, чтобы через посредство Англии заключить союз с турками, готовящимися к войне с Россией⁸⁹.

Деятельность и контакты Патриотического общества попали в поле зрения полиции Новосильцева в сентябре 1821 г. Лукасиньский узнал об этом и предупредил членов Общества. На допросах следственного комитета он не говорил об Обществе, а представлял дело так, будто речь шла о Национальном масонстве, и подчеркивал факт его роспуска. Но арест других членов Общества и их показания опровергли эту версию. Правда, следствие не выявило какой-либо реальной подготовки к восстанию, и допрошенные члены Общества усердно твердили, что не намеревались использовать военную силу для достижения цели. Поэтому в 1824 г. Лукасиньский, Доброгойский и Добжицкий были признаны виновными в «отдаленной попытке государственного преступления». Лукасиньский взял всю вину на себя и как главный и единственный организатор тайного общества, имеющего «революционные цели объединения всех частей давней Польши», получил 9 лет заключения. После неудачной попытки организовать в тюрьме бунт, чтобы осуществить побег, Лукасиньского приговорили к расстрелу, но затем заменили расстрел 14 годами лишения свободы. Однако в действительности он до конца жизни находился в заключении, сначала в Польше, а потом в Шлиссельбургской крепости. Там он написал «Воспоминания», где рассказал об обстановке, сложившейся в автономном Королевстве Польском, о произволе полиции, самоуправстве великого князя, лицемерной политике Александра I, а также о возмущении простого народа и низшего духовенства «неуважением русских к католической религии, ее святыням и монастырям», о недовольстве в связи с тяжелым бременем содержания в крае русской армии и прочее. Он дал анализ социальных отношений в Королевстве, подчеркнув, что конституция забыла о крестьянах, «составляющих все население и силу страны». Лукасиньский считал необходимой отмену барщины, но указывал, что помещики сдали в архив аграрную реформу и теперь внушают крестьянам, что их свобода кончилась, потому что царь ее не любит, не дал ее никому в России и польским крестьянам о ней думать не позволит. В этом он видел причину ненависти и недоверия между шляхтой и крестьянством, с одной стороны, и «возобновления ненависти против русских», с другой. В результате крестьяне заявляли: «Вот это московский царь, который провозгласил себя польским королем и обещал быть отцом нашим лишь для того только, чтобы отомстить нашим детям и братьям за то, что они, служа Наполеону, сражались с его армией». Лукасиньский приводил пословицу, которую они повторяли: «Пока стоит мир, москаль не будет братом поляку»⁹⁰.

Арестовав Лукасиньского и других членов Патриотического общества, власти считали, что покончили с тайной организацией. В 1824 г., когда закончился суд над Лукасиньским, внимание правительства Королевства Польского, деятельность явной и тайной полиции были направлены на подготовку к предстоявшему в 1825 г. проведению отложенного ранее сейма третьего созыва. Нужно было обеспечить «чистоту» депутатских рядов, изолировать оппозицию. «Главного оппозиционера» В. Немоёвского задержали по дороге в Варшаву, и пока работал сейм, он находился под домашним арестом, его протесты остались безрезультатными, даже в 1826 г. ему не разрешили выехать в Познань. Были также изолированы и другие либералы: Т. Моравского в 1825 г. арестовали за «сговор» с В. Немоёвским, а Б. Немоёвскому пришлось оправдываться перед Сенатом. Накануне открытия сейма к принятому ранее постановлению о запрете публиковать протоколы заседаний с выступлениями депутатов (сообщались лишь «результаты» и цифры голосования) добавили новое ограничение гласности, нарушающее конституцию: в дополнительной статье к ней, представленной императором, предписывалось проводить заседания сейма в закрытом режиме, чтобы устранить «опасность», которую могли вызвать дебаты. «Публичность дискуссии в обеих палатах, – говорилось в обосновании этой меры, – давая ораторам возможность приобрести минутную популярность, вместо постоянного занятия общественным благом, способствовала превращению этих дебатов в бесплодную декламацию, нарушающую столь желанное единство, и изгнала спокойствие и достоинство, которые должны царить при серьезном обсуждении». Кроме того, по распоряжению государственного секретаря после каждого заседания полагалось посылать протоколы царю для просмотра; в связи с этим в зале заседаний присутствовали стенографисты из канцелярии великого князя, то есть осуществлялся явный полицейский надзор⁹¹.

Отчет правительства для представления сейму император поручил подготовить министру внутренних дел и полиции. Наместник хотел, чтобы в отчете были даны только факты деятельности Административного совета без оценки их комиссией Государственного совета, недостатки же и средства их исправления указаны отдельно. С. Сташиц, поддержанный большинством членов Государственного совета, настоял на представлении полной картины работы правительства, но практически отчет оказался лишенным критических замечаний. Он умалчивал о свирепствовании цензуры и произволе полиции, тем не менее, в нем говорилось об уклонении от воинской службы и дезертирстве из армии, о побегах заключенных и даже «об уничтожении в ряде пунктов страны преступных объединений», которые в общей сложности составляли более 200 человек, осужденных в разное время. Не исключено, что речь шла о «преступниках»-крестьянах, надежды которых на отмену барщины в первые годы существования Королевства Польского не оправдались и которые активно выступали в калишском, згерском, липновском, мариампольском повятах, вызывая волнения сельских общин⁹².

Критика политики правительства Королевства Польского, содержавшаяся в «Замечаниях» комиссий сейма (куда входили и члены либеральной оппозиции С. Качковский, В. Зверковский), была, как обычно, закамуфлирована панегириками царю и формально направлена против административной власти. Члены комиссий посетили тюрьмы, цензурные комитеты и на месте убедились в нарушениях конституции. Было отмечено, что в стране растет число заключенных, им не объявляют причину ареста, не разъясняют их права, они содержатся в тяжелых условиях, используются на общественных работах, их бьют и пытают, причем по большей части решения об арестах, штрафах и телесных наказаниях принимают не суды, а полиция и администрация, и порой последняя даже пересматривает судебные постановления; одновременно свирепствует разлагающая общество тайная полиция с «толпой агентов», их вербовкой занимается, в частности, Бюро контроля прислуги, и в результате слуги устанавливают слежку за своими хозяевами. Парламентарии подчеркивали, что поляки, известные своей «открытостью и искренностью», не нуждаются в тайной слежке, она может привести лишь к деморализации, тем более что агенты нередко дают ложные сведения; чтобы узнать мысли людей, нужна «свобода говорить и писать»: «Там, где допущена свобода, никто их не скрывает»⁹³.

По-прежнему остро стоял вопрос о цензуре. Правда, комиссия Сената высказалась на эту тему сдержанно: признав, что «по политическим причинам» цензура «представляется в настоящее время необходимой», сенаторы лишь напомнили о предписании монарха «осуществлять ее с такой осторожностью и рассудительностью, чтобы из-за нее народное просвещение не откатилось назад и чтобы по ее причине столица Королевства не оказалась вскоре вовсе лишенной книгопродавцев», потому что польских книг осталось из-за цензуры совсем мало. Говорилось о незаконных указах наместника, распространивших цензуру не только на «все политические издания», публикации религиозного характера, литературные и исторические сочинения, но и на книги по медицине и военному делу, на литографии и гравюры, а также на литературу, изданную за границей, которая в результате если и приходила к польскому читателю, то в изуродованном виде, с вырезанными страницами. Особенный удар, по мнению выступавших, цензура наносила по патриотическим чувствам поляков, по их национальной гордости, связанной со славным прошлым: «Труды, содержащие дорогие для народа воспоминания, […] разрешалось печатать даже тогда, когда поляки утратили свое политическое существование; ныне, когда они вновь обрели родину, возвращенную твердой десницей Александра, цензура создает препятствия их изданию». Как считали члены Посольской палаты, это имело «самые губительные последствия для народного просвещения», задержало его развитие, поэтому нужно срочно обратиться за помощью к императору, просить его ограничить цензуру в соответствии с законом; монарх должен узнать, что «поляк во всей своей литературе не злоупотребил свободой, которой пользовался, не запятнал себя оскорблением священной особы государя, что поляк, более всего любящий свое отечество, может писать только ей во благо». Комиссия предлагала направить к царю солидную депутацию еще и для того, чтобы представить ему «ужасное состояние», в каком находилось просвещение, и высказать соображения о том, как его исправить. В Королевстве, заявляли критики, стало мало не только книг, но и школ: одни закрылись, так как министр вероисповеданий и общественного просвещения С. Грабовский ввел непосильную для крестьян плату за обучение, другие, как в Калише, втором городе края, были закрыты по политическим причинам. Участники дискуссии говорили о негативном общественном мнении в отношении Правительственной комиссии вероисповеданий и общественного просвещения, которая упорно сохраняет латынь в качестве языка преподавания, противится включению в университетскую программу курсов по истории, между тем как история и философия влияют на «высшее религиозное и моральное формирование человека», а знание о прошлом, трактовка истории «становится желательным и необходимым для истинного поляка». В «Замечаниях» комиссии подчеркивалось, что как в университете, так и в школах всех ступеней учащиеся и преподаватели находятся под постоянным контролем, тайным и явным; это вредно влияет на взрослых, но «еще более губительное влияние» оказывает на учащихся, «ибо с молодых лет приучает их к скрытности, тайне, подозрительности, и так гибнет главное украшение поляка – открытость характера и укореняется подлая, пятнающая честного человека манера поведения». В целом, как указывали парламентарии, «не ограниченная законом цензура задержала прогресс образования, обеднила литературу», весь дух и направление деятельности властей в области просвещения исключают высокие цели, полет мысли, обращение к высоким достоинствам предков, а скорее поощряют инстинкты, привычку к пустой обрядности⁹⁴.

Речь шла также о роли теологического факультета университета. Комиссия сейма, одобряя в принципе его создание, выступала против подчинения его церковным властям и требовала провести разграничение: все, что касается обрядности, передать на усмотрение костёла, но обучением, назначением преподавателей должна заниматься Правительственная комиссия вероисповеданий и общественного просвещения. В этом парламентарии видели путь налаживания единства между светским обществом и духовенством, которое, в частности, было недовольно законом о заключении и расторжении браков, оставшимся в наследство от принятого в Княжестве Варшавском Кодекса Наполеона, и еще на предыдущих сеймах пыталось добиться его изменения⁹⁵.

Это постоянное давление костёла испытывал и Александр I, тем более что претензии католической церкви Королевства Польского находили поддержку клерикалов в Петербурге. Да и сам царь поддерживал их проект закона на сейме 1818 г., но тогда попытка ревизии брачного законодательства не удалась, так как депутаты ее отвергли. После этого царь приказал разработать новый проект «таким образом, чтобы он отвечал представлениям века и сближал религиозные и гражданские отношения». События последующих лет, имевшие место в Европе, России и Польше, укрепили императора на консервативных и клерикальных позициях, о чем свидетельствовали указания, данные им относительно подготовки нового проекта закона о браке и разводах. В августе 1821 г. И. Соболевский сообщал наместнику Ю. Зайончеку, что царь узнал о «раздвоении» при обсуждении статей этого закона и предупредил, что утвердит лишь такое решение, которое не будет противоречить интересам главной религии Королевства Польского: «В момент, когда все другие правительства, предупрежденные опытом, разрабатывают способы воскрешения религиозных принципов и возвращения духовной дисциплины, не пристало бы новыми законодательными постановлениями утверждать забвение этих принципов либо отклонение от оных, что имело место в эпоху, которая сама достаточно обозначает различие с тем путем, коего надлежит держаться в нынешних обстоятельствах […]. Если такие законодательные постановления были введены как часть чужого кодекса, принятие которого было навязано краю, из этого ни в коей мере не следует, что такие постановления обязаны быть сохранены при изменениях, которым этот кодекс должен подвергнуться, чтобы приобрести черты Национального кодекса […]. Такие изменения легко можно приспособить, никоим образом не нарушая необходимой связи между другими частями действующего в стране гражданского законодательства, затрагивать которые было бы признано ненужным». Изменения, считал Александр I, тем более необходимы, что хотя конституция обеспечивает свободу всем религиям, но католичество, исповедуемое большинством, требует особой опеки правительства, и его обязанность – «следить за тем, чтобы эта религия пользовалась гарантированной ей особой заботой в полном объеме и чтобы ее догматы и устав сохранялись во всей своей чистоте». Император подчеркивал, что в тексте проекта, представленного на обсуждение, «не должно быть ничего, что могло бы оскорбить догматы или устав католической церкви», и лишь такой проект он подпишет⁹⁶.

Проект готовился к 1822 г., к очередному сейму, но так как его созыв был отложен, закон обсуждался уже в 1825 г. На этот раз он был принят сеймом, но парламентарии внесли в него поправки, ограничивавшие влияние духовенства. В то же время в I книге Гражданского кодекса, также принятой на сейме, появилась статья, узаконивавшая объединение церковных метрик с актами гражданского состояния, которые отныне составляли католические священники; это касалось христиан, для других же конфессий сохранялся старый порядок: акты составлялись представителями светской власти – бургомистрами. В целом сейм оказался успешным для клерикалов, хотя упреков в их адрес было высказано немало. Они исходили в основном от либерального крыла сейма, и в этом отношении критика отчета правительства, представленная членами Посольской палаты, была более острой, чем замечания, сделанные комиссией Сената. В частности, именно Посольская палата поставила под вопрос правильность формирования духовной секции Правительственной комиссии вероисповеданий и общественного просвещения, доказывая, что входить в нее должны не только католические священники, но и представители всех других конфессий. Сенатская комиссия высказалась о религиозном равенстве в более общих выражениях: «Край наш […] призван сохранять тесное согласие с другими конфессиями. Оно способно наиболее действенно и надежно укрепить нравственность и взаимную любовь, спокойствие и кротость»⁹⁷.

С требованием уравнения в правах всех религий был связан также обсуждавшийся на сейме еврейский вопрос. Он стал объектом внимания общественности Королевства Польского уже в первые годы его существования. Тогда разгорелась дискуссия, были опубликованы брошюры К. Шанявского, С. Сташица, С. Качковского, В. Красиньского, Ю. Вышиньского, В. Лукасиньского. Последний критиковал антисемитский настрой, проявившийся в позиции Красиньского и ряда других публицистов, он требовал равных прав для евреев, допущения их в цехи, профессиональные корпорации. Задачу эмансипации евреев Лукасиньский объединял с решением крестьянского вопроса, с отменой барщины. Указывая на нищету еврейского быта, он писал: «Эпоха изменения жизни евреев в лучшую сторону начнется в нашем крае вместе с эпохой просвещения крестьян». Он видел причину равнодушия евреев к проблемам Польши в отношении к ним польского общества и подчеркивал, что у них не будет любви к родине и гражданских чувств, «пока мы не перестанем выказывать евреям презрение». Такие настроения, действительно, проявлялись в польском обществе, что способствовало изоляции евреев, консервации их отдельного быта. Об этом говорилось на сеймах 1818 и 1820 гг., обсуждались пути преодоления замкнутости еврейского социума. В частности, А.Чарторыский работал над проектом уравнения в правах и постепенной полной ассимиляции многочисленного еврейского населения, которое, как он считал, стало «наказанием для края», захватив все местечки и «всю индустрию»⁹⁸.

Насколько мнения оппозиции отличались от позиции правительства в еврейском вопросе, было видно, в частности, из трактовки ими конституционных прав евреев. В отчете Государственного совета сейму 1820 г. обращалось внимание на статью конституции, постановлявшую, что пользование гражданскими и политическими правами не должно зависеть от разницы христианских исповеданий; из этого делался вывод, что к евреям эта статья не относится, а значит, можно запретить им заниматься шинкарством; в то же время прямо противоположный вывод относился к вопросу о воинской повинности для евреев: оказалось, что нераспространение на них статьи о равенстве гражданских прав не мешает призыву их в армию. Что касается позиции парламентариев, выступавших на сейме 1825 г., то они также считали необходимой службу евреев в армии, указывая, что многие из них сами хотят служить, видя в этом «средство, облегчающее продвижение к цивилизации». Но в «Замечаниях» комиссии сейма подчеркивалось также, что евреи должны служить наравне со всеми, а тот факт, что их несправедливо лишают возможности зарабатывать на жизнь, заставляют платить за пребывание в Варшаве, – это нарушение «первой гарантии свободы личности располагать собой». На основе признания равенства прав евреев послы и депутаты предлагали по-новому организовать их быт, они приветствовали отказ от системы кагалов, считая, что иная форма организации еврейского населения облегчит сближение его с польским обществом⁹⁹.

На сейме 1825 г., как и на предыдущих сеймах, его участники излагали свою позицию не только в выступлениях с замечаниями, но и в петициях и адресах императору. В них, в частности, содержались жалобы, касавшиеся конкретных нарушений закона, злоупотреблений администрации. Так, специально обращали внимание на паралич всей общественной жизни в Калише в результате роспуска воеводской рады, выступали в защиту прав В. Немоёвского, не допущенного к участию в работе сейма. Все эти моменты, которые могли не понравиться императору, власти старались затушевать и смягчить. С. Замойский, обратившийся как всегда при завершении работы сейма к собравшимся, призвал членов сейма стараться распространять среди жителей Королевства чувство любви к монарху, «чтобы уже с этих пор больше не доходили до нашего слуха горькие упреки по поводу расхождений во мнениях, отсутствия у поляков единства, их своеволия и тому подобного» ¹⁰⁰.

По-видимому, «горькие упреки» исходили из уст Александра I, но поскольку на сейме 1825 г. открытого противостояния оппозиции все же не было, царь на этот раз выразил свое удовлетворение и в частных беседах даже возобновил обещания расширить границы Королевства ¹⁰¹. Однако на самом деле сейм окончательно развеял надежды на сотрудничество польской общественности с царской администрацией, стала ясна несовместимость конституционности и самодержавия. Ее осознали обе стороны: недаром после закрытия сейма многие парламентарии демонстративно отказались участвовать в складчине на организацию бала в честь короля, а у близких к трону людей осталось тревожное чувство. Так, Николай I впоследствии подчеркнул, что на сейме 1825 г. не было спокойствия и единства. Атмосфера в польском обществе все более накалялась, а вскоре появились и новые признаки конфронтации.