3. Нарастание революционной ситуации. Формирование повстанческой идеологии и структуры

После закрытия сейма 1825 г. сохранялась напряженная обстановка, выразительным фоном которой являлось продолжение репрессивной политики царизма. В конце года возникла особая напряженность, вызванная событиями в России – неожиданной смертью Александра I и восстанием декабристов. Правда, об этих событиях в Королевстве Польском официально не сообщалось, более того, до конца 1825 г. была изъята вся информация, запрещалось доставлять в край как иностранную, так и петербургскую прессу. Тем больший простор был для слухов, основанных на просочившихся в Варшаву отрывочных и нередко искаженных сведениях. Говорили об убийстве царя Александра, о вынужденном отречении от престола Константина Павловича, якобы готового вооруженной рукой добиваться своих прав. Обсуждалась и версия отречения великого князя от российского трона в пользу польского. Все эти вопросы особенно интересовали польское общество, так как сложившаяся обстановка междуцарствия непосредственно затрагивала Королевство Польское: великий князь Константин как законный наследник российского престола мог стать императором России и польским королем, а при ином развитии событий возникала перспектива отделения польского трона от российского и превращения Королевства вместе с западными губерниями России в самостоятельное государство во главе с Константином I. При этом в любом случае польским монархом стал бы человек, давно и тесно связанный с Польшей и по-своему ее любивший, хорошо понимавший характер поляков и их стремления. Показательно, что Константин Павлович признавал разделы Польши преступлением. Он писал брату Николаю в 1827 г.: «Нет ни одного поляка, к какой бы партии он ни принадлежал, который не был бы убежден в той истине, что их страна во время трех разделов была не завоевана, а захвачена Екатериной, совершившей это в период мира и без объявления войны, используя самые позорные методы, отвратительные для каждой честной души. Только Королевство Польское приобретено честным образом, и это приобретение освящено мирными договорами по окончании войны. Это чувствуют все и это признает весь мир: приобретение есть результат победы, захват же является позорным грабежом, рано или поздно ударяющим по грабителю». Великий князь не разделял планов унификации политического строя в Королевстве Польском и России, выступал против включения Королевства в состав России на общих основаниях и за это был нелюбим консервативным окружением императора; в частности, А. X. Бенкендорф тайно предпринимал попытки возбудить среди поляков ненависть к Константину Павловичу, и это было нетрудно, учитывая грубость и жестокость его поведения. Тем не менее, определенные надежды польского общества с ним связывались, особенно в сложной, неясной обстановке междуцарствия¹⁰².

Значимым для поляков было и известие о «российской революции» – выступлении армии на Сенатской площади 14 декабря 1825 г., поскольку в Королевстве Польском и западных губерниях России действовали структуры Патриотического общества, непосредственно связанные с декабристами. Власти, считавшие, что судебный приговор Лукасиньскому и его товарищам положил конец существованию Общества, узнали о своей ошибке в результате следствия по делу декабристов. Показания русских революционеров, а затем и арестованных членов Патриотического общества представили историю его развития в 1823-1825 гг. Показания были противоречивы, так как подследственные старались затушевать или вовсе замолчать «крамольные» факты, преуменьшить как их значение, так и свое участие в событиях. Тем не менее, выяснилось, что руководство Обществом, насчитывавшим по данным следствия 128 членов, осуществляли наиболее активные деятели Северын Кшижановский и Антоний Яблоновский; существовал также совет, в который входили С. Солтык (председатель), В. Гжимала, А.Плихта, К. Дембек. Саксонский сад в Варшаве был местом, где они обсуждали текущие дела. Одной из главных забот являлось обеспечение конспирации, ради нее решили не принимать в Общество новых членов, но в действительности новые члены появлялись, правда, вместо присяги, текст которой сожгли после волны арестов, они давали честное слово хранить тайну, помогать товарищам, поддерживать национальный дух. Согласно показаниям, руководство Общества ставило задачу «приготовиться на случай, если бы изменившиеся политические отношения дворов позволили […] надеяться на присоединение провинций», находившихся «под властью русского царя», а пока целью Общества объявлялось «укрепление национальности». В этой связи рекомендовалось стремиться улучшить положение крестьян, организовать их просвещение путем создания и поддержки начальных школ, которые обеспечили бы пропаганду принципов, способствующих воспитанию патриотизма, уважения к прошлому Польши. К этой работе старались привлечь богатых патриотов, и усилия давали конкретные результаты: так, в местечке Бжезины – имении графини Огиньской (матери члена Общества) – открылась школа взаимного обучения. Средства для деятельности Общества предполагалось получать также от сбора членских взносов, что потребовало заняться упорядочением структуры Общества, организацией его отделений – гмин и округов, налаживанием связей с регионами. Руководители Общества придавали значение активизации работы отделений на местах, в том числе в Литве и на украинских землях¹⁰³.

В начале 1820-х гг. на Украине возникло Общество тамплиеров. Возглавлявшие его Ф. Маевский, П.Лаговский, С.Карвицкий и другие вступили в контакт с варшавским масонством, а потом и с Патриотическим обществом. Присяга тамплиеров содержала обещание «не уйти от боя с тремя врагами», затем целью были названы «поддержание национального духа», помощь каждому народу, стремившемуся добиться свободы. Ряд видных тамплиеров отмечали близость этих принципов к идейным установкам Патриотического общества, провозглашавшего цель поддержания национального духа и старых обычаев, объединения польских земель и независимости Польши. Возникла мысль соединить усилия обоих обществ, но были колебания: деятели Патриотического общества видели различия между своей целью достижения национальной независимости и более общей программой тамплиеров, те же, в свою очередь, были озабочены получением гарантии равных прав в случае объединения. Поскольку Общество тамплиеров считалось «богатым» и имеющим влияние и связи на местах, варшавские деятели рассчитывали на финансовую поддержку с его стороны; тамплиеры же дополнительным аргументом в пользу объединения считали наличие у Патриотического общества связей с иностранными дворами, готовыми помочь полякам. Так, Плихта в 1823 г. говорил о хороших известиях из Англии, с которой были налажены связи; он же сообщал о соглашениях с обществами, действовавшими в Германии и Франции¹⁰⁴.

В ноябре 1825 г. Маевский заявил, что всем политическим союзам нужно объединиться, чтобы путем революции достичь цели – защиты личной свободы и независимости отчизны, а потому Патриотическое общество и Общество тамплиеров должны действовать вместе. Возможно, на окончательное решение об объединении повлияло известие о соглашении

Патриотического общества с русскими революционерами. Не исключено, что и первые контакты представителей польских и русских тайных организаций завязались при посредстве тамплиеров, которые на Украине имели возможность постоянного общения с русскими военными, в том числе с будущими декабристами – членами Южного общества. Именно тамплиеры передавали в Варшаву слухи о недовольстве, зреющем в русской армии и в самой России. «В армии жаловались на бездействие, на суровость своих командиров и несправедливость, граждане же – на отсутствие развитой торговли и тому подобные недостатки», – утверждал Маевский. По его поручению А. Чарковский отправился в Варшаву и там убеждал руководство Патриотического общества в том, что в России готовится восстание против правительства. Он повторял слухи о недовольстве среди военных, которые «желали бы конституции и прав»; армия «томится без войны», и в офицерской среде открыто говорят о «беспорядках и больших опасностях», «болтают разное, совершают из ряда вон выходящие поступки». Чарковский указывал на «отчаянную решимость русских военных, желающих непременно начать революцию»: «Русские заявили, – подчеркнул он, – коль поляки не хотят начать, пусть оставят это нам», «даже если бы в Варшаве ничего не было сделано, они на это согласны, лишь бы им не мешали». О том, кто может помешать, Чарковский сказал вполне ясно: «Русские говорят, что если бы они не боялись поляков, то начинали бы и у себя, и у нас». На это заявление весьма показательной была реакция Солтыка: «Пусть русские делают что хотят, но что касается нас, передайте капитану Маевскому, чтобы перестал думать о таких вещах, поскольку это было бы с нашей стороны величайшим безрассудством». По словам С. Заблоцкого, он «ручался, что спокойствие в нашем крае сохранится, и советовал сохранять его до тех пор, пока в Российском государстве окончательно не наступят известные перемены». Яблоновский на следствии подтвердил, что «таков был принцип Общества: не делать ничего, если только волнения в России не приведут к выводу войска из Польского края»¹⁰⁵.

Такова была исходная позиция Патриотического общества накануне установления контакта с русской конспирацией. По некоторым показаниям, о ее существовании Кшижановский знал уже в 1822 г.: якобы по совету прусского общества (Tugebund) возникла мысль объединиться с действующим в России «тайным либеральным обществом». Однако, по свидетельству Ю. Гружевского, в 1823 г. он получил задание от Кшижановского разведать, нет ли тайных обществ в России, Курляндии и Жмуди. Эту информацию подтвердили Я. Ходзько и М. Ромер, но сам Кшижановский утверждал, что в 1823 г. Солтык направил его с Яблоновским в Киев с целью разузнать о русских тайных организациях и с ними связаться. Поиски контактов шли и с русской стороны: в том же 1823 г. на совещании Южного общества, где присутствовали Пестель, Волконский, Муравьев, Юшневский, Давыдов, Бестужев, последний предложил использовать идею «Русской правды» о предоставлении независимости Польше (включая и территорию некоторых западных губерний России) для установления связей с польскими тайными обществами, если таковые имеют место. Выяснить это поручили С. И. Муравьеву и М. П. Бестужеву, и они обратились к А. Ходкевичу, подозревая, что он является членом конспиративной организации. Узнав от них о Южном обществе, Ходкевич сообщил им о существовании Патриотического общества и обещал наладить связи. Получив от своей Дирекции разрешение на дальнейшие контакты с поляками, Бестужев и Муравьев вступили в переговоры с Кшижановским. В результате трех встреч с Бестужевым в начале 1824 г. во время «контрактов» – киевской ярмарки – поляки пришли к выводу о желании русских объединить с ними усилия, но стороны не имели полномочий для переговоров и потому условились о продолжении контактов, определили каналы связи. Соглашение должно было стать итогом дальнейших встреч, когда полякам будут ясны цели Южного общества, а русские смогут оценить, каковы силы и влияние союзника. Пока же Кшижановский уклонялся от конкретных ответов на последний вопрос, и это вызвало у русских подозрение. В свою очередь, поляки с недоверием отнеслись к Бестужеву, он казался им легкомысленным, «шальным», «горячей головой», человеком, который «из-за избытка своего жара легко мог бы все подставить под удар». В целом же их впечатления были вполне благоприятными, так как российская конспирация показалась им «весьма разветвленной» и «имеющей большое влияние на армию»: во всех корпусах, кроме Литовского, находились ее сторонники¹⁰⁶.

Во время переговоров русские революционеры заявили, что стремятся к смене правительства, но подчеркнули, что «поляки должны стремиться к своей цели» – присоединить все польские земли, отошедшие России, Австрии и Пруссии. Независимость Польши, заявил Муравьев, является «первым», «главным пунктом» в программе Южного общества; но если в том, что Россия должна уйти из Польши, все сходятся, то существуют разногласия в вопросе о западных губерниях Российской империи: «одни выступают за то, чтобы Россия осталась на том же пространстве, что и сегодня, другие же согласны уступить польские провинции». Бестужев подчеркнул, что люди уже «пришли к той ступени цивилизации, когда не размеры, а институты составляют счастье народов». Он «щедро обещал отдать несколько губерний», выражая уверенность, что «партия, выступающая за нерушимость нынешних границ», скорее всего примкнет к этой позиции. В ответ на признание независимости Польши русские требовали от поляков помощи. Договорились, что каждая из сторон будет действовать отдельно, но поддерживая между собой связь и согласованность. Кшижановский требовал предупредить поляков за две недели до начала революции и военного восстания в России, он подчеркнул, что все условия должны быть оговорены в соглашении, которое пока не подписано. Обе стороны не форсировали подписание, полагая, что выступление начнется не скоро: Бестужев называл даже пятилетний срок. Однако форму конкретной помощи поляков оговорили заранее: было условлено, что если Литовский корпус выступит в поддержку великого князя Константина против русской революции, польские патриоты не допустят, чтобы он ей «нанес вред», и не пропустят в Россию. При этом вставал вопрос о судьбе самого Константина Павловича. Муравьев считал, что великий князь должен разделить участь царской фамилии, которая при установлении демократического правительства в России будет свергнута насильственным путем. Он напоминал о проявлениях жестокости Константина Павловича на посту командующего Литовским корпусом: «Он дошел до такой степени наглости, что простые солдаты говорили, если бы не боялись […] поляков, то уж давно бы не дали так с собой обходиться». На это Кшижановский заметил, что речь ни в коем случае не может идти о смерти цесаревича, так как «ни один поляк не обагрил рук королевской кровью», а польское общество «никогда не опозорило себя преступлением против своего монарха или его семьи». Узнав о таком заявлении, Пестель счел, что Патриотическому обществу нельзя полностью доверять; оно может занять предательскую позицию и, когда начнется революция, помогать великому князю вступить на российский трон, чтобы потом в знак благодарности получить из его рук независимую Польшу, либо избрать его польским королем на основе Конституции 3 мая, «к которой поляки очень привязаны»¹⁰⁷.

С самого начала переговоров возник еще один трудный вопрос – о форме правления в будущей Польше. Бестужев отметил, что русские задавали его не из праздного любопытства: «Наше общество, – заявил он на следствии, – хотело знать, каковы в этом плане перспективы поляков […], поскольку целью нашего Общества было установление республики, а желанием его являлось полное и прочное объединение с их народом, оно с полным основанием считало, что гарантией этого союза прежде всего была бы одинаковая форма правления, что представления, чувства и интересы обоих народов, став таким образом одинаковыми, способствовали бы тому, что народы эти стали бы опорой друг другу, и не оставили бы места для обычных между соседними народами зависти и ревности, каковые непременно возникают при различной форме правления, что, наконец, здравый рассудок и хорошо понятый интерес Польши должен был бы склонить ее к принятию республиканского правительства […] что если, напротив, поляки приняли бы монархическую форму правления или для этого выбрали иностранного монарха, но это стало бы возвращением на старый путь». Как подчеркивал Бестужев, нет гарантии, что такой правитель продолжил бы дело, начатое поляками, а если бы избрали короля из среды польской аристократии, начались бы раздоры с другими аристократическими фамилиями. «Польша, наконец, уже достаточно претерпела несчастий, исходящих от аристократии, которая сначала раздирала нацию ссорами, а кончила тем, что продала народ, навечно отвратив его от себя», – к такому выводу приходил Бестужев, утверждая, что лучше открыто принять ту форму правления, «которая после этого не доставляла бы никаких опасений». Он и Муравьев настойчиво спрашивали Кшижановского, хотят ли поляки установить королевскую власть, но тот ссылался на отсутствие полномочий для ответа на подобные вопросы и предложил прислать в Варшаву «переговорщиков»¹⁰⁸.

От своего руководства Бестужев имел полномочия на заключение соглашения с Патриотическим обществом. В тексте составленного им проекта определялись обязательства обеих сторон. Россия, предпочитая иметь благодарных союзников, а не тайных врагов, после своей «реформы» вернет Польше независимость; будут установлены новые границы, а западные провинции, еще не обрусевшие настолько, чтобы быть искренне привязаны к Российскому государству, будут возвращены Польше, но при этом, кроме национального фактора, будут еще приниматься в расчет «местные удобства и выгоды», которые «останутся на стороне России, чтобы благодаря этому она могла иметь границу, безопасную в военном отношении». Российская сторона обещала, что после утверждения соглашения Южное общество будет поддерживать в России «справедливые интересы поляков» и использует все средства для уничтожения ненависти между обоими народами, так как в просвещенный век все народы имеют один интерес, а «застарелая ненависть» – это черта варварских времен. Что касается обязанности поляков, то проект соглашения предусматривал, что, получив надежду на возвращение Гродненской и части Виленской, Минской и Волынской губерний, они сделают все, чтобы великий князь не вернулся в Россию, поднимут восстание одновременно с русскими, выступят с оружием против Литовского корпуса, если он будет против русской революции, во всем будут помогать, способствовать установлению контакта русского Общества с европейскими обществами, сразу сообщать союзникам, если узнают что-то важное. Весьма существенной была формулировка, обобщавшая обязательства поляков: «действовать во время революции так, как им предпишет русское Общество, начальствование которого над собой они признают». Указывалось также, что Польша примет республиканскую форму правления¹⁰⁹.

О соглашении Бестужев доложил Дирекции Южного общества подробно и в письменной форме, но сам текст соглашения остался не подписанным, хотя проект был согласован с Кшижановским устно, согласно принципу, принятому обеими сторонами. Кшижановский вернулся в Варшаву, имея на руках лишь текст краткого резюме, также им апробированного. Полный текст соглашения, изложенный Бестужевым на французском языке уже после отъезда Кшижановского, был обсужден в Киеве членами Южного общества и уничтожен. В Варшаве же Кшижановский дал отчет о беседах с русскими и передал их предложение, чтобы на будущий год в Киеве стороны могли сойтись ближе, выставив для переговоров более значительные фигуры. Он совещался насчет дальнейших действий с Яблоновским и Солтыком. Последний доказывал на следствии, что был против всякой революции и советовал до поры соблюдать спокойствие: «Если бы русские перевернули и уничтожили весь социальный порядок своей революцией и перенесли ее в Польшу, тогда и поляки должны были бы о себе подумать». Представляется, что он на самом деле занимал выжидательную позицию и не был энтузиастом соглашения, не хотел его подписания и Кшижановский. Оба они, направляя Яблоновского в Киев для дальнейших переговоров с русскими, ставили задачу главным образом разузнать о действиях Южного общества, но ничего не подписывать. В беседе Кжижановского с Яблоновским были выработаны принципиальные установки относительно сотрудничества с русскими: «единственным нашим намерением будет независимость Польши, лишь тогда мы можем склониться к тесному соглашению с ними, если они в качестве принципа примут независимость всей Польши и не будут вмешиваться в наше правление и если, наконец, откроют нам все свои намерения»¹¹⁰.

В январе 1825 г., когда в Киев прибыли представители Южного общества П. И. Пестель и С. Г. Волконский, они встретились с А. Яблоновским и А.Гродецким, выполнявшим функции связного. Пестель, главный «переговорщик», сообщил Яблоновскому, что Россия должна сбросить «ярмо деспотизма», и на основе этой «всеобщей жажды» возникло «мощное Общество, руководимое весьма значительными особами», имеющее разветвления в сенате, в провинциях и особенно в разных армейских частях. Так как уже недалеко было время действия, руководство Общества обращало внимание «на разные провинции, которые по воле военной судьбы были присоединены к Империи, но где не живут подлинные русские; хотели узнать их желания и обеспечить себе их сотрудничество». Целью приезда русских, заявил Пестель, явилось желание услышать о стремлениях поляков, о силах, какими они располагают, об институтах, которые планируют создать в Польше, некогда имевшей «весьма блистательное и самостоятельное существование». «Если упустите возможность, которая вам теперь предоставляется, – предупреждал он Яблоновского, – мы, став свободными без содействия с вашей стороны, будем считать вас завоеванной провинцией». Яблоновский отвечал, что жажда независимости объединила их, и они готовы на жертвы. Патриотическое общество рассчитывает на польскую армию, на жителей Варшавы и часть провинциальной шляхты, оно стремится к независимости не только Королевства Польского, но и бывших польских, а ныне русских, провинций. Пестель заверил его, что в этом отношении нет противоречий, и если возникнут сомнения, то жители провинций, отторгнутых от Речи Посполитой по второму разделу, «сами сделают выбор, к какому народу они предпочитают принадлежать». Вновь встал вопрос о будущей форме правления в России и Польше: Пестель настаивал на установлении одинаковых форм власти, но Яблоновский заявил, что у Патриотического общества нет намерений утвердить в Польше республику, потому что это невозможно; однако, подчеркнул он, должно быть создано временное правительство, чтобы затем выявить волю народа. Что касается царской фамилии, то Пестель хотел, чтобы поляки поступили с ней так же, как и русские. По словам Волконского, Яблоновский якобы согласился арестовать ее членов, находящихся в Польше, если будет революция, хотя сам он утверждал на следствии, что речь шла лишь о том, чтобы поляки не дали себя обмануть, не поверили обещаниям великого князя Константина. Видимо, смягчил свою позицию и Пестель: как слышал от Яблоновского Гжимала, хотя русские могут поступить с царской фамилией жестоко, от поляков они того же не требовали. В целом же тон Пестеля, не до конца доверявшего полякам, был более жестким. Он подчеркнул, что поскольку Польше нужна помощь русских, а не наоборот, поляки должны «искренней помощью завоевать право на их поддержку»; однако, пока русские не начнут, Польша должна сохранять спокойствие, о революции в России она будет предупреждена заблаговременно, но произойдет это не раньше, чем года через три, поэтому конкретно договариваться нет смысла. Яблоновский подтвердил, что Патриотическое общество не планирует быстрых действий, так как актуальное положение в Европе не сулит никаких перспектив переговорам. Патриотическое общество хотело лишь сохранить в крае «дух национальности», чтобы при каких-либо переменах в Европе использовать момент для завоевания независимости, и «никакое другое обстоятельство, – заверил он, – не может быть для нее более благоприятным, чем революция, которая должна вспыхнуть в России, а потому наша заинтересованность является гарантией искренности нашего сотрудничества». В этой связи собеседники обсудили вопрос о значении международного фактора и об организации взаимопомощи в случае внешней войны. Подчеркивая важность информации о событиях в Европе, о европейских тайных организациях, они обещали взаимно ею делиться. Яблоновский сообщил Пестелю о существовании тайных революционных обществ в Германии, Венгрии, Италии, с которыми Патриотическое общество будто бы состоит в союзе. Он говорил также о сношениях Общества с Англией, помогающей полякам деньгами и оружием, и русские революционеры, которым было давно известно о «тесной связи» поляков с Англией и Германией, просили помочь в установлении контакта с этими странами¹¹¹.

Вряд ли перспектива контакта Южного общества с английским правительством была реальной. О том, что Англия дает деньги польским патриотам, подбивает их на восстание против России, еще раньше из разговоров поляков узнал Бестужев. Поддержка антирусской политики Англии была неприемлема для патриотических чувств русских дворянских революционеров. Это определяло разницу в отношении к международному фактору между ними и польскими конспираторами, для которых любой враг России являлся союзником. В том же кругу членов Патриотического общества устанавливались связи со шведской дипломатией, с энтузиазмом воспринимались известия о том, что в Швеции «хорошо относятся к полякам», что она хочет воевать против России и в этой связи ведет переговоры с другим ее противником – Турцией. С последней польские патриоты также установили сношения, их представители выезжали в Стамбул и тогда, когда в Киеве шли русско-польские переговоры. В 1825 г. эти переговоры так и не получили завершения, было решено встретиться вновь во время киевских «контрактов» 1826 г. Предполагалось, что тогда будут представлены сведения о руководящей верхушке обоих обществ, пока же намеревались поддерживать связь через уполномоченных – поляков и русских. И. Швейковскому поручалось передавать в Варшаву полученные от П. Мошиньского сведения о настроениях в Литовском корпусе; М. С. Лунин в Варшаве должен был находиться в постоянном контакте с Яблоновским и Кшижановским; в случае же возникновения важных событий или необходимости срочной встречи руководства обоих обществ решение всех вопросов возлагалось на Волконского¹¹².

Все эти планы не осуществились, но резонанс от переговоров был значительный. О них знали не только все влиятельные члены Патриотического общества, но и более широкий круг: в Киеве «в залах ярмарки много говорилось» о будущем русско-польском соглашении. Маевский, Карвицкий и другие тамплиеры услышали о переговорах еще в 1824 г., а после киевских «контрактов» 1825 г. Маевский сообщил, что русские «поручились, что обязательно добьются конституции, весьма подходящей для обоих народов, что они обещали присоединить к Королевству Польскому губернии, находящиеся под управлением великого князя Константина, и согласятся на то, чтобы поляки отобрали у Австрии Галицию, лишь бы те всей мощью заслонили Россию от вторжения австрийской армии и вечно были в единении с Россией. Упоминалось и о Киевской губернии, но в этом было отказано». Слухи на тему западных губерний, которая, естественно, наиболее живо интересовала поляков на Украине, активно обсуждались: так, М. Ворцель сначала передавал слух о том, что поляки не получат Волынской, Киевской и Подольской губерний, но затем уверял, что и этот вопрос будет согласован на переговорах. И хотя и в этой среде находились скептики, которые, как, например, Б. Лукашевич, предупреждали, что связываться с русскими опасно, большинство считало договоренность с ними делом решенным и указывало на задачу готовить польские военные силы, которые понадобятся, когда уйдет русская армия¹¹³.

Позиция членов Патриотического общества при переговорах, как и реакция на них в близких к Обществу кругах, создавали впечатление, что поляки, в первую очередь, акцентировали вопрос о «польских» губерниях. Лозунг независимости Польши звучал, но не было призыва к вооруженной борьбе за ее завоевание. Воссоединить бывшие польские территории надеялись при поддержке российского монарха. Радикальные настроения еще не получили преимущества в польском обществе. Значительную его часть устраивал конституционный статус Королевства Польского, и речь шла лишь о его сохранении, о соблюдении конституционных норм. Более того, в определенных кругах господствовал консервативный ультрамонтанский дух: их представители не одобряли конституцию, отвергали республиканские идеи, были приверженцами абсолютной монархии. Лояльность монарху являлась на этом этапе общераспространенной позицией. Когда после долгого молчания власти стали публиковать информацию о восстании декабристов, изображая их преступниками, изменниками своему императору, Ю. У. Немцевич с гордостью писал, что в то время как «москали […] бунтуют, мы рядом с ними выходим чистыми от вины». Константин Павлович также заверял Николая I, что в Королевстве Польском «все спокойны, полны недоумения и отвращения по отношению к петербургским ужасам», и на первых порах, пока не было известно о связях декабристов с Патриотическим обществом, гордился тем, что «среди этих мерзких открытий не появилось ни одной фамилии», связанной с Королевством¹¹⁴.

Но на следствии по делу декабристов открывались все новые факты связи их с польской конспирацией, усердно «копал» в этом направлении и Новосильцев, выискивая сведения о причастности поляков к «заговору». В интерпретации властей этим фактам придавался радикальный характер. При таком освещении событий неудивительным был новый шквал репрессий, прокатившийся по Королевству Польскому. Проводились массовые обыски, аресты и высылки, на многих офицеров были заведены дела, ряд чиновников оказались уволенными и попали под строгое наблюдение полиции. Сеть тайной полицейской слежки раскинулась еще шире, охватив все слои польского общества и все его связи. Наблюдение установили за служившим в Польше подполковником Луниным и другими русскими офицерами. Это не было случайностью: многие русские военные, даже если не состояли в конспиративной организации, были настроены либерально и сочувствовали польским патриотам, как об этом свидетельствовал, например, приведенный в доносе Олтажевского факт встречи одного из таких патриотов с русскими офицерами, «очень хорошо настроенными в отношении так называемых либералов» из польских тайных обществ. В свою очередь, поляки, получив сведения о существовании связанной с русскими «бунтовщиками» патриотической организации, которой приписывались радикальные замыслы борьбы за независимость Польши, не только получали заряд патриотизма и радикализма, но и по-иному начинали смотреть на русских революционеров. В 1827 г. в Варшаве обсуждалась новость об аресте в России 50 заговорщиков, будто бы пытавшихся освободить тех, кто сидел за принадлежность к тайным обществам. Порой о революционных событиях в России и Польше упоминалось в одном контексте. Так, сообщалось, что якобы на колокольнях краковских костёлов хранятся материалы о восстании Костюшко и об «обнаруженных в прошедших годах здешних заговорщиках и о петербургском бунте». А позже, уже в июне 1830 г., когда в Париже торжественно отмечался день рождения Костюшко, в Варшаву пришла весть, что присутствовавшие на торжестве поляки, французы и представители других народов, наряду с тостами во славу Вашингтона, Пишегрю, Наполеона и других, «пили за тех, кои за политические деяния лишены жизни или наказаны, и так каждый пил за соотечественников своих, поляки также за некоторых земляков и напоследок за бывших под судом государственных преступников, не только поляков, но даже и россиян»¹¹⁵.

Клеймо «государственных преступников» объединило декабристов и членов Патриотического общества. Вину последних должен был выяснить не предусмотренный конституцией орган – специально созданный следственный комитет во главе с С. Замойским. В него вошли поляки и русские на паритетных началах. Пока шла работа комитета, жители Королевства следили за печатной информацией, касавшейся следствия по делу декабристов и суда над ними. Результаты расследования подавались властями в тенденциозном освещении, подчеркивались негативные стороны замыслов и деятельности русских и польских революционеров. Даже понимая специфический дух этой информации, читатели тем не менее не могли не возмущаться представленными в ней «адскими намерениями» и «величайшими преступлениями». Так, Ю. У. Немцевич подчеркивал: «Видно желание представить заговорщиков в самом отвратительном свете, и если правда, что их целью было не обеспечение через революцию прав, безопасности и свобод (что можно им легко простить), но истребление царствующей фамилии, тогда все дело безобразно и виновные заслужили самую суровую кару. Зная святой характер польского народа, никогда себя не запятнавшего никаким цареубийством, не могу поверить, чтобы мои земляки могли быть причастны к такому делу». Т. Лубеньский также был «возмущен душой» при одной мысли о том, что в Польше могут быть «люди, способные участвовать в таких делах, какие оказались в России». Он желал, чтобы «невиновность всех, а по крайней мере большей части, доказала монарху, что поляки умеют ценить данные им свободы, что верность монарху всегда являлась их первейшим достоинством». Подобные настроения были связаны с распространившимися слухами о реакции Николая I на угрозу русско-польского революционного сотрудничества: царь якобы решил ограничить автономию Королевства Польского, на треть сократить армию, уволить половину чиновников, закрыть Варшавский университет, распустить воеводские комиссии и другие местные органы. И действительно, в 1826 г. маршалек распустил ломжинское политическое собрание, избиравшее депутатов всех уровней, в 1828 г. такая же участь постигла собрание в красноставском повяте, а некоторые собрания были распущены Сенатом под формальными предлогами. В связи с поступившей из России информацией о наказании русских заговорщиков польское общество тревожилось о судьбе подследственных, заключенных в кармелитской тюрьме в Варшаве. Не раз возникали слухи о готовящихся казнях, и на площадях собирались толпы, ожидая экзекуции. В такой ситуации поляки предпочитали демонстрировать лояльность имперской власти. К тому же принятое по настоянию великого князя Константина и министра Ф.К.Друцкого-Любецкого постановление Николая I о созыве высшего судебного органа Королевства Польского – Сеймового суда – для решения участи членов Патриотического общества вызвало удовлетворение общественности и родило новые надежды¹¹⁶.

В течение 6 месяцев шла борьба за независимый статус Сеймового суда, его отстаивал Друцкий-Любецкий против Новосильцева. Приступив к делам, суд, возглавленный воеводой П. Белиньским, известным «великой честностью, щепетильностью, твердым, непреклонным характером», создал собственную следственную комиссию. Во время ее работы в 1827– 1828 гг. в Королевстве Польском царило напряженное ожидание, польское общество как бы погрузилось в траур, не было шумных развлечений, и даже при встрече нового 1828-го года веселье царило только в русских домах: на бал, устроенный варшавскими властями 31 декабря 1827 г. в здании Купеческой ресурсы, публика не пришла. Настроения варшавян, связанные с ожиданием судебных решений, рисовались в агентурных донесениях в смягченных тонах и сдабривались славословиями верховной власти. Так, шпик М. Шлей заверял великого князя Константина: «Люди высшего и среднего звания, вообще восхищаясь великодушным монаршим определением над виновными, усматривают в том и Вашего императорского высочества снисхождение по обыкновенной милости к польскому народу; а чтобы кто оправдывал предприятия виновных, ни от кого не слышно, коих только малое число, да и то из родственников, их сожалеют. Многие говорят, что ежели бы не читали в газетах опубликованного преступления, то никаким бы сведениям не поверили, что действительно существует столь неблагодарный поступок, предпринятый кем-нибудь из поляков. Низшего звания люди, которые только могут иметь о том понятие, вообще осуждают преступников, говорят, что изменников края должно повешать». На самом деле в обществе надеялись на благоприятный исход процесса, находя «предписания» Сеймового суда «очень выгодными для обвиняемых, которых должны осудить, и предусматривают, что некоторые из их числа будут отпущены на свободу». В декабре 1827 г. тот же Шлей писал: «В городе разошелся слух, что, по учинении комиссией, назначенной из членов сеймового суда, допросов бунтовщиков, оказалось, что преступление их против прежних допросов есть менее и что увеличено оное было единственно по настаиванию г. сенатора Новосильцева». Шлей вновь подчеркивал, что «люди низкого звания почти о том не знают, а ежели которые и сведущи, но говорят весьма равнодушно. Среднего звания люди оказывают желание бывать в суде для удовлетворения своего любопытства, дабы могли знать о существе преступления, а наипаче слушать оправдания. Однако вообще осуждают предприятие бунтовщиков. В знатных домах, а также между дамами предвидится некое движение, и съезжавшиеся гости, остерегаясь домашних людей, говорят потиху, кто что слышал». Шпион особо выделял жену отставного полковника Стшежевского, весьма встревоженную арестом полковника Кшижановского. Эта дама всех спрашивала, какое наказание может получить Кшижановский, утверждая, что он очень болен и вряд ли доживет до конца процесса. Она немного успокоилась только после газетных публикаций «о допросе и признаниях бунтовщиков». Стшежевская очень хвалила «постоянность и характер» Кшижановского, ее интересовали все «подробности, касающиеся обвинений в бунте». Впрочем, этим интересовалась не одна она и не только те варшавяне, кто хотел бы посещать судебные заседания¹¹⁷.

При открытии процесса архиепископ Я. П. Воронин с амвона варшавского костёла Святого Яна призвал сенаторов – членов Сеймового суда, чтобы «они судили по сущей справедливости и сохраняли человечество». Председатель суда П. Белиньский выразил благодарность новому императору за следование закону, за предоставленную возможность рассмотреть дело в суде сейма, подчеркнув, что это тем более обязывает подданных действовать по закону. Сама мысль о том, что поляк может быть обвинен в нарушении верности, желании снова стать орудием «новых беспорядков, анархии, несчастий», казалась ему невозможной; он напомнил, что «польский народ в течение веков отличала неизгладимая черта верности своим королям […] и послушный Закону, он не уклонялся от надлежащего уважения в отношении действующих в крае властей». Суд рассматривал вину восьми членов Патриотического общества – Кшижановского, Солтыка, Гжималы, Плихты, Дембека, Залуского, Заблоцкого, Маевского. Других обвиняемых, являвшихся подданными России, судил в Петербурге Сенатский суд, офицеры подлежали суду военному. Во время судебного процесса адвокаты обвиняемых доказывали, что национальные чувства и стремления, «национальный способ мышления» не являются государственной изменой. Аргументы защиты опирались на оправдательную концепцию, разработанную А.Чарторыским. Подчеркивалось, что все лозунги Патриотического общества – «сохранение национальности», «свобода», «независимость», «воскрешение отчизны» – уже осуществлены в Королевстве Польском, а потому отсутствует факт призыва к перевороту. Что же касается цели присоединения западных губерний России к Королевству, то Александр I ее одобрил и обещал осуществить. Речи защитников, позиция заседавших в суде 42 сенаторов, шансы подсудимых – все это вызывало большой интерес и обсуждалось в обществе. Публика ходила на судебные заседания, хотя допускали туда с ограничениями; наряду с полицейским контролем и военной охраной была организована регистрация всех посещавших зал суда¹¹⁸.

Решением большинства судей (только двое голосовали против) обвинение в государственном преступлении было снято; Залуского и Солтыка оправдали полностью, остальные были осуждены на три месяца тюрьмы за участие в тайных союзах, а Кшижановский получил еще 3 года лишения свободы за недонесение о намерениях декабристов. Во время голосования судей и вынесения приговоров перед палацем Красиньских, где шли заседания суда, собралась толпа. В агентурном донесении говорилось о «разной» оценке «освобождения преступников» и о всеобщем нетерпеливом ожидании опубликования приговора в газетах. В качестве «ложных сведений» сообщалось о том, что студенты ждали у кармелитского монастыря на Лесной улице, когда выпустят графа Солтыка, шли затем за его каретой и на руках внесли в дом. Однако эти сведения представляются совсем не ложными, если учесть, что Солтык был парализован. К тому же имели место и другие факты восторженного отношения к решению суда не только в столице, но и в провинции, куда молва дошла позже. Так, в марте 1829 г. в Радоме был устроен бал в честь оправдания и освобождения Залуского и других подсудимых. В то же время общественность активно проявляла негодование по отношению к противникам оправдательного приговора, выступавшим за суровые кары. Объектом остракизма стал генерал В. Красиньский, он был вынужден не появляться на людях, на его счет распространялись ядовитые эпиграммы и карикатуры. Напротив, сенаторы, проголосовавшие за оправдание подсудимых, и особенно председатель суда, приобрели большую популярность. Ярким доказательством этого послужила реакция общественности на смерть П. Белиньского, случившуюся в марте 1829 г. По случаю его кончины были написаны и распространялись в университете стихи – обращение «К товарищам». Авторами называли студентов К. Данелевича или К.Гашиньского, известных в среде молодежи в качестве хороших поэтов; подозревали также, что к ним приложил руку Ю. У. Немцевич, который дал в газете объявление о смерти Белиньского, столь «двусмысленное», что агент полиции удивлялся, как его пропустила цензура. А. Чарторыский, выступая на панихиде, подчеркивал преданность Белиньского патриотическим идеалам и примерам из национальной истории, с одной стороны, а с другой – верность конституции и монарху; при этом он не преминул напомнить об обещаниях Александра I. Похороны Белиньского проходили при большом стечении народа; студенты ушли с лекций, договорившись, что если полиция не пустит их в костёл, они войдут насильно. Сыну генерала Красиньского, не пошедшему на похороны, объявили бойкот, он получил также вызов на дуэль. По сообщению агента, вся бахрома с гроба Белиньского была оборвана. Среди тех, кто взял на память бахрому, находились и русские гвардейцы – полковник Н. Н. Пущин и другие офицеры. Бахрому посылали в провинцию родным и друзьям, так, в частности, она оказалась среди патриотических реликвий отставного капитана Войцеховского, управляющего имением Домны в Сандомирском воеводстве¹¹⁹.

Между тем постановление Сеймового суда не получило официального оглашения. Вопреки закону запрет на публикацию наложил великий князь Константин, взбешенный оправдательным приговором, вынесенным сенаторами. В письме Николаю I он назвал Сенат «нелепым и слабоумным» и утверждал, что якобы его решение не поддерживает большинство населения Королевства. Царь также был разгневан: по его распоряжению министр – государственный секретарь издал декрет, где выражалось удивление «несоответствием между рапортом следственного комитета и приговором Сеймового суда Королевства». Указывалось, что суд неправильно понял цель своего созыва и характер действий: он занялся «напрасными поисками такого рода доводов, каких почти невозможно получить в делах о политических преступлениях и которые ничего не дают для убеждения судьи по существу», а потому вынесенный приговор оказался не соответствующим достоинству суда. В декрете был сформулирован один из основных принципов, обязательных для польской юстиции: «Каждое, пусть даже отдаленное, намерение отделить Королевство от Российской империи и изменить обозначение конституционного отношения между этими двумя частями государства Его Императорско-Королевского Величества, ежели оно обнаружено у подданных Государя, тем самым нарушает его непреложные права». Подчеркивалось, что всякое действие, противоречащее этому принципу, не может быть терпимо и должно получить соответствующее наказание. Поскольку члены Сеймового суда, составлявшие его большинство, нарушили это правило, царь объявлял им о «справедливом порицании» и роспуске судебной коллегии. Некоторое время после процесса судей задерживали в Варшаве, а нескольких подсудимых тайно вывезли из столицы. Приговор суда опубликовали лишь спустя полгода, после того как А. Чарторыский, используя свои связи с заграницей, инспирировал появление в парижской печати публикаций на эту тему¹²⁰.

Императора раздражало давление со стороны Запада, но еще больше тревожило патриотическое оживление в Королевстве Польском, вызванное итогами судебного процесса. Еще в 1827 г. он писал брату Константину о своей озабоченности все более усиливавшимся «политическим духом» Литовского корпуса, о том, что в Литве, которая всегда будет принадлежать России, необходимо уничтожить все, что составляет польскую специфику, по примеру Австрии и Пруссии, уже «освоивших» свои «польские куски» так, что «куска Польши» там не осталось. Он указывал на опасность поощрения иллюзий литовских поляков, «в глазах которых особые цвета [мундиров. – С. Ф. приобретают особенное значение, побуждающее их совершенно безосновательно надеяться, что они вернутся в границы Королевства Польского, отделившись от Империи. Поэтому, – подчеркивал он, – обязанность моя как честного человека по мере возможности пригасить эти пустые надежды». Но искоренить эти надежды, заставить поляков забыть свою историю и великих предков было нереальной задачей. Патриотическая традиция в эти годы находила выражение в ношении национальной одежды и пении польских песен, праздновании славных исторических дат, увековечении национальной памяти. Жители Королевства гордились знаменитыми земляками – деятелями науки и культуры. Так, в 1826 г. варшавские студенты участвовали в массовой манифестации, сопровождавшей похороны С. Сташица, а при открытии в Варшаве в 1830 г. памятника М. Копернику молодежь по инициативе студента Венжика рвала на память покрывало, подобно тому как это происходило на похоронах Белиньского. В Радоме чиновники пили за здоровье «поляков, находившихся за границей, прославившихся польской литературой, наипаче же за здоровье Ходзьки». Большое значение имело собирание и распространение польских книг, стихов, песен, речей, подобно тому как это делал упомянутый выше Войцеховский. Патриотическая литература проникала в Королевство Польское из-за границы, в частности из Парижа, где жил Л.Ходзько. В июне 1830 г. сообщалось, что он вместе с М.Подчишиньским сочиняет «Патриотическую книгу» на французском языке, чтобы затем тайно переправить издание в Королевство. Обычно литература пересылалась с надежными людьми по определенным адресам. Шла она также через Галицию, книжные склады существовали и в прусской части Польши. Запрещенные издания хранились и в самом Королевстве: так, сын смотрителя масонской ложи в Плоцке варшавский студент Вильчиньский давал читать товарищам оставшиеся от отца масонские книги¹²¹.

Таким образом, угроза со стороны масонства не исчезла. По агентурным данным, тайная масонская ложа действовала в Кракове в доме графа Юзефа Водзицкого, а между Королевством Польским и Галицией существовал постоянный контакт. Граф Тарновский сообщал о галицийском якобинском обществе, построенном по принципу десяток, называл имена его активных деятелей в Сондецком и Тарновском округах, которых подозревал в связях с Королевством. Примечательно, что связи, о которых доносила агентура, все равно, шла ли речь о Европе, польских землях или «кресах», были преимущественно связями с бывшими участниками революционных организаций, в том числе принадлежавших «к последнему обнаруженному заговору». При этом вновь звучала тема Калиша как «гнезда» политики и патриотизма, и вместе с тем возникали совершенно фантастические сюжеты: например, в доносе некоего пьяницы в декабре 1827 г. сообщалось о заговоре помещиков Плоцкого воеводства, подговоривших к бунту 60 тыс. человек, включая крестьян; заговор якобы распространялся на Августовское и Калишское воеводства вплоть до Великого княжества Познанского и имел поддержку заграничных деятелей. Зато другие сведения носили вполне правдоподобный характер. Так, сообщалось, что в 1826 г., уже после смерти Александра I, в его портрет стреляли патриоты, собравшиеся в имении В. Липского под Островом. В доносе Олтажевского в 1827 г. говорилось о «заядлом революционере» Абдоне Блешиньском и его брате Эразме, известном «дурным образом мыслей», который, «когда в винной лавке предложили тост за царя Николая I, бросил бокал под ноги, топтал его, говоря: „Если бы провозгласили его убийство, я бы и яду выпил“». Антимонархические настроения, особенно сильные в среде калишской оппозиции, проявились и в армии, найдя, в частности, выражение в распространении оскорбительных для царствующей фамилии изданий: например, стихи в подобном духе были найдены у юнкера Жабы. В помещичьей среде также осуждали русский царизм, возлагая на него вину за «разбойничью политику, разделившую Польшу». Обвинения находили и конкретного адресата: так, распространялись экземпляры тайно напечатанного в Вильно «неблагопристойного описания жизни» Екатерины II¹²².

Получая столь тревожную информацию уже после подавления восстания декабристов и раскрытия тайных обществ в Польше, правительство Королевства Польского понимало, что конспирация не разгромлена до конца и по-прежнему представляет угрозу. Так считал министр С. Грабовский, советовавший в 1827 г. для борьбы с революционным движением в Польше заручиться поддержкой костёла и самого Папы Римского¹²³. Правительство нуждалось в международной поддержке, так как именно международные события были одним из факторов революционизации Польши. Такую связь видел Олтажевский, доносивший в 1827 г. о карбонариях в Калише: «Нынешняя форма португальского правительства – прием и размещение в этой стране испанских и итальянских революционеров, – речь английского министра Каннинга, выступившего за Португалию, сделала этих людей дерзкими и небезопасными». Польские патриоты следили за развитием международной ситуации, надеясь использовать осложнение ее в интересах возрождения родины, и в этом плане рассматривали возможность русско-турецкой войны. Еще в начале 1820-х гг. поляки, находившиеся в Турции в лагере великого визиря, просили Порту в случае войны с Россией помочь восстановить целостное Польское государство, где польский король будет править на основании Конституции 3 мая 1791 г. Они рассчитывали на поддержку турок европейцами, прежде всего англичанами. Следствие по делу Патриотического общества подтвердило сохранение этой линии в международной политике польских патриотов, а агентура сообщала все новые сведения в связи с обострением международной ситуации. Согласно ее данным, в начале 1829 г. в Турции уже формировались легионы из поляков и революционеров других национальностей для участия в войне против России, и на эту цель в Галиции собирали средства, вербовали добровольцев из военных. В ноябре 1829 г. там разнесся слух о поражении России в войне с турками, который дошел и до Королевства Польского. Агент писал, будто «поляки о том весьма сожалеют», но ситуация явно не была такой однозначной. Многое зависело от отношений России с ее партнерами по разделу Польши. Поляки ими очень интересовались и реагировали на все слухи, касавшиеся возможности нового передела польских территорий¹²⁴.

Так, в мае 1830 г. в «лучших домах» Варшавы говорили о перспективе присоединения к Королевству Польскому Великого княжества Познанского «на основании каких-то условий между высочайшими дворами российским и прусским». Еще более заинтересованно обсуждались взаимные отношения и планы России и Австрии. Согласно агентурным донесениям, галицийские поляки видели возможность русско-австрийской войны из-за планов императора Австрийской империи «восстановить Польшу паки особенным государством и утвердить на троне независимого короля», тогда как ранее Габсбурги хотели создать «малое Царство Польское» во главе с «Орленком» – сыном Наполеона герцогом Рейхштадтским. В качестве главы независимой Польши, о создании которой будто бы договорились державы, австрийцы, наряду с «Орленком», предлагали также эрцгерцога Карла, прусский король – своего сына принца Фридриха, а Россия – великого князя Константина. Агент подчеркивал, что такие слухи распространяют австрийские немцы, чтобы «выведывать», что думают поляки. Они якобы заявляли, что будут требовать от России согласия на независимость Польши, к которой они будто бы были готовы присоединить Галицию, либо такого ее раздела, какой существовал до 1805 г. Слухи передавались в Королевство Польское и там обретали новые черты: говорили о намерении австрийского императора объединить Венгерское королевство с Галицией-Лодомерией, о том, будто он писал царю о присоединении к ним Королевства Польского «для образования одного государства»¹²⁵.

Во всех агентурных донесениях конца 1820-х гг. повторялась мысль об ожидании поляками войны между Россией и Австрией. При этом противопоставлялись негативное отношение поляков Королевства Польского, Галиции и Краковской республики к немцам и симпатия их к России. Сообщалось о стремлении галицийских жителей объединиться с Королевством и готовности их участвовать в войне с Австрией. Приводились факты восторженного отношения к царю, тем более что, по слухам, Николай I резко отозвался о политике Вены и будто бы заявил, что «присоединение Галиции будет зависеть от того, чего будут достойны поляки, от отваги, с какой они выкинут австрийцев из этой части давней Польши» ¹²⁶. Сложная ситуация, действительно, могла возбудить у поляков определенные надежды на Россию и царизм. Однако далеко не все оказывались охваченными таким настроением: были свидетельства, что часть галицийского общества делала ставку на Габсбургов. Так, в сентябре 1829 г. на балу у графа Альфреда Потоцкого в Ланьцуте гости провозгласили тост: «Пусть благоденствует Королевство Польское под державой императора австрийского!» Летом 1830 г. один из австрийских патриотов граф Парис приехал из Кракова в Варшаву, и оказалось, что он «в своих разговорах, касающихся здешнего правительства, очень невоздержан, все хулит, что только относится к Королевству Польскому и России, а чрезмерно хвалит Австрию». Парис утверждал также, что «австрийские жители гораздо благополучнее проливу здешних»¹²⁷.

В целом агентурная информация позволяла представить позицию польского общества как в Королевстве Польском, так и за его пределами, хотя рисовала ее слишком благостно. Это относилось и к освещению важного для Королевства события – коронации Николая I в качестве польского короля. Сроки ее затянулись, и причиной этого называли позицию Австрии, которая будто бы утверждала, что не выполнены постановления Венского конгресса о воссоединении Королевства Польского и литовско-украинских провинций в единое государственное образование; монархом будущей объединенной Польши она хотела видеть герцога Рейхштадтского, а пока готовилась короновать его во Львове в качестве «великого князя Галиции» и даже «короля Польши». Чтобы не дать «Орленку» себя опередить, Николай I якобы был вынужден провести коронацию в Варшаве, хотя многие в окружении царя не одобряли этот шаг. Накануне торжеств император освободил варшавских политзаключенных. Подарком полякам стали пушки и штандарты, захваченные у турок при взятии Варны и призванные напомнить о некогда погибшем там польском короле. Когда весной 1829 г. пришла весть о скором прибытии в Варшаву императорской четы, она распространилась также в Галиции и Кракове, вызвав у поляков «большую радость». Сообщалось, что многие тамошние жители хотели ехать в Варшаву на торжество и просили на это разрешения царя. В мае 1829 г. император приехал в Варшаву, «чрезвычайно обрадовав», как писал агент, ее жителей: «при стечении многочисленного народа на улицах, как при въезде в город Высочайшей фамилии, так и ввечеру во время иллюминации, при благопристойной веселости существовало беспрерывное спокойствие и согласие». Галицийские же поляки, получившие разрешение на участие в коронации, узнали о приезде царя «в вожделенном здравии […] будучи все вообще чрезвычайно сим обрадованы с усугублением своей благодарности монарху, как наискорее стали выезжать в Варшаву». Для наблюдения за церемонией коронации были устроены специальные места, и билеты на них частично раздавались бесплатно. Хотя коронация проходила не в кафедральном соборе, а в Варшавском замке, Николай I присягал на коленях и читал молитву. Ходили слухи о его желании, чтобы после коронации был совершен тожественный молебен, однако архиепископ не стал служить, несмотря на то, что к нему трижды обращались. Этот неприятный факт в агентурном донесении связывался с нездоровьем царя. Тяжелое впечатление произвело и другое событие: на обращение примаса, после коронации провозгласившего здравицу новому польскому королю и трижды прокричавшему «виват!», не отозвался ни один голос. Тем не менее, царь был любезен с поляками, заявил польским офицерам, что во всех отношениях ими доволен, представил им сына – будущего императора Александра II, заверив, что тот является «хорошим поляком, ибо был так воспитан». Наследник, одетый в мундир польских конных стрелков, говорил по-польски, с симпатией вспоминал о польских королях. Царская семья общалась с народом, гуляя на Уяздовском плацу, а вечером на балу принимала гостей, но веселья заметно не было, и император признался Бенкендорфу, что находится в удрученном состоянии. Удручен был и Бенкендорф, так же как и другие члены царской свиты. Так, А. И. Нейтгард 21 мая (2 июня) 1829 г. писал И. И. Дибичу, что хотя коронация прошла благополучно, тем не менее «всё вообще является чем-то уродливым: черный двуглавый орел – отец белого одноглавого; они различны по природе и останутся таковыми»¹²⁸.

Власти хотели прощупать общественное мнение в связи с коронацией. Агент М. Шлей часто бывал у помещиков, «но нигде ни от кого не слышал ни малейшего роптания в рассуждении восприятия государем императором польской короны, а напротив того при случающихся о том разговорах каждый изъявляет свое удовольствие. Только иногда рассуждали: по какой бы причине без благовременного предварения так скоро последовала коронация?» Столь же лукавое недоумение выражали и по поводу отсутствия послов других государств. «Однако, – подчеркивал Шлей, – и на всё сие отзываются, что как бы то ни было уже имеют коронованного царя, и все вообще, полюбивши его, говорят, что одарен чрезвычайным благоразумием, сопряженным с большой кротостью». Общественность Королевства ждала открытия сейма новым государем, надеясь, что удастся восстановить конституционный порядок его созыва, вернуть гласность его работе. В мае 1830 г. члены палаты депутатов решили через маршалка обратиться к Николаю I с просьбой «о дозволении производить сеймовые собрания публично, так, как прежде бывало, дабы и не принадлежащие к сейму лица могли при том находиться». Об этом просили поговорить с министром Ф. К. Друцким-Любецким, и тот передал, что царь разрешил подать прошение. О речи императора на состоявшемся вскоре открытии сейма агентурные донесения сообщали в самых радужных тонах: она, как писал агент, «здешней публикой читается с душевным удовольствием», в отличие от речи маршалка Посольской избы Ю. Любовидзкого, который перегрузил выступление «разбирательством политических и административных дел», что общественное мнение якобы сочло «не соответственным обстоятельствам». Возможно, в этой критике речи Любовидзкого слышались отголоски недовольства тем, что вице-президент Государственного банка стал маршалком Посольской палаты. Как писал агент, против Любовидзкого в сейме были «вельможи», «но помещики, происходящие не из графских или княжеских фамилий, а только из древней польской шляхты, также мещане, и можно сказать, что весь народ, сим выбором будучи очень доволен, говорит, что Государь император подданных своих всех вообще одинаково любит, не делая преимущества богатым, а только ищет и избирает таких людей, которые бы были полезны престолу и народному обществу»¹²⁹.

В действительности в конце 20-х гг., и в частности перед открытием работы сейма, обстановка в Королевстве Польском была далеко не безоблачной. Часть общества жила надеждой на обострение международной ситуации, ожидая поражения России в войне с Турцией. Перспектива же австрорусской войны сулила одним присоединение Галиции к Королевству под властью Романовых, другим – создание польского государства во главе с «Орленком». В конце 1828 г. в разгар русско-турецкой войны в армейских кругах Варшавы возникло тайное Общество подхорунжих под руководством Петра Высоцкого. Его программа вооруженной борьбы за независимость, хотя и отнесенная в будущее, отражала стремления радикальной оппозиции, преимущественно молодых людей. Один из представителей молодых радикалов, Смагловский, еще в 1823 г. был обвинен в том, что вместе с другими студентами праздновал годовщину Конституции 3 мая и читал запрещенные произведения Коллонтая, Воронина, Красицкого и Немцевича. Высланный из Королевства, он стал студентом Ягеллонского университета в Кракове и там в 1827 г. организовал заговор, целью которого якобы было покушение на великого князя Константина. Смагловский, Боньковский и другие «заговорщики» были выданы в Королевство Польское и там судимы. По поводу их плана покушения Ю.У.Немцевич писал с возмущением: «Такая преступная глупость нескольких недоумков должна пасть на целый народ? Кто бы, будучи в своем уме, захотел таким покушением поставить на грань это наше утлое существование!» В 1829 г. накануне варшавской коронации Смагловский, Боньковский и ряд студентов вновь организовали заговор, дав клятву посвятить себя родине. Правда, они отрицали, что готовили покушение на царя. Смагловский на следствии утверждал, что речь шла о том, чтобы помешать коронации, которую он считал «противоречащей освященным обычаям и церемониям». Он говорил о несправедливости ареста членов Патриотического общества и суда над ними, так как «все это дело […] не стоило и понюшки табаку». «Бесчинства» русских военных, от которых пострадали знакомые Смагловскому поляки, «заставили его задуматься о национальном сопротивлении»: «Как это […] могут подобные насилия совершаться под авторитетом закона? А мы, словно какие-то рабы, разве мы не в состоянии их не допустить?» Помешать коронации заговорщики хотели «путем ареста всех находившихся в коронационном зале, вплоть до подписания условий, которые им предложат». В целях привлечения в заговор сторонников Смагловский рассказывал об участии в нем известных людей. С. Бажиковский говорил о «тысяче заговорщиков», но конкретно назвал А. Циховского, Ф. Тщиньского, В. Зверковского, П. Высоцкого. Видимо, группа Смагловского была связана с Обществом подхорунжих и контакты с «известными особами» – Р. Солтыком, В. Немоёвским, А. Туровским и др. – в самом деле могли иметь место. Патриотически настроенные парламентарии – члены Посольской палаты намеревались перед началом коронации представить императору петицию с требованием ввести Органический статут с гарантией сохранения на будущее польской короны, отменить дополнительную статью к конституции о закрытом характере заседаний сейма, запретить предварительную цензуру печати, ликвидировать чрезвычайные следственные комиссии как неконституционные, гарантировать гражданские права. Заставить Николая I подписать эти обязательства особенно стремились «калишане». Зная, что Общество подхорунжих хотело начать восстание в марте 1829 г., Т. Дзялыньский и А. Туровский предложили Высоцкому отложить выступление, приурочив его к майской церемонии. В. Зверковский, Ф.Тщиньский и Г. Малаховский договорились с ним, что восстание станет ответом на отказ царя подписать условия либо на арест депутатов. Тем самым либеральная оппозиция как бы давала обещание поддержать вооруженную борьбу за независимость, и Общество подхорунжих начало приготовления: предполагалось арестовать, а возможно, и убить Николая I до того, как он станет «польским королем». Однако либеральную часть Посольской избы не поддержали консерваторы, отказавшиеся подписать петицию. Немцевич отговаривал Высоцкого от выступления, указывая, что «сейчас еще не время». Это заставило отменить весь план, более того, заговорщики решили приостановить деятельность Общества до 1830 г. в связи с возникшей надеждой на то, что новое царствование принесет Королевству Польскому перемены к лучшему ¹³⁰.

Собравшийся летом 1830 г. сейм был последней попыткой польской общественности договориться с царской администрацией, но его ход стал и последним свидетельством невозможности компромисса. Знаменательно было уже само назначение маршалком сейма Любовидзкого, одного из наиболее рьяных проводников репрессивной политики в Королевстве. Эту роль он исполнял и на сейме, не давая слова представителям оппозиции, прерывая критические выступления. А их на сейме звучало немало, и все они были направлены на разоблачение антиконституционной деятельности министров, которые, в соответствии со сложившейся на предыдущих сеймах традицией, становились непосредственным объектом критики, хотя главной мишенью являлось самодержавие.

Уже на первом заседании депутаты потребовали удаления стенографистов и присутствия арбитров, что соответствовало конституционным нормам; в дальнейшем они настаивали на зачтении протоколов предыдущих заседаний, на полной публикации дебатов в «диариуше». Наряду с борьбой за конституционный порядок работы сейма, они выступали в защиту конституционного судопроизводства, по-прежнему обличая действия полиции и административных судов, заключавших в тюрьмы даже 12-летних детей, указывая на существование незаконных тюрем, на издевательства над узниками. Приводились факты произвола полицейских агентов, в частности, некоего Бернбаума, осужденного на 10 лет за то, что он и другой агент Гурецкий «пытали и допускали оскорбляющую человечность жестокость» в отношении заключенных. Отмечалось также, что свирепствует разлагающая общество тайная полиция с «толпой агентов», их вербовкой занимается, в частности, Бюро контроля прислуги, и в результате слуги устраивают слежку за своими хозяевами. В связи с вопросом о законодательных правах сейма депутаты вновь обратились к правительству с требованием тщательно готовить законопроекты и представлять их заблаговременно для рассмотрения сейму после обсуждения со специалистами, иначе принятые наспех законы приходится потом менять. Наряду с упреками в плохой подготовке законопроектов отмечался тот факт, что оставались неразработанными необходимые законодательные документы – Административный, Военный и Финансовый кодексы. Правительственная комиссия юстиции, утверждали парламентарии, не защищает гарантированные конституцией право личной свободы и право частной собственности, поэтому последнюю административная власть распродает по своему усмотрению. Члены комиссий сейма подробно остановились на намерении Административного совета «развить» статьи конституции, чтобы право на личную свободу «не мешало порядку и общественной безопасности», то есть представить «обстоятельства, когда правительство получило бы полномочия временно стеснить личную свободу». Они указывали, что такие обстоятельства, как и форму стеснения личной свободы, может установить только сейм, который в целом имеет эксклюзивное право развивать и изменять статьи конституции, но даже он уполномочен принимать лишь конкретные законы для обеспечения общих конституционных принципов. Следовательно, «ни одна из статей Конституции, касающаяся свободы личности, не может быть отменена никаким постановлением Административного совета», так как это было бы не развитием конституции, а «уничтожением главных гарантий, скрепленных Конституцией». Часть личной свободы, отмечали члены сейма, уже отдана верховной власти, что записано в конституции, являющейся «политическим законом нации»; эти двусторонние взаимные обязательства правительство должно обеспечить, а не нарушать; между тем оно «работает над ущемлением важнейших национальных свобод, над изменением и уничтожением основ Конституции, касающихся свободы», а это противоречит «первоначальным и характерным принципам существования национального общества». Участники заседания требовали также отменить как противоречащую конституции административную судебную власть, которую в Королевстве распространили как на сферу личной свободы, так и на сферу собственности. Указывалось, что это «вызвало беспокойство помещиков, нанесло вред их достоянию», причем Правительственная комиссия юстиции не защитила неприкосновенность собственности. Отмечая, что эта правительственная структура отдает распоряжения судьям, которые по закону независимы, назначает их и переводит по своему усмотрению, комиссия сейма приходила к выводу, что по сути в стране еще нет конституционного правосудия. Особо отмечались нарушения, связанные с процессом по делу членов Патриотического общества, когда не соблюдался закон о Сеймовом суде, в частности, нарушалась процедура следствия, его сроки, условия содержания обвиняемых, задерживалось оглашение результатов процесса. Парламентарии хотели просить императора ликвидировать Генеральную прокуратуру как ненужную и вредную структуру, которая выдвигает «необоснованные обвинения» против граждан и разоряет их имущество, к тому же на ее содержание уходят большие средства¹³¹.

Резкую критику вызвало то обстоятельство, что правительство в своем отчете умолчало о цензуре, надеясь утаить факты «произвола» в деятельности ведомства Шанявского. «Всякая цензура, – говорилось в «Замечаниях» палат сейма, – является антиконституционной властью и ни в коем случае не может законно существовать», тем не менее, такая самоуправная власть существует, и об этом нужно сообщить монарху. Был отмечен факт «удивительного разветвления» цензуры – наряду с ее основными центрами в Правительственной комиссии внутренних дел и полиции, существовали структуры, цензурировавшие отдельные сферы – духовную, театральную и даже ту, которая касалась еврейского вопроса; все они сносились между собой, и каждая творила что хотела; к тому же цензурный «дозор» несли и полицейские в воеводствах. Таким образом, подчеркивали парламентарии, меры цензуры носили превентивный характер, тогда как по конституции караться могут лишь нарушения установленных предписаний, а поскольку таких предписаний нет и новый закон о злоупотреблении свободой слова и печати не принят, то, согласно распоряжению императора, должно действовать старое польское законодательство, цензуру не предусматривавшее. Все это, подчеркивалось в «Замечаниях» сеймовой комиссии, «неслыханно тормозит распространение просвещения в народе, искажает представления и мысли произведений, пропущенных через ее [цензуры. – С. Ф.] произвол, отвращает от свободного изъяснения своих убеждений, а через это лишает правительство средств узнать образ мысли значительной и наиболее активной части нации, толкает к скрытности в выражении чувств, вызывает нарекания и сеет недоверие между властью и народом»¹³².

Члены сейма выражали неудовлетворение работой Правительственной комиссии вероисповеданий и общественного просвещения, а ряд ее структур считали затратными и приносящими только вред. Всеобщее недовольство вызывало создание генеральной куратории, приведшее к вредному раздвоению власти между ней и академическим руководством. Было отмечено, что автономия университета урезана и он «продолжает оставаться целью покушений, направленных на его унижение»: как и прежде, ему грозит перевод из Варшавы в провинцию, ректор университета выведен из состава комитета по реформе образования, и последний самовольно решает судьбу профессоров. Недовольство также касалось образованной в составе правительственной комиссии духовной секции, которая, «вместо одинакового с правительством направления, вместо поддержки его намерений», стала оказывать «сильное влияние на выделение католического духовенства и постепенное его удаление из-под общего правительственного контроля». Духовная секция вмешивалась в процесс обучения, ограничивала курсы преподавателей, предъявляла им обвинения. По мнению послов и депутатов, «это стеснение и унижение науки» было связано с перенесением теологического факультета из Варшавского университета в Главную семинарию и фактическим переходом его под руководство архиепископа. Указывалось и на другие факты вмешательства духовенства в светские дела: так, выступление костёла против работы рынков в праздничные дни, отказ хоронить на кладбище тех, кто умер без покаяния, и другие запреты и ограничения вызывали недовольство, вели к конфликтам и спорам между властями. Трудности были и в отношениях католической и православной церквей: несмотря на заключенное ими в 1819 г. соглашение, оставались противоречия в вопросах определения конфессиональной принадлежности детей от смешанных браков. Брачное законодательство в целом по-прежнему было объектом атак католического духовенства. В частности, это касалось процедуры разводов, в связи с чем депутаты отмечали, что хотя при гражданских судах появились «духовные защитники браков», но правительственная комиссия, испытывая «постоянное сопротивление со стороны духовных властей, усугубила неуверенность в общественных отношениях, каковая действительно оказывает влияние, и даже очень вредное, на спокойствие семей и нравы»¹³³.

По мнению парламентариев, ненужные и даже вредные структуры Правительственной комиссии вероисповеданий и общественного просвещения, не прописанные в конституции, такие как духовная секция, генеральная куратория, отдел цензуры, нужно было бы сократить, а все освободившиеся средства передать на развитие школ, библиотек, музеев. Катастрофическое сокращение числа школ, прежде всего сельских, особенно беспокоило выступавших: лишение нации, и в первую очередь крестьянства, составлявшего ее большую часть, возможности приобрести необходимые ей грамотность и нравственное воспитание они расценивали как «тяжелую рану, нанесенную целому поколению». В этой связи они вновь затрагивали еврейский вопрос, настаивая на организации школ для еврейского населения, и обращали внимание на роль нового органа – комитета по делам евреев, который по указу императора в 1825 г. был создан внутри Правительственной комиссии вероисповеданий и общественного просвещения вместе с совещательной палатой, включавшей представителей еврейской общины. Парламентарии указали при этом на «противодействие и препятствия», которые комитет встретил со стороны руководства правительственной комиссии. Они обратили также внимание на конфликты между комитетом и совещательной палатой, подчеркнув, что это влияет на отношение евреев к комитету. По мнению комиссии сейма, «применявшийся до этого времени способ насильно заставить евреев избрать иной образ жизни не принес ожидаемого результата, а лишь привел их к нищете». Члены сейма считали необходимым отменить взимавшиеся с евреев «личные оплаты, которыми их мучили»; подчеркивалось, что заботиться об этой «увеличивающейся в числе нации» – долг правительства, перед которым ставилась задача «успокоить недовольство, мягким обращением завоевать доверие, избавить от предубеждения и тем самым сделать их полезными для страны»¹³⁴.

Вопросы конституционных прав – религиозной свободы, свободы личности, свободы мысли, свободы слова и печати – занимали центральное место в «Замечаниях» комиссий сейма. Они были тесно связаны с проблемой гражданских прав на политическую деятельность, на выбор местной власти. Речь шла о «первейшей пружине национального представительства» – политических собраниях на местах, осуществлявших выборы как послов и депутатов сейма, так и членов воеводских рад. Отмечалось, что в обществе «утвердился политический дух на основе подчинения закону», все более ясно видно «умеренное и надлежащее пользование политическими правами», и потому особенно нетерпимы попытки властей оказывать давление на выборный процесс и на деятельность местных органов. Факт роспуска Калишской рады вновь приводился в качестве примера вопиющего нарушения гражданских прав. Фигурировал и другой факт, связанный с первым, – незаконное задержание и недопущение на сейм калишского посла В. Немоёвского¹³⁵.

В сейме 1830 г. рассматривалось также экономическое положение страны, вопросы эмансипации городов, развития сельского хозяйства, промышленности и торговли. При этом поднимались и социальные проблемы. Так, обсуждался вопрос о налоговом бремени, указывалось на тяжелое положение крестьян, на разорение еврейского населения, лишенного заработка и обремененного личными оплатами. Предлагалось отменить эти оплаты, вставал вопрос и о ликвидации барщины, но здесь не было согласия среди самих парламентариев: значительная часть помещиков желала сохранить зависимость крестьян от работы на фольварке. Классовые интересы шляхты и магнатов сказались и при обсуждении законопроекта о сервитутах: помещики стремились либо к полной ликвидации сервитутных прав крестьян на выпасы и лесные угодья, либо к их ограничению. Закон одобрили, хотя раздавались голоса против его принятия. Социальный характер носил и представленный сейму проект закона о бродяжничестве и нищенстве, также тесно связанного с судьбой низших слоев общества. Ряд послов и депутатов выступали против насильственного заточения бедноты в работные дома и тюремные колонии, видя в этом нарушение конституционных гражданских прав; они требовали, чтобы правительство оказало этим людям помощь в трудоустройстве, обучении, предоставило материальную поддержку. Однако большинством голосов закон был принят. Зато оказался отвергнутым законопроект о процедуре разводов, вновь выдвинутый клерикалами с одобрения царя. Духовенство хотело избавиться от тех ограничений, которые оказались внесены в закон на сейме 1825 г., и получить полный контроль в вопросах заключения и расторжения браков. Их претензии поддержал Сенат, одобривший законопроект, но Посольская палата его не пропустила: в многочисленных выступлениях была представлена история взаимоотношений церковной и светской власти в Польше и было доказано, что именно последняя в течение веков являлась высшей инстанцией в религиозной жизни страны, что она, а не Ватикан, определяла гражданское, в том числе брачное, законодательство¹³⁶.

Отказ одобрить законопроект, поддержанный монархом, чувствительно затрагивал авторитет императора. Члены Посольской палаты искали аргументы, чтобы в адресе царю разъяснить это решение и по возможности сгладить неприятное впечатление. Одновременно в адрес были включены пожелания и просьбы, касавшиеся обсуждавшихся на сейме вопросов. Большинство из них (о своевременном созыве сеймов, об отмене цензуры и ликвидации неконституционных структур, о предоставлении на обсуждение сейма важных фундаментальных законопроектов, о введении конституционного судопроизводства и пресечении полицейского произвола и т. и.) были также включены в многочисленные, большей частью коллективные, петиции. Сенат, также обратившийся к Николаю I, не преминул поздравить его со славными военными победами: «Польская армия, – говорилось в обращении, – сожалеет, что не могла разделить с русскими войсками опасности и славы этих памятных кампаний». Такое заявление, сделанное 26 июня 1830 г., звучало особенно пикантно, если учесть, что пару недель спустя во Франции разразилась революция, и опасность того, что польская армия выступит вместе с русской на ее подавление, стала одним из катализаторов Ноябрьского восстания в Королевстве Польском. Однако пока на сейме важной представлялась задача продемонстрировать преданность поляков российскому императорскому дому. Поэтому в заявлении, также оглашенном сенаторами, прозвучала идея, занявшая центральное место при обсуждении, – об увековечении памяти Александра I. Министр финансов князь Сапега выступил с предложением утвердить бюджет на возведение «памятника национальной благодарности» «воскресителю Польши». Сенат просил Николая I об этом еще в 1826 г., и теперь парламентарии, «совершенно разделяя чувства Сената и его желания», единогласно поддержали эту инициативу под дружные возгласы: «Да здравствует Король и Конституция!» Старый друг Александра I А. Чарторыский лелеял мысль и о создании символического памятника царю: предполагалось во всех частях Польши собрать деньги на выкуп нескольких сот крестьянских хозяйств, чтобы передать их крестьянам в собственность. Князь выступил на сейме с прочувствованной речью, он напомнил, как в 1815 г. на Венском конгрессе император, пойдя «наперекор мнениям и усилиям всех окружавших его особ и кабинетов», «сам один спас имя и существование Польши». Многочисленные речи членов сейма отражали всеобщую поддержку идеи возведения памятника, но затруднения создавал вопрос о финансировании строительства. Собирались организовать складчину, но сомневались, на сколько времени может затянуться сбор средств; в результате был намечен срок от двух до четырех лет¹³⁷.

Несмотря на столь единодушное изъявление выступавшими чувств любви и благодарности российскому монарху, впечатление от работы сейма было отнюдь не радужное, и недаром он получил название «бурного». Единодушие членов сейма проявилось не только в вопросе о памятнике, но и в общей позиции острой критики царской политики в Королевстве Польском. По свидетельству посла А. Островского, «в этот раз казалось, что мысль одного была живым образом мыслей всех, такое царило единодушие во мнениях и единообразие в стремлениях» ¹³⁸. В целом сейм дал концентрированное свидетельство роста политического сознания польского общества. Такой вывод подтверждали и агентурные донесения этого периода, где проскальзывали моменты, говорившие о том, что многие стороны политической и культурной жизни тревожили общественное мнение. Так, ходили слухи о грядущей ликвидации Правительственной комиссии вероисповеданий и общественного просвещения; идея передать функции комиссии частью университету, а частично архиепископу не могла не волновать общественность, выступавшую в защиту просвещения, против религиозного обскурантизма. Однако общий тон донесений тайных агентов, оценивавших положение в Королевстве Польском конца 1820-х гг., был таков, словно их авторы стремились убедить и самих себя, и, главное, того, кому донесения предназначались, в полном спокойствии общества. Незадолго до открытия сейма, в марте 1830 г., власти получили следующий анализ обстановки: «Из полученных сведений от агентов, находящихся в воеводских и других городах Царства Польского, равно как по беспрерывной блюстительности в столице, оказывается: что жители сего Царства менее ныне обращают внимание на политические происшествия и мало о подобных предметах имеют разговоров, а хотя иногда производят таковые, но в оных видна холодность. Полагать можно, что они, пользуясь мирным временем и поданными средствами правительством к поддержанию их состояния, обращают больше внимания на собственные дела, нежели политические происшествия, кои делаются для них уже мало занимательными». В качестве причины этого в донесении указывалось на создание ряда учреждений (кредитного банка, фабрик и т. и.), «побуждающих к улучшению сельского хозяйства», но главное его автор видел в другом: «Непременное […] Государя императора усилие к усовершенствованию порядка по политическим делам лишает способности беспокойного нрава людям производить дерзкие желания». Одобрение варшавян якобы вызывало и внимание царя к «городским институтам и больницам», посещая которые, он «входил во все подробности» и «даже не возгнушался пробовать кушанье». «По сему случаю, – писал агент уже в июне того же года, – везде говорят с большим восхищением о отеческой попечительности Е[го] Императорского] В[еличества] и явно возсылают молитвы Предвечному Творцу о ниспослании долгоденствия и благополучного царствования столь милостивому монарху, пекущемуся о благоденствии подданных своих». В этом донесении были представлены новые подробности состояния польского общества: «Государь император всеми вообще поляками теперь еще гораздо более обожается, и везде в приятельских компаниях говорят, что действия, намерения и обхождения Е.И.В. суть отеческие. Наверно можно сказать, что в народе ежедневно возрастает любовь и приверженность к монарху. А великодушие его распространилось в Царстве Польском так, что уже и крестьяне в случае притеснения их помещиками угрожают подачей жалобы царю. А даже и те лица, кои принадлежали к заговору или, будучи с подобными людьми в дружбе, принимали участие в их предприятиях, так теперь переменили расположение мыслей своих, что хотят писать похвальные римфотворческие стихи, и некоторые из них уже начали»¹³⁹.

Подобный тон донесений распространялся и на весь круг близких к императору особ. Так, в июне 1830 г. императрица не присутствовала на параде, что было всеми отмечено, «но, – писал агент, – никого не слышно говорящего», что это «произошло по недоброжелательству к народу»; особенно подчеркивалось, что никто из сенаторов «не отзывался с какой-нибудь осудительной речью, что напротив того говорили: „Ее Величество, верно, сожалеет, что не могла скорее прибыть сюда“»; причиной назывались встреча с прусскими родственниками, задержка в дороге или «слабость здоровья». Столь же умиротворяющим было сообщение об аудиенции, данной великим князем Константином членам сейма от Калишского воеводства в июне 1830 г.: якобы пресловутые оппозиционеры «по случаю хорошего принятия их весьма были довольны, а также известившиеся о том прочие послы очень обрадовались, что Его Императорское Высочество (как они говорили) стал много попечителей о польском народе, что в каждом критическом положении не отказывает покровительства». Правда, по слухам, исходившим из дома Друцкого-Любецкого, некоторые говорили, что великий князь через маршалка сам инспирировал просьбу о встрече. Возможно, он хотел заручиться поддержкой, собираясь сделать важный шаг, потому что июльские донесения агента содержали уже новый слух о том, что «цесаревич изволил принять управление здесь по гражданской части, чем жители будучи чрезвычайно обрадованы, говорят, „что теперь-то несправедливые поступки здешних статских чиновников совсем искоренятся и, может быть, по присутственным местам заведется совершенный порядок, какой существует по военной части^“» ¹⁴⁰.

Каков был армейский порядок, заведенный Константином Павловичем, и как он на самом деле оценивался поляками, шпики знали хорошо, потому что слышали, как в шинке великого князя называли «грубияном». В Королевстве Польском распространялись неблагоприятные сведения о нем, перепечатанные из французских газет. По поводу пасквилей на него Тайная канцелярия неоднократно заводила следственные дела. Очень часто среди радикальной части польского общества возникала идея о покушении на жизнь великого князя. В доносе Олтажевского рассказывалось, как в 1826 г. собравшиеся в калишском имении Непомуцена Немоёвского представители местной шляхты долго ругали и оскорбляли монархов, а затем заявили: «Мы умеем болтать, да не умеем делать! Почему жив Великий князь?» Убить его якобы было поручено одному из присутствовавших, Липскому. А к 1830 г. относилось описанное агентом Цехановским последнее неудавшееся покушение на Константина Павловича: «Один раз ночью приезжал в Бельведер генерал от кавалерии граф Красинский с донесением Его Императорскому Высочеству Цесаревичу, что той же ночи бунтовщики имеют напасть на Бельведер с намерением лишить жизни Его Высочество и всех окружающих его. Почему Его Высочество, испужавшись, изволил, не одевшись, убежать в Лазенки и в тамошних казармах спрятался; вскоре затем приезжали в Бельведер граф Солтык, Осолинский, князь Яблоновский, Гржимала и очень много прочих лиц, но Его Высочества там не нашли. После того все они были взяты под арест, а подполковником Луниным подговоренный к бунту командуемый им гусарский эскадрон тогда же со всем вооружением выступил, но также был арестован»¹⁴¹.

Не один великий князь являлся столь одиозной фигурой. Огромную ненависть вызывал Новосильцев. Как оказалось на Сеймовом суде, именно он оказывал давление на следствие, и это открытие вызвало «в знатнейших польских домах» «ропот» и проявление «явного неудовольствия» по отношению к нему. По сообщению Шлея в марте 1829 г., существовал замысел «поймать москаля» на финансовых махинациях. Непопулярной личностью был также генерал-майор И. А. Вельяминов: на его счет были написаны сатирические стихи, которые распространялись в Белостоке и стали известны в Варшаве. Язвительные стихи, шарады, всякого рода «пасквили» писали и в адрес польских чиновников, тесно сотрудничавших с имперскими властями, – наместника Зайончека (уже покойного в 1830 г.), генерала Рожнецкого и других. Постоянным оскорблениям в общественных местах подвергались полицейские и шпики, их даже нередко намеревались бить. Шпики были излюбленным объектом публичных насмешек. Так, на представлении в Театре Польском в Варшаве актеры вставили в текст комедии отсебятину: на вопрос «Есть ли на том свете шпионы?» звучал ответ: «Есть, так же как и здесь»¹⁴².

Агентурная сеть в 1830 г. была, действительно, очень широкой, и поляки постоянно об этом помнили. Шпионам приходилось работать в весьма ответственной обстановке, осложнившейся после того, как в июле 1830 г. во Франции вспыхнула революция. Слух об этом быстро достиг Королевства Польского, и о революции уже говорили студенты в кофейнях, вспоминая при этом имя Наполеона. Культ Франции и французского императора в это время уже утвердился в сознании поляков. Для одних, как для Мауерсбергера, Франция была родиной революции – «первого детища свободного духа, нанесшего удар по деспотизму». Для других фигура Наполеона ассоциировалась со свободой Польши, они писали рядом две буквы – «N» (Наполеон) и «W» (Вольность), провозглашали за них тосты, так как еще в 1822-1823 гг. верили, что Наполеон жив, что с острова Святой Елены он послал своего эмиссара Лас Казаса «распространить возмущение против монархов» и вскоре сам вступит в Австрию. Слух о том, что французский император жив и находится в турецкой армии, польские офицеры распространяли даже в 1829 г. Тогда же в Варшаве возникла мода на пуговицы и украшения a la Napoleon. Любовь к Бонапарту выливалась в привязанность к «Орленку», его сыну, о чем агентура сообщала в мае 1829 г. В начале 1830 г. калишские либералы даже носили на груди его изображение в мундире генерала турецкой армии. А в мае того же года, в канун французской революции, два студента на Старом Месте в Варшаве стреляли из пистолета под аккомпанемент песни, говорившей о сражениях французов с «москалями». И не случайно, когда вспыхнула Июльская революция, К.Козьмян больше всего опасался ее влияния на молодежь: «Этот несчастный романтизм исказил представление о морали, об уважении к закону и ведет к расстройству всего общества»¹⁴³.

В июле 1830 г. в Варшаве распространилось известие о том, что «некоторые полки соединились с неспокойными людьми, почти разрушили весь дом министра Полиньяка, но неизвестно, убит ли он или спасся бегством, а король, приметя, что уже весь город взбунтовался, тотчас выехал к нидерландской границе». Как писал агент, «все только о том и продолжают разговоры. Однако по сему случаю не примечается как в гражданских, так и военнослужащих лицах никакого впечатления». Приходившие в Варшаву сведения обрастали подробностями – о нескольких тысячах убитых, в том числе нескольких министрах, о том, что якобы «и король уже не в живых». Сведения поступали из иностранных газет, которые провозили тайно. Чтобы закрыть источники информации, царь запретил подданным выезжать за границу и потребовал возвращения тех, кто там находился. Скрыть известие о французской революции постарались и от солдат военного лагеря, о ней знали лишь штабс-офицеры и те обер-офицеры, которых отпускали в город, но, услышав там новость, «они, – как писал агент, – даже со своими товарищами не смеют о сем разговаривать». Он утверждал, что «по сие время здесь неприметно, чтобы кто оказывал свое доброжелательство сей революции, но напротив того об оной говорят без пристрастия, а только обвиняют французского короля, что тако мало знал свой народ». Сообщая слух об отречении Карла X в пользу герцога Ангулемского и совещаниях, проходящих между регентом – принцем Орлеанским и депутатами законодательной палаты, агентурный аналитик приходил к выводу, что «революция уже совсем прекратилась и порядок восстановлен», и, как всегда, добавлял успокоительные фразы насчет реакции поляков: «Между гражданскими лицами уже менее происходит о том разговоров, потому что не было никакого правительственного объявления, и так как уже начали говорить, что революция прекратилась. А вообще таковое известие не учинило здесь ни малейшего впечатления в народе, разве только в одиноких людях, не имеющих теперь никакого занятия». Однако, видимо, в Варшаве таких людей было немало, ибо по случаю коронации принца Орлеанского они в течение трех дней устраивали иллюминацию в окнах своих домов¹⁴⁴.

Вряд ли администрация Королевства Польского не знала о таких фактах, и ее не могли успокоить донесения шпионов. Среди ходивших по Варшаве слухов был и слух, будто великий князь из-за революции во Франции не поехал на воды за границу. Несомненно, это было связано с беспокойством относительно влияния событий во Франции на обстановку в Польше. Правда, Константин Павлович все время уверял Николая I, что в Королевстве царит «полное спокойствие», что поляки докажут свою верность, и хотя среди них есть «неисправимые», но они в меньшинстве. «Я гарантирую, – писал он брату, – что ты можешь рассчитывать на армию и большинство населения […]. Буржуазия очень приличная и приверженная, мелкая шляхта тоже, а богатую привязывает интерес. Только лишь племя юристов и адвокатов, профессоров и студентов не дает мне покоя». Оценку позиций различных слоев польского общества, данную великим князем, разделяли и другие современники. Так, Л.Дембовский писал летом 1830 г.: «В Люблинском и Сандомирском воеводствах ни помещики, ни народ ничего не знают о революции и о ней не думают. Что же касается Варшавы, не вижу там никаких элементов для подобных действий. Гарнизон в значительной степени состоит из русских», а из польских войсковых частей некоторые «известны своей приверженностью особе великого князя. Домовладельцы в каждой стране не являются сторонниками беспорядков, а многочисленный класс торговцев, промышленников, ремесленников и евреи, составляющие самую большую массу населения Варшавы, совершенно не заинтересованы поддерживать волнения». К тому же, отмечал он, чрезвычайно улучшилось экономическое положение Королевства Польского¹⁴⁵.

Представленный анализ польского общества не учитывал, однако, национальный аспект, а между тем А. Чарторыский в беседах с Николаем I подчеркивал, что полякам важны сильная легальная власть и конституционные либеральные институты, но еще более важно сохранение национальности и национального достоинства. Об опасности нарушения Конституции Королевства Польского предупреждал брата и великий князь Константин. Он был против планов царя послать польскую армию на подавление революции во Франции и Бельгии. Об этом просил Николая I король Нидерландов, с которыми Бельгия состояла в отношениях, подобных отношениям Королевства Польского и России. Поэтому революционная декларация бельгийцев о независимости, перепечатанная в Королевстве, вызвала там особый энтузиазм. Большое влияние оказывала ситуация общего революционного подъема в странах Европы. В такой обстановке происходило быстрое созревание и тех слоев польского общества, которые считались политически инертными. Показательно, что тот же Л. Дембовский был вынужден признать, что уже в середине ноября 1830 г. «все говорили о неминуемой революции в Варшаве, хотя все ее боялись»¹⁴⁶.

Нарастание революционной ситуации и патриотических настроений становилось все более заметным. В кафе и ресторанах публика требовала от музыкантов играть «Мазурку Домбровского» и другие патриотические песни, их дружно пели хором. В театре встречали аплодисментами всякое упоминание о Франции, каждый намек на воинскую доблесть поляков и их готовность к борьбе. На улицах Варшавы, Радома и других городов появлялись плакаты, листовки, надписи на домах, содержавшие патриотические лозунги: «Революция!», «Да здравствует свобода!», «Поляки! Свобода и независимость!», «Смерть угнетателям!». Некоторые лозунги указывали адресное направление борьбы: «Пробудитесь, поляки! Отомстите за насилия варварам и тем, кто связан с ними!». Польские чиновники, проводившие реакционную политику царизма, давно были непопулярны в обществе. Еще в 1826 г. на панихиде по Александру I студенты устроили «непристойную» обструкцию министру Грабовскому – свистели и топали ногами. Осенью 1830 г. в центре Варшавы был избит городской начальник, «президент муниципальной сферы и полиции» К. Войда, являвшийся объектом всеобщей ненависти, при этом голос общественного мнения призывал расправиться также и с министрами Т. Мостовским и Ф. К. Друцким-Любецким. Инцидент случился, когда возбужденная толпа возвращалась с мессы, проходившей в костёле на Праге – варшавском предместье, где за 36 лет до этого солдаты Суворова жестоко подавили восстание Костюшко. Массы варшавян громко молились на кладбище над могилами, размытыми дождями и обнажившими кости жертв. Наэлектризованная атмосфера распространилась и на варшавский гарнизон: в казарме 4-го пехотного полка появился призыв быть полностью готовыми поддержать восстание, когда оно начнется¹⁴⁷.

Последнее являлось свидетельством деятельности Общества подхорунжих. Его повстанческие порывы проявлялись неоднократно. Ориентируясь на международную обстановку, связанную с русско-турецкой войной, П. Высоцкий и его соратники намечали восстание уже на март 1829 г., спустя пару месяцев после создания Общества; затем срок был отложен до момента коронации Николая I, но в мае 1829 г. вопрос о восстании был снят, так же как и планы убийства царя или захвата его в заложники. В этих колебаниях и переменах определенную роль играло влияние консервативных, лояльных царизму кругов польского общества, с которыми конспираторы поддерживали контакт. Позицию этих кругов ярко отражала, в частности, запись, сделанная Ю. У. Немцевичем в своем дневнике 23 октября 1830 г.: «Ах! Если бы существовало какое-либо подобие возможности получить свободу и независимость, кто же бы не положил на весы жизнь и здоровье; но восстать в нынешних обстоятельствах означало бы потерять навсегда даже и то имя Польши, о котором мы так долго вздыхали». Важно было также, что, кроме плана повстанческих действий, «подхорунжие» не имели разработанной политической программы, не ставили цели создания революционной власти и не готовили ее кадры. На необходимость такой подготовки указывал М. Мохнацкий, вступивший в Общество на рубеже 1828– 1829 гг. К тому времени он имел опыт общения с администрацией Королевства Польского, так как после освобождения из тюрьмы в 1824 г. некоторое время работал в цензурном комитете под руководством Ю. К. Шанявского и убедился, что цензура, которую он считал «необходимым злом», перешла все границы и превратилась в орудие злоупотребления исполнительной властью. Полностью переключившись на литературную и публицистическую деятельность, Мохнацкий использовал страницы «Газеты польской» и «Курьера польского» для распространения патриотических идей. В брошюре, написанной от имени гражданина восточных земель бывшей Речи Посполитой, он заявлял, что даже утрата конституции – ничто перед целью восстановления Польши, тем более что конституционная хартия – одно название. О «целостности отчизны» и исторической миссии польского народа говорилось также в брошюре, адресованной Мохнацким Сеймовому суду: Отечество, писал он, – «это великая идея политической независимости и надежда, что когда-нибудь […] мы соединимся в одно нераздельное целое, станем бастионом Европы, грозой для дурных соседей и избранным народом Славянщины». В 1830 г. Мохнацкий дал определение нации, указав, что это «не просто совокупность людей, которые заселяют какое-либо пространство […]. Сущность нации – это […] совокупность всех ее представлений, понятий и чувств, соответствующих религии, политическим учреждениям, законодательству, правам и тесно связанных даже с географическим положением, климатом и другими условиями эмпирического бытия»; при этом, отмечал он, «историческая жизнь всякого народа – […] не что иное, как непрерывный процесс осознания себя от начала, от колыбели и во все последующие времена». Мохнацкий считал, что польский народ уже продвинулся в этом процессе, и потому в политической борьбе за независимость должны участвовать все его социальные составляющие. «Польша, – подчеркивал он, – может обрести свою целостность и независимость только посредством социальной революции»: «наша революция должна быть социальной, внутренней, наступательной»¹⁴⁸.

Это заключение соответствовало тем переменам, которые в конце 1820-х гг. совершались в польском обществе, когда интерес к политическим событиям, происходившим в Королевстве Польском и Европе, охватывал все более широкие слои: представители «простого народа» – ремесленники, торговцы, мелкие чиновники – активно участвовали в патриотических манифестациях, не считали нужным ломать шапку перед великим князем, не боялись приветствовать французскую революцию, распевать патриотические песни и провозглашать революционные лозунги. На волне такого подъема к Обществу подхорунжих примкнули ряд тайных студенческих кружков, произошло также объединение с конспиративной организацией Ю. Заливского. В августе 1830 г. Мохнацкий предлагал Высоцкому различные варианты действий: один из них предусматривал захват в заложники Константина Павловича и объявление угрозы убить его, если русская армия двинется на подавление Королевства Польского. Другой вариант также был связан с особой великого князя: провозгласив его в Варшаве императором России и распустив слух о его намерении отстаивать свои права на российский трон, надеялись вызвать замешательство в Петербурге. В октябре 1830 г. возник план поднять восстание сразу в трех частях Польши, однако конкретные действия намечались прежде всего в пределах Российской империи – захват Варшавы, арест великого князя, разоружение Литовского корпуса (если не удастся влить его в Войско Польское), установление диктатуры, распространение восстания на западные губернии России. Именно такой, ограниченный местными рамками, вариант восстания был принят, но сроки опять несколько раз менялись. К тому же в руководстве Общества не было согласия. Заливский стоял на радикальных позициях, он занялся военной организацией Варшавы и стремился к формированию Верховного комитета, включавшего П. Высоцкого, П. Урбаньского и его самого. Но Заливский, так же как Высоцкий, не соглашался с Мохнацким, который требовал сформулировать программу восстания – цель борьбы за независимость. Отсутствовало также понимание необходимости в назначении революционного правительства, готового взять на себя политическую ответственность, разрабатывать стратегию и тактику борьбы, направлять действия повстанцев¹⁴⁹.

Между тем полиция напала на след организации «подхорунжих», однако великий князь не сразу поверил в существование заговора. Несмотря на сопротивление Константина Павловича, император включил польскую армию в состав войск, которые должны были выступить в Европу на подавление революционного движения, и срок отправления был очень близок, о чем конспираторы узнали 20 ноября. Узнали они и о том, что их организация раскрыта и ее членам грозят аресты. Все эти обстоятельства требовали немедленного решения. 28 ноября 1830 г. Верховный комитет утвердил дату восстания – 29 ноября, был согласован план действий в Варшаве. Однако революционное правительство так и не было сформировано, не смогли договориться о кандидатуре на пост верховного вождя восстания. И хотя выступление «подхорунжих» встретило поддержку населения столицы и в ночь на 29 ноября на улицы вышли 30 тыс. человек, тем не менее, будущая судьба восстания, перспективы развития борьбы оставались неясными ¹⁵⁰. В дальнейшем власть в восстании оказалась в руках умеренных политиков, не желавших революционной борьбы, стремившихся к компромиссу с российским самодержавием. Их позиция определила ход восстания и в конечном итоге его поражение.