2. Русские и поляки в Королевстве Польском: неудавшийся опыт сближения

Важной составляющей русско-польских отношений в 1815-1830 гг. были непосредственные контакты поляков и русских на территории Королевства Польского. Присутствие там русских было значительным задолго до официального образования Королевства. Преследуя армию Наполеона, русские войска в январе 1813 г. вступили в Княжество Варшавское и заняли его. Для управления занятой территорией в марте этого же года был создан временный орган власти – Временный верховный совет по управлению Герцогством (Княжеством) Варшавским. В июне 1815 г. он был переименован во Временное правительство Королевства Польского, действовавшее вплоть до вступления в силу новой конституции. Его польские члены работали под началом русских руководителей. На местах, наряду с сохраненной местной властью, были введены должности «окружных» и «областных» начальников. Таким образом, бывший наполеоновский протекторат оказался под русской властью. Тогда, в 1813-1815 гг., на территории будущего Королевства Польского постоянно квартировали русские войска, а кроме того, части русской армии все время двигались через польские земли – сначала, зимой 1813 г., на запад, на Париж, а осенью 1814 г. – обратно на родину.

После создания Королевства Польского в 1815 г. часть русских войск так и осталась в Польше служить под началом великого князя Константина. В 1814 г. цесаревич, назначенный Александром I главнокомандующим Польской армией, вместе с польскими легионами привел в Варшаву русский гвардейский отряд, который впоследствии был оставлен при нем под названием Резервного корпуса. Сам Константин Павлович поселился в Варшаве уже в ноябре 1814 г. и жил там, исключая короткие отъезды, вплоть до восстания 1830 г. Наряду с Польской армией и русским гвардейским отрядом, расквартированным в Варшаве, он возглавлял Литовский корпус, сформированный в 1817 г. и расположенный в западных губерниях Российской империи.

После официального провозглашения конституции Королевства Польского, назначения наместника и формирования польского правительства представители русской власти были из Польши отозваны. С этого времени на территории Королевства остались лишь отряды русской армии, находившиеся под командованием великого князя Константина. Остался в Варшаве и Н. Н. Новосильцев, выполнявший не оговоренные конституцией функции представителя императорской власти. В них входило наблюдение над «конституционным экспериментом» в Королевстве Польском.

В 1815-1830 гг. русская колония во вновь созданном польском государстве не была многочисленной, однако ее наличие было в глазах поляков значимым политическим фактором, явственно свидетельствующим о зависимости Королевства Польского от России. Русское население Варшавы составляли офицеры и солдаты гвардейских полков, некоторые другие прикомандированные к Константину Павловичу лица, штат его двора и чиновники его канцелярий, а также служащие канцелярии Н. Н. Новосильцева. Российский гвардейский отряд, находившийся в Варшаве при цесаревиче, с 1815 г. претерпел структурные изменения и к началу восстания 1830 г. состоял из лейб-гвардии Литовского, Волынского, Уланского Его Высочества Константина Павловича, Подольского кирасирского и Гродненского гусарского полков, а также батарей конной и пешей артиллерии. Правда, многие солдаты и некоторые офицеры российских частей также происходили из Польши и Литвы. Кроме гвардейских офицеров, в Варшаве в то время находились офицеры, которые служили в управлении казачьих войск, охранявших государственную границу.

Всего в 1828 г. в Варшаве квартировало 538 российских офицеров ⁸⁹. Общая же численность российских войск, расположенных в Варшаве и ее предместьях, к началу восстания 1830 г. составляла 5400 человек (польских соответственно 8000), при том что общее число жителей столицы в 1815-1830 гг. неуклонно росло и по данным 1828 г. (исключая стоявшие в ней войска) равнялось 136 554⁹⁰. В Варшаву из Российской империи прибывали и гражданские лица, однако среди ее постоянных жителей православных было немного. По данным Правительственной комиссии вероисповеданий и общественного просвещения на 1816 г., во всем Королевстве Польском насчитывалось 747 православных (имелось в виду несомненно гражданское население)⁹¹. К 1832 г. это число возросло до 1002 (из них 258 приходилось на Варшаву)⁹². В столице Королевства Польского находилась небольшая группа русских подрядчиков и купцов (в основном черниговские старообрядцы), в городе им принадлежало около десяти лавок, торговавших русским товаром⁹³.

В годы конституционного Королевства в Варшаве было три православных храма: перестроенная в 1818 г. из католической часовни домовая церковь в Королевском замке, выполнявшая функции придворного храма (здесь в 1820 г. был заключен брак великого князя Константина с И. Грудзиньской), греческая церковь Св. Троицы на ул. Подвале, также посещавшаяся русскими, и построенная в 1823 г. для расположенных в Варшаве российских воинских частей походная церковь Св. Спиридона⁹⁴.

Политика России в первые годы после образования Королевства Польского была направлена на сближение двух народов, преодоление враждебности и национальной розни. Это входило в планы Александра I. Желая воссоздать польскую государственность под эгидой России и тем самым навеки объединить Польшу с Российской империей, он задумывал положить конец вражде поляков и русских и объединить их братскими узами. В манифестах императора и официальных речах, произнесенных накануне и сразу после образования Королевства Польского, говорилось о «слиянии братских славянских народов».

Подобные риторические фигуры, которые усвоила и польская сторона, стали в эти годы частью официоза. В польской публицистике появились новые клише – апелляции к «великому русскому народу», адресованные к нему обращения: «братья», «побратимы», «единоплеменники». Комментарии по поводу образования Королевства Польского сопровождались славянофильскими лозунгами. Говорилось о том, что судьбы поляков связаны отныне с «предназначением народа-побратима» ⁹⁵, подчеркивалось, что «новым бытием» они обязаны «северной державе»⁹⁶. В «Гимне Богу», написанном по случаю опубликования письма Александра I к Т. Островскому, Польша вверялась опеке россиян: «Пусть бесстрашное племя славян-побратимов отныне защищает земли несчастной Польши» ⁹⁷. Идеи племенного единства и общности исторического предназначения поляков и русских, союз которых сулит счастливую будущность, развивал в речи по случаю провозглашения Королевства Польского Т.Вавжецкий⁹⁸. Сочиненная А. Фелиньским в 1816 г., к годовщине образования нового польского государства, песня «Bo?e, co? Polsk?» («Боже, Ты, который Польшу…»), которая задумывалась как королевский гимн, а впоследствии стала восприниматься как гимн национальный, прославляла Александра I за то, что он «объединил славные битвами друг с другом два братских народа» ".

Предпринимались и практические попытки сдружить представителей обоих народов. Так, первое время Александр I возлагал особые надежды на смешанные польско-русские масонские ложи. Ведь недаром «Конституция Джеймса Андерсона» 1723 г., служившая общепринятым уставом масонства, гласила, что никакие национальные или иные личные распри не должны вноситься в дверь ложи, ибо вольные каменщики исповедуют только всеобщую религию и принадлежат ко всяким народам, наречиям или языкам. Дух масонского братства должен был, по мысли императора, способствовать сплочению образованной части польского и русского общества. Русские офицеры, охотно вступавшие в зарубежные ложи во время заграничных походов российской армии, приобщались и к польскому масонству. Поляки же стремились извлечь из присутствия русских в польских масонских ложах определенные политические выгоды. Согласно составленному в канцелярии великого князя Константина 9 августа 1822 г. «Именному списку гг. генералитет[у], штаб и обер-офицерам российских войск и классным Военного ведомства чиновникам, которые объявили себя принадлежащими к масонским ложам с обязательством впредь в них не вступать», в польских ложах состояли 35 российских подданных, служивших в Варшаве, а о своей непричастности к масонским организациям заявили 302 человека ¹⁰⁰. Составление списка было связано с запретом в 1822 г. масонских лож и иных тайных организаций в России и Королевстве Польском. Таким образом, поощрительная политика в отношении масонства оказалась кратковременной.

Другим объектом политики сплочения народов была армия. Уже с момента занятия русскими войсками территории Княжества Варшавского российское командование получило установку – препятствовать стычкам солдат с местным населением, пытаться завоевать расположение поляков, видя в них не неприятелей, а возможных будущих подданных императора. Военные должны были обходиться с поляками «как с друзьями и братьями». Польский генерал К. Колачковский вспоминал, что в 1814 г. комендант Познани И. А. Вельяминов строгими приказами предупреждал ссоры и столкновения и даже «сквозь пальцы смотрел на то, что кто-то из русских получал тумака» ¹⁰¹. Руководство Временного верховного совета послушно следовало воле императора, желавшего восстановить мир между двумя народами. Политика Ланского из-за этого вызвала даже неудовольствие русских, находившихся в Княжестве Варшавском. Командующий российской Резервной армией Д. И. Лобанов-Ростовский укорял его за «явное и подобострастное угождение полякам»¹⁰².

По замыслу Александра I и великого князя Константина сама организация армии в Королевстве Польском должна была способствовать объединению русских и поляков: ведь им предстояло сражаться с общими врагами. Оставляя в Варшаве русский гвардейский отряд, великий князь в 1815 г. приказал прикомандировать к каждому польскому кавалерийскому и пехотному полку по несколько русских офицеров, нижних чинов и рядовых, с тем чтобы они демонстрировали «весь обряд службы, какой заведен в частях российской лейб-гвардии». В другом приказе 1815 г. строжайше предписывалось, чтобы «польское войско и русский гвардейский отряд, оставшийся в Варшаве, оказывали друг другу поддержку и чтобы послушание было взаимным, как между русским и поляком, так и между поляком и русским» ¹⁰³. Польскому командному составу предписывалось научиться понимать команды, отдаваемые на русском языке ¹⁰⁴, но преобладания этого языка в армии не было. Во время общих учений команды отдавались на русском и польском языках в зависимости от национального состава присутствовавших на учении подразделений. Сам Константин Павлович постепенно овладел польским и стал писать приказы на этом языке.

Неоднократно реорганизуя структуру Польской армии и русского отряда в Варшаве, великий князь, очевидно, не забывал об идее слияния двух народов: русские полки были соединены им с польскими в единые подразделения высшего порядка, причем командовали этими объединенными бригадами и дивизиями и польские, и русские генералы. Так, в 1817– 1821 гг. из трех русских гвардейских кавалерийских полков – Уланского Его Высочества, Подольского кирасирского, Гродненского гусарского – и польского Конно-егерского полка была образована варшавская гвардейская кавалерийская дивизия, командовал которой польский генерал 3. Курчатовский. В 1821 г. лейб-гвардии Литовский и Волынский полки вошли в состав сводной гвардейской дивизии, причем любимый цесаревичем Литовский полк был соединен в одну бригаду с польским гренадерским полком. Командовал этой бригадой польский генерал Ф. Жимирский, в то время как дивизионным командиром был русский генерал Б. X. Рихтер. С этого времени и до начала восстания 1830 г. солдаты Литовского полка размещались в казармах на одном дворе с польскими. Высшие военные власти не делали никакого различия между чинами обеих армий. Действовали общие для всех правила субординации: проезжая через польский город, русский офицер обязан был явиться к военному руководству – командиру русского или польского подразделения.

В польских военных училищах, готовивших нижних чинов, русские (находившиеся там, правда, в подавляющем меньшинстве) учились вместе с поляками. Доходило до того, что, как вспоминал учившийся в 1826-1830 гг. в Школе подхорунжих пехоты Н.П. Макаров, до 1827 г. православных юнкеров по праздникам водили в костёл вместе с католиками¹⁰⁵. М. Максимович вспоминал о службе в основанном в 1826 г. сводном учебном батальоне, в котором польские офицеры и унтер-офицеры командовали солдатами из русских полков¹⁰⁶. Подобное смешение, служившее объединительным целям, создало крайне запутанную и драматичную ситуацию при начале Ноябрьского восстания 1830 г., когда польские военные подразделения стали переходить на сторону повстанцев, а русские пытались сплотиться и противодействовать им.

На деле «сдружить» как рядовых, так и офицеров оказалось не так-то просто. Бывший польский солдат М. Витковский вспоминал, что когда Александр I прибыл в Варшаву, он «повелел объединить поляков с русскими и дал нам обед в Саксонском парке […]. С одной стороны стола – москали, а с другой стороны стола – поляки […]. А когда нашим служакам хмель ударил в голову, они стали не только кричать „виват“, но и в его присутствии выкрикивать: „P?ki ?wiat ?wiatem, nie b?dzie Polak Moskalowi bratem“» (Пока существует этот мир, поляк не будет братом москалю!)¹⁰⁷.

Сражаться с общими врагами русским и полякам так и не пришлось. Во время русско-турецкой войны 1828 г. император Николай I выразил пожелание, чтобы части польской армии присоединились к русской и поле битвы объединило их товарищескими узами. Однако великий князь воспротивился и воевать с турками отправились всего несколько офицеров.

Драки и стычки солдат двух национальностей упоминаются в мемуарах довольно часто. Едва ли способствовали сближению и выходки великого князя, за какую-то провинность велевшего русским солдатам палками наказывать польских. «До чего дошло! Свободный человек терпит позорные побои от невольника-варвара», – комментировал этот факт Ю. У. Немцевич¹⁰⁸. Он же вспоминал, как в 1816 г. в связи с самоубийством польского офицера произошло столкновение русских солдат с горожанами. За неуважительное поведение солдат по отношению к покойнику их забросали камнями, причем значимым для толпы явилось то, что дело происходило в пасхальное воскресенье¹⁰⁹. Это напоминало о восстании варшавян против русского гарнизона, имевшем место 17-18 апреля 1794 г. во время страстной недели. О постепенном накале страстей и устойчивой памяти о восстании Костюшко свидетельствовало то, что в 1830 г. на католической страстной неделе нижним чинам русских войск запрещено было принимать участие в почетных караулах у костёлов, а русским офицерам – даже появляться вблизи них. Это было связано с растущим раздражением в Варшаве против русского мундира¹¹⁰.

М. Максимович так характеризовал взаимоотношения польских и русских солдат: «На первых порах нижние чины польские и русские обнаруживали взаимные враждебные чувства, которые нередко доходили до ссор и даже до драк, особенно при соседстве казарм в Варшаве, где чаще всего повторялись эти столкновения. В подобных случаях начальники прибегали к мерам строгости и не допускали послабления, наказания следовали за наказаниями, но вражда не уменьшалась. Наконец, с разрешения Цесаревича были приняты другие меры к возможному сближению русских солдат с польскими, причем, между прочим, старались сблизить их посредством общих обедов, товарищеских собраний и пр. Хотя при этом вражда, по-видимому, уменьшалась, солдаты мирились, но это были лишь наружные отношения; искренней же приязни между ними не существовало» ¹¹¹. Н. Серавский, бывший во время восстания офицером польского Конноегерского полка, также считал, что польский солдат «никогда не братался с русскими». О духе, царившем среди польских солдат, по его мнению, свидетельствовало то, что с началом восстания в 1830 г. они без раздумий, уверенно и по первому зову пошли за младшими офицерами ¹¹².

Отношения в офицерской среде также были неоднозначны. Конечно, атмосфера 1814-1815 гг., когда объединение с Россией стало единственной политической надеждой поляков, когда представители обеих армий обрели на польских землях отдых после кровопролитных войн, способствовала видимости единения. «Общественное настроение благоприятно и с каждым днем делается все лучше. Русские и польские гвардейцы устраивали взаимные чествования, между ними царит наилучшее согласие. Его высочество весьма любезно способствует этому», – уверял Александра I ратовавший за польско-русское сближение А.Чарторыский¹¹³. О совместных офицерских «роскошных пирах, где испивалось полными чашами вино за дружеское соединение двух славянских племен», о братаниях вспоминал адмирал П. А. Колзаков, находившийся в Польше в свите великого князя Константина с 1814 г. По его словам, тогда «знатнейшие магнаты поспешили открыть свои богатые хоромы для принятия новых гостей – и загремели празднества» ¹¹⁴. Не оставались в долгу и русские, устраивая совместные разгульные пирушки. По свидетельствам современников, новый 1815 год встречали в Варшаве очень шумно: застолья сменялись балами.

Однако послевоенная эйфория продолжалась недолго. Последующая жизнь русской колонии в Варшаве не была уже столь праздничной. Свидетельства мемуаристов говорят о том, что отношения русских и польских офицеров в целом определяла сдержанность и отчужденность. Историк Литовского полка А. Н. Маркграфский отмечает, что, встречаясь в ресторанах, пользовавшихся среди военных популярностью, русские и поляки сидели в разных углах, никак не общаясь. Генерал, а в ту пору батальонный адъютант А. А. Одинцов вспоминал, что «жители из поляков не имели большого желания сближаться с русскими офицерами, а они, в свою очередь, не искали этого сближения и потому довольствовались только общественными удовольствиями, театрами, концертами в публичных садиках, прогулками и своим обществом»¹¹⁵.

Обстановка особенно накалилась перед восстанием. По воспоминаниям Н. П. Макарова, в 1830 г. стала заметной неприязнь к русским военной и учащейся молодежи, когда «брожение […] начало проявляться различными и довольно осязательными выходками со стороны учащейся польской молодежи: студенты, лицеисты, гимназисты сделались чрезвычайно заносчивы, придирчивы и дерзки при встречах и столкновениях с русскими – на улицах они не давали им дороги, умышленно толкали. В кофейнях, у рестораторов, в театрах, на гуляньях, даже на публичных лекциях, везде заводились и повторялись неприятные сцены, истории, оканчивавшиеся иногда вызовом на дуэль» ¹¹⁶. Я.Чиньский в романе «Цесаревич Константин и Иоанна Грудзиньская, или Польские якобинцы» (1833) описал подобные стычки польских и русских офицеров, случавшиеся в общественных местах.

По-разному складывались контакты русских с польским высшим обществом. Сам Александр I был, пожалуй, единственным россиянином своего времени, который воспринимался польскими современниками не как «москаль» – носитель национальных черт, представитель русской культуры, но как просвещенный европеец. С его личностью связывались далеко идущие надежды: император умел завоевать симпатии польского общества. Что касается других представителей русской власти, то они также на первых порах стремились расположить к себе польскую аристократию. Председатель Временного правительства В. С. Ланской нередко устраивал парадные приемы. Сам он сумел заслужить в Польше неплохую репутацию. Когда В. С. Ланской, сложив с себя полномочия, покидал Королевство Польское, в его честь был дан роскошный обед, причем польская любезность простерлась настолько, что в салфетку бывшего главы правительства был заложен портрет его единственного сына¹¹⁷. Тогда же в Польше была вычеканена памятная медаль с изображением Ланского.

Даже ставший впоследствии одиозной для польского сознания фигурой Н. Н. Новосильцев, в первое время, «находясь на пике доверия императора и значения среди поляков, охотно окружал себя польскими патриотами, со свойственными ему учтивостью и предупредительностью приглашал на частые и роскошные пиры, где в доверительных беседах демонстрировал явное желание расположить к себе польские умы»¹¹⁸. Как пишет К. Козьмян, до 1820 г. «если кто из русских и относился к нам благожелательно и дружелюбно, то это, без сомнения, Новосильцев» ¹¹⁹. А. Потоцкая вспоминала, что в первое время своего пребывания в Варшаве Новосильцев часто бывал у нее, желая, по-видимому, узнать, о чем думало и говорило собиравшееся там общество. Она признавалась, что как и многие, «в продолжение нескольких месяцев находилась под его чарующим влиянием и верила, что он предан нашим интересам» ¹²⁰. Лишь впоследствии назрел конфликт Новосильцева с польским обществом, подогревавшийся обоюдно и имевший как политические, так и психологические причины. Как писал К. Козьмян, «он охладел к польским компаниям, стал мало с ними общаться. Вечера проводил у себя в кругу скорее русском, чем польском, утешаясь от нелюбви прекрасного пола с немолодой и некрасивой русской, женой генерала N. N., а часто с какой-нибудь актрисой и почти всегда с выстрелами шампанского или ароматом токайского»¹²¹.

Своеобразным было вживание в польское общество великого князя Константина Павловича. Прекрасно овладев польским языком, женившись в 1820 г. на польке И. Грудзиньской, он, казалось бы, мог стать своим для польского общества. Константин Павлович находился в кругу польского генералитета, адъютантов, принимал у себя родственников и близких жены и даже стремился окружить воспитывавшегося при нем внебрачного сына Павла польскими сверстниками. Однако деспотизм, жестокость по отношению к солдатам и офицерам, необузданный нрав, дикие выходки, а порой и явное нарушение светских приличий, описываемые мемуаристами, не могли не отвратить от него поляков. К тому же он вел достаточно замкнутый образ жизни, посвятив себя всецело организации и обучению армии. Гувернер его сына француз А. Мориолль пишет, что на протяжении четырнадцати лет, которые он провел на службе у великого князя, последний ни разу не устроил бала, вечера или торжественного обеда ¹²². Если Константин Павлович и давал званые завтраки или обеды, то в основном для офицеров русской гвардии. В начале 1830 г. он жаловался Ф. П. Опочинину: «Меня, старика, с женою вытащили на два бала, и кажется, предстоит еще два. Стараются, чтоб я дал пару, но на это я слишком глуп и неловок»¹²³.

Высшие офицеры, генералы бывали приняты в лучших варшавских салонах и порой завоевывали расположение общества. Например, согласно сообщению К. Колачковского, таким расположением пользовались генералы Г. А. Феныи, П. Н. Дьяков, генерал-майор граф Ф. К. Нессельроде, русские адъютанты великого князя полковник Л. И. Киль, корнет С. Д. Безобразов. Ф. К. Нессельроде, родственника российского министра иностранных дел, и генерала П. Н. Дьякова «считали людьми безупречного характера, хорошо воспитанными, лишенными всякой низости и заслуживающими доверия»¹²⁴. Как вспоминал Колачковский, оба генерала «обладали незаурядными музыкальными способностями. Нессельроде превосходно играл на фортепьяно, Дьяков хорошо пел французские романсы и русские думки». С. Д. Безобразов имел репутацию отличного танцора и пользовался большим успехом у варшавских дам. «Полковник Киль, лифляндец, был веселый, приятный сотоварищ, которого в мужских кружках все любили за его веселый нрав и замечательную способность к карикатурам, в которых он был действительно большой мастер» ¹²⁵. В лучших варшавских домах бывал П. О. Моренгейм, секретарь великого князя для поручений по дипломатической части.

Однако из этого нельзя сделать вывод, что представители российского светского общества сделались полностью своими в Варшаве. Конечно, на приемах в некоторых домах встречалось смешанное общество. По долгу службы, например, должен был приглашать русских наместник Ю. Зайончек. Собирались русские и в доме А. Бронеца, гофмаршала императорско-королевского двора и отчима И. Грудзиньской. В большинстве же польских салонов, где особенно в последние перед восстанием годы царил дух оппозиции и неприятия проявлений лояльности и сервилизма, русские не могли себя чувствовать совсем свободно.

В целом русская колония держалась особняком. Об этом свидетельствует, в частности, отсутствие в польских мемуарах описаний вечеров в русских домах. Так, К. Колачковский, вспоминая, что русские генералы Б. X. Рихтер, М. И. Левицкий, В. К. Кнорринг принимали у себя, замечал: «не имея обязанности, я никогда у них не был» ¹²⁶. Дурной репутацией у поляков пользовался державший блестящий салон генерал А. А.Жандр, ставший впоследствии одной из первых жертв восстания 1830 г.: он был убит в ночь на 30 ноября. Русские генералы проводили много времени в своей среде за игрой в карты, и это дало основание К. Колачковскому заключить, что карточная игра – страсть всех русских¹²⁷.

Отделяли русских от поляков и театральные предпочтения. Не понимая по-польски, представители русской колонии охотно посещали в Варшаве французский театр, поддерживаемый великим князем. Среди любимых русской публикой актрис была Филис, как-то раз в 1820 г. освистанная поляками. Этот инцидент повлек за собой далеко идущие последствия: запрет правительства на публичные проявления недовольства в театре, возмущенную реакцию на это либеральной прессы и ее закрытие, введение цензуры на периодические издания и как следствие – конфликт либеральной оппозиции с правительством[29]. По мнению А. Козьмяна, французская актриса была встречена свистом и шиканьем не просто за то, что вышла на сцену с леденцом во рту: причина заключалась в том, что она «умела нравиться некоторым русским генералам и, поддерживаемая русской публикой, меньше думала о польской» ¹²⁸. Филис была освистана «вопреки недовольству русской публики», и, как писал А. Козьмян, этот знак протеста «русские приняли как личное оскорбление и доказательство неприязни и бунтарства поляков»¹²⁹. Сама интерпретация этого эпизода мемуаристом и тот факт, что конфликт имел серьезные политические последствия, говорили о напряженности отношений русского сообщества с поляками, о предубежденности, имевшей место с обеих сторон.

Интерпретация русскими и польскими мемуаристами как отдельных эпизодов из истории русско-польских взаимоотношений, так и самой перспективы этих взаимоотношений свидетельствует о разной «оптике», зависевшей от угла зрения (побежденный или победитель, автохтон или завоеватель, представитель национального большинства или меньшинства), а также от национальной ментальности. Она определяла различное видение русскими и поляками событий совместной истории. Каждая «оптика» по-своему искажала образ чужого, определяя трактовку его поведения: фокусируясь на одних сторонах действительности, она позволяла не заметить других. Лишь учитывая эти особенности национального восприятия, можно вникнуть в психологию каждой из сторон, сравнить «картины истории», созданные разными типами национального сознания, и избежать односторонней оценки ¹³⁰.

Разница в восприятии действительности русскими и поляками давала о себе знать постоянно. Пример тому – свидетельства современников о пребывании на землях Княжества Варшавского русских войск в 1813– 1815 гг. Польские источники полны жалоб на тяготы, связанные с присутствием русских властей, – нарушение прав польских граждан, вывоз некоторых из них вглубь России, реквизиции, поборы, произвол чиновников и т. д. Среди этих жалоб не последнюю роль играли претензии не материального, но морального свойства, связанные со взаимоотношениями двух наций. А. Чарторыский, беседуя с царем, жаловался на унижение достоинства, пренебрежение патриотическими чувствами поляков и притеснения, которые терпели польские чиновники от своих русских начальников. Присутствие русских на родной земле в качестве оккупантов воспринималось тем более болезненно, что подчиняться приходилось народу, стоявшему, в польском представлении, ниже по уровню цивилизационного развития.

Ю.У.Немцевич в письме от 3 октября 1815 г. свидетельствовал: «Варшава так заполнена москалями, что император увидит не Варшаву, а малый Петербург»¹³¹. Этот выдающийся польский поэт и общественный деятель в 1815-1816 гг. не мог дождаться, когда «москали» покинут польскую землю. «Дальнейшему улучшению препятствует присутствие москалей: они – военные и гражданские – еще занимают 500 квартир. Левицкий, комендант Варшавы, грубиян из Иркутска, до сих пор занимает весь дворец жены подольского воеводы, Новосильцев – дом Потоцких…» – записывал он в дневнике 1816 г. ¹³² «Вся страна, – сообщал А. Чарторыский императору в конце 1815 г., – нетерпеливо ожидает того дня, когда сообразно с основаниями конституции все без изъятия русские чиновники покинут страну»¹³³.

Если многие русские были уверены, что Польша незаслуженно облагодетельствована, в том числе и материально, то польские патриоты подсчитывали убытки, связанные с содержанием русской армии и чиновников. Так, недовольство Немцевича вызывали высокие жалования В. С. Ланскому, Н. Н. Новосильцеву и штату русских канцелярий, выплачиваемые из польской казны. Русские чиновники, по словам Немцевича, использовали Польшу как источник обогащения: «К нашей стране они относились как к принадлежащему им трофею. […] Любую данную нам свободу, любое предотвращение воровства русские воспринимают как личную обиду [....], отстранение москалей от надзора, потери доходов от таможни, паспортов, складов и т. д. и т. д. возбуждают злость и гнев». «Дому, где жил Ланской, – писал Ю. У. Немцевич, – нанесен ущерб на 14 000 флоринов, оттуда украдены картины и т. д.». Он отмечал в «Дневнике» не только «недоверие, которое возбуждало новое положение дел под московской опекой», но и «общий дух нерасположения к москалям»¹³⁴.

Однако при чтении воспоминаний русских создается впечатление, что они не замечали этой недружелюбности и видели происходящее в иных красках. Представителям победоносной армии, полным новых впечатлений и эйфории от заграничного похода, порою казалось, что польское население принимает их с распростертыми объятьями. Ф. Н. Глинка, например, считал, что поляки «дивятся русским: народ полюбил нас чрезвычайно. Подумаешь, что все офицеры у нас богачи, напротив, самая большая часть из них очень небогата – но таровата» ¹³⁵. П. А. Колзаков отмечал «тогдашнее дружественное настроение большинства поляков к русским», симпатии населения, которые, как казалось, должны были «сделаться залогом продолжительного и безмятежного счастья». Расположение поляков представлялось Колзакову тем более удивительным, что никто из русских офицеров, «расставаясь с Петербургом […] и отправляясь в страну, столь чуждую нам по вере, языку и обычаям, никак не рассчитывал на столь радушный прием» ¹³⁶. Интересно в связи с этим наблюдение Ф. Булгарина, человека двойной культурной идентичности, который в 1828 г. доносил III Отделению: «Нигде русские не живут так весело, так скоро не дружатся и не женятся, как в Польше, а это потому, что ненависть к России существует в одном воображении, есть следствием политических правил, а не сердечных побуждений»¹³⁷.

В воспоминаниях русских военных о службе в Варшаве преобладают радужные краски. Русские офицеры, многие из которых открыли для себя Европу после кампании 1812 г., всячески стремились служить в Королевстве Польском, потому что служба там имела вкус новизны, приближала их к «загранице», к Европе. Несмотря на ограниченность межнациональных контактов, они, согласно воспоминаниям, считали жизнь в Польше яркой и интересной. Она ассоциировалась с отдыхом от войны, материальной обеспеченностью и всяческими радостями.

«Не запомню эпохи более счастливой в моей жизни, как пребывание мое в Варшаве с 1815 по 1830 годы. Это было какое-то тихое пристанище после продолжительной боевой и бурной жизни», – вспоминал П. А. Колзаков. По его словам, там русские офицеры «благоденствовали и отдыхали». Польша тогда казалась им «какой-то счастливой Аркадией», в которой их встретили «умеренный климат, дешевизна и удобства жизни, веселое общество». Н.П. Макаров, служивший в 1820-е гг. в Литовском полку, с удовольствием вспоминал о высоком жалованье офицеров и дешевизне варшавских обедов, позволявших военным жить на широкую ногу. Ему запомнилось отнюдь не жестокое обращение великого князя Константина с подчиненными (в мемуарах описаны лишь эксцентричные выходки цесаревича), а вольная жизнь офицеров, в которой имели место многочисленные приключения, порой прощались лихие шалости и даже поощрялись дуэли. Варшавский военный лагерь производил на Н. П. Макарова впечатление «прелестных дач с самым здоровым, свежим воздухом». Об изнурительности маневров и смотров мемуарист вспоминает лишь мельком, чтобы похвалиться тем, что, будучи юношей, легко их выдерживал ¹³⁸.

Польский взгляд, соприкасаясь с русской военной средой, видел иное: деспотизм главнокомандующего, иные представления офицеров о воинской чести, позволяющие спокойно переносить оскорбления вышестоящего начальства, телесные наказания (запрещенные ранее в польской армии), забитость солдат¹³⁹. Встреча с русской армией в Познани в 1814 г. произвела на К. Колачковского гнетущее впечатление: «Вид наших врагов и победителей и здесь нас болезненно преследовал. […] гарнизон составляли части войск, одетые в серое, более похожие на животных, нежели на человеческие существа. На площадях муштровали рекрутов, отзвуки палок и розог разносились по городу. Этот вид несколько поубавил нашу радость и заставил задуматься над перспективой будущего объединения с этими людьми под одним скипетром» ¹⁴⁰.

В воспоминаниях поляков о временах Константина Павловича запечатлены оскорбления им офицеров и их последующие самоубийства, жестокая муштра солдат, насаждение в армии чуждого патриотическому духу слепого послушания, угодничество и раболепие русских генералов, многочасовые разводы и смотры на Саксонской площади, воспринимавшиеся как внедрение русских порядков, и т. и. Что-то из этого перечня русская «оптика» замечала, а что-то видела по-другому. Так, телесные наказания – главный кошмар России в представлении просвещенного европейца – оставались как бы незамеченными русскими мемуаристами, ибо их привычность не позволяла вывести их на первый план. Напротив, русские военные порой отмечали заботу Константина Павловича об офицерах и солдатах, его внимание ко всем подробностям службы, посещение больных и т. д.¹⁴¹. Это было связано как с верноподданническим дискурсом, так и с отечественной традицией восприятия военачальника как «отца» подчиненных, который прощает, наказывает и входит во все детали их быта.

Столкновение двух начал – русского государственного и польского национального усматривал в повседневной жизни Варшавы глаз западного наблюдателя. Немецкий публицист П. Г. Гарринг, служивший в Уланском Его Высочества полку российской гвардии, хорошо познал военный быт Варшавы изнутри. Он описывает русско-польские отношения в традиции западноевропейских представлений о Восточной Европе, выводя на первый план черты несвободы, тирании, ориентализма и варварства. Конституционное Королевство Польское сливалось в его представлении с деспотической империей. Повсюду он усматривал признаки русского господства – военизированный быт, казармы: «В России все как будто растворяется в одной неизменной и господствующей идее – казарме […]. В Польше даже университеты имеют казарменный распорядок». Гарринг описывал многочисленные гауптвахты, военные лагеря, мертвую тишину на подступах к резиденции великого князя, вокруг которой даже птицы боятся петь, а лягушки квакать. В поляках он видел порабощенных жертв деспотизма, гнета, «подчиняющего себе душу и тело»: «Рабское подчинение нижних чинов и высокомерие русских выскочек, которое в Варшаве доведено до крайнего предела, – писал он, – составляют полное противоречие национальному характеру поляков. Более того, русская табель о рангах оскорбляет гордость польской шляхты, которую лишает достоинства и низводит на унизительный уровень».

Рассматривая русско-польские отношения в терминах господства и подчинения, Гарринг явно преувеличивал масштабы русского присутствия: «Варшава кишит русскими гражданскими чиновниками, большинство которых должны носить форменную одежду. Улицы переполнены русскими экипажами, поскольку русским легко жить в Варшаве на широкую ногу. Здесь они получают жалованье в серебряных рублях, тогда как в России им платили бы в бумажных. Во время послеобеденного гулянья в Варшаве русские экипажи, запряженные четверками лошадей, едут друг за другом с Краковского Предместья к костелу Св. Александра, а на тротуарах преобладают русские мундиры»¹⁴².

Вероятно, возмущение местного населения вызывало разгульное поведение многих офицеров русской гвардии. Как пишет А. Н. Маркграфский, «выпороть на конюшне еврея, пришедшего за получением долга, пронестись в коляске, запряженной лихой четверней, по Краковскому Предместью так, чтобы попадавшиеся навстречу экипажи разлетались вдребезги; выбросить кого-нибудь из окна второго этажа, затронуть женщину на улице и даже в костёле, застрелить собаку, сыграть мелодию на свистке в партере театра – все это считалось делом обыкновенным» ¹⁴³. Нередко компании подгулявших офицеров ходили по улицам, забирая «в плен» хорошеньких женщин. Н.П. Макаров приводил в своих воспоминаниях историю о том, как некий прапорщик похитил воспитанницу театрального училища и, поставив в своей квартире караул, отразил натиск полиции, пришедшей за девушкой¹⁴⁴. Подобный тип поведения был связан не только с грубостью нравов и культивируемой в военной среде удалью и бесшабашностью. Во многом вызывающие поступки офицеров объяснялись их пребыванием на чужой территории, где перестают действовать правила поведения и запреты, существующие дома. Сказывалась и жизнь в изолированном сообществе.

Поляки интерпретировали поведение «пришельцев» как отсутствие нравственных норм, свидетельство их низкой культуры. Низкий нравственный уровень, неуважение русских к морали должны были в их глазах служить контрастом собственной высоко оцениваемой культуре. Не случайно польские современники акцентировали пьянство и «развратность» Н. Н. Новосильцева. Попрание нравственных устоев теми, кто был поставлен наблюдать за поляками «сверху», вызывало чувство превосходства по отношению к ним. Противопоставляя им образ поляков как просвещенной европейской нации, Я. Чиньский в романе «Цесаревич Константин и Иоанна Грудзиньская, или Польские якобинцы» так описывал картины жизни Варшавы: «Когда большинство жителей Варшавы, заснув глубоким сном, забывало о дневных терзаниях, кое-где в гостиных горели огни ламп. Там русские генералы среди распутных женщин и роскоши шумно гуляли с шампанским и картами. […] А где-то на верхнем этаже в маленькой каморке с одним окошком тлел слабый огонек, там молодой гражданин Польши, студент университета, искал знаний в трудных книгах»¹⁴⁵.

В то время как поляки продолжали видеть в русских завоевателей, представители России в Королевстве Польском отнюдь себя таковыми не чувствовали. Напротив, у русских военачальников А. П. Ермолова и И. Ф. Паскевича, посетивших Варшаву в те годы, вызвало недовольство «приниженное» положение соотечественников. И. Ф. Паскевич считал, что русских в 1818 г. в Варшаве держали «в черном теле»¹⁴⁶.

Видимо, это ощущали и некоторые офицеры, и их вызывающие поступки являлись своеобразной реакцией на то, что к ним в Польше относятся с чувством превосходства. Входя в роль «русских варваров», они вели себя соответственно. Один из младших офицеров мог, например, потехи ради кормить неграмотных солдат в самом дорогом ресторане Варшавы. В другой раз он, придя в роскошный ресторан, робким голосом по-русски просил «щей да каши», а затем приказывал подать шампанского, чтобы вымыть им руки и от имени «русского варвара» угостить посетителей ресторана ¹⁴⁷. Известно, что М. С. Лунин гулял по Виляновскому парку с медведем, очевидно используя его как средство национальной самоидентификации. Все это было нарочитой игрой. В те годы сам Александр I, общаясь с иностранцами, шутливо называл себя «северным дикарем».

Самым действенным средством к объединению двух народов были смешанные браки. Великий князь Константин, сам подавший пример такого союза, поощрял браки русских офицеров с польками. Младшие офицеры чаще всего сближались с семьями польских гражданских чиновников (в основном это было полонизированное мещанство французского или немецкого происхождения), женились на их дочерях. П. А. Колзаков вспоминал, что русская молодежь охотно обучилась польскому и заговорила на нем, в угоду польским паннам, «ломая свой благозвучный язык на их шипящее наречие» ¹⁴⁸. Женились на польках также нижние чины и солдаты, нередко переселявшиеся после выхода в отставку в отдаленные уголки Королевства Польского. В то время детей от подобных браков часто крестили по католическому обряду (закон об обязательном православном крещении детей от смешанных браков был принят в 1836 г.).

В высшем свете широкий резонанс имел брак славящейся красотой и умом Каролины Ходкевич (в юности в нее был влюблен польский поэт А. Мальчевский), которая, разведясь с А. Ходкевичем, вышла замуж за А. С. Голицына, а также брак княгини Т. Радзивилл, вдовы Д. Радзивилла, с А. И. Чернышевым. Характерным было отношение к подобным союзам польского общества – их воспринимали с явным неодобрением. Вот как комментировал это А. Козьмян: «Некоторые наши дамы стали покидать защитников страны ради ее завоевателей. Госпожа Ходкевич все чаще принимала у себя князя Голицына, русского полковника, а жена князя Доминика Радзивилла вскоре отказалась от славного имени Радзивиллов, отдав сердце, а потом и руку генералу Чернышеву, известному своей лживостью и бахвальством» ¹⁴⁹. В дамах, сменивших польские фамилии на русские, видели отступниц от национального долга. Во всяком случае, их поведение в глазах общественного мнения не соответствовало образу «хорошей польки». Политические виды приписывались министру внутренних дел Т. Мостовскому, отдавшему дочь Юзефу замуж за П. Моренгейма – любимца великого князя. Впрочем, этот брак в глазах общественного мнения оправдывало то, что «Моренгейма, человека справедливого, просвещенного, предупредительно вежливого, этим союзом заполучили для польского дела, которому он принес весьма ощутимую пользу, считая честью для себя породниться с домами Мостовских и Потоцких» ¹⁵0. К. Колачковский вспоминал: «Во время варшавской революции 1830 г. я видел господина Моренгейма вместе с женой на улице с белой кокардой на шляпе»¹⁵¹.

Примерно так же порой оценивали смешанные русско-польские браки в самой России¹⁵². Что же касается русских, живших в Королевстве Польском в 1815-1830 гг., то ими браки с польками рассматривались в духе тогдашней политики России. Да и на ком же еще было жениться русским офицерам, служившим в Королевстве Польском, если не на польках? Русские мемуаристы описывают легкость и желанность для офицеров заключения подобных союзов в Польше. Очевидно, вдохновляла их и большая, по сравнению с отечеством, свобода нравов, позволявшая легко заводить любовные связи. Впоследствии Н. П. Макаровым, отметившим в воспоминаниях прелесть «кавярок» (официанток в кофейнях), был сочинен романс, в котором воспевались Вислы «изобильные брега, где так скоро вырастают у мужей на лбу рога»¹⁵³.

Польско-русскому сближению в 1815-1830 гг. безусловно мешала взаимная предубежденность. За короткое время, прошедшее после окончания наполеоновских войн, образ врага не мог стереться еще из коллективной памяти. Он был все еще актуален как для польского, так и для русского сознания. Кроме того, в польском сознании жила память о разделах, восстании Костюшко, после которых образ России стал прежде всего образом захватчика, притеснителя. Ю. У. Немцевич, вспоминавший о том, что «отношение к москалям у жителей Польши недоброжелательное», ссылался при этом на «зависть» и «предвзятое отношение» русских к полякам ¹⁵⁴. В дневниках Ю. У. Немцевича за 1815-1820 гг. национальные противоречия все время подчеркиваются, причем ключевым является слово «ненависть». Характерно, что, замкнувшись на теме польской нации как предмете внимания русских, он постоянно писал о русской «ненависти» к полякам. Пользовавшийся огромным авторитетом среди современников писатель полагал, что планы императора относительно соединения двух народов братскими узами разобьются с польской стороны о «память давних обид», с русской же – о «зависть и ненависть»¹⁵⁵.

Оппозиция «мы/они», «свой/чужой» постоянно присутствовала в сознании как поляков, так и русских, даже когда не приходилось говорить о явной враждебности. Взгляд на представителей этнически иного сообщества как на чужих определял характер взаимоотношений. «Мы (здесь и далее курсив мой. —Н. Ф.) жили среди них с чувством полной своей безопасности, так как ничто с их стороны не представлялось угрожающим. „Они не посмеют⁶⁴, – говорилось тогда у нас», – вспоминала княгиня Н. И. Голицына, жена А. Ф. Голицына, чиновника из канцелярии великого князя Константина¹⁵⁶.

О достоинствах русских польские мемуаристы часто вспоминали с оговорками, так, будто бы для них обладание положительными качествами – исключение. О Ланском А. Потоцкая писала, что «он обладал приветливым лицом честного человека и принадлежал к небольшому числу русских, которые по справедливости считались вполне достойными людьми» ¹⁵¹. Характерным является отзыв Н. Кицкой о полковнике О. Г. Зассе – «честный человек, хотя и москаль»¹⁵⁸. Даже о сверхлояльном, по мнению большинства поляков, к русским властям наместнике Ю. Зайончеке говорилось, что он «неохотно терпел москалей».

Свидетельства современников – русских и поляков отразили и национальные стереотипы, укорененные в сознании или же складывавшиеся в процессе контактов. Русские, не будучи в состоянии понять польских патриотических и национально-освободительных стремлений, интерпретировали их как «ложный и неуместный патриотизм», «политическое безрассудство». Для поляков же особенно характерны были представления о «московском варварстве», подчеркивание неумения русских вести себя в обществе. Немалую роль в восприятии русских играл также стереотип «рабской души», покорной «дикому деспоту».

Уже тогда распространилось представление о русских как об азиатах, наследниках татаро-монголов. Участник восстания 1830 г. А. Млоцкий, например, считал, что великий князь Константин представлял собой «тип настоящего монгола» ¹⁵⁹. А. Потоцкая обращала внимание на «татарский тип» физиономии В. Ланского – «выдающиеся скулы и маленькие китайские глазки» ¹⁶⁰.

Годы конституционного Королевства Польского явили и положительные примеры национального сближения. В некоторых случаях живое общение способствовало преодолению стереотипного восприятия, обогащению образа соседа, сглаживанию межнациональных противоречий. Так, глубоко заинтересовался польской культурой и наладил контакты с польским обществом П. А. Вяземский ¹⁶¹. «Живя в Польше, не ржавел я в запоздалых воспоминаниях о поляках в Кремле и русских в Праге, а был посреди соплеменных современников с умом и душою, открытыми к впечатлениям настоящей эпохи» ¹⁶², – писал он о годах, проведенных в Варшаве.

О трогательном прощании с офицерами польского Конно-егерского полка русских военных, покидавших в 1830 г. Королевство Польское вместе с великим князем Константином, вспоминает Н. Серавский: «Когда мы миновали колонны русских войск, генералы, командиры, офицеры, даже солдаты выбегали к нам, хватали за руки, обнимая и прощаясь, как они выражались, „до лучших времен“. Генерал артиллерии Герштенцвейг подошел к полковнику Зелёнке, сердечно пожал ему руку и по-французски произнес слова, которые мне запомнились: „Если дойдет до войны, то никогда мои пушки не станут в вас стрелять! Будьте здоровы! Грустно с вами расставаться!“»¹⁶³.

Безусловно, на фоне трудных взаимоотношений России и Польши в XIX в. годы конституционного Королевства Польского выделяются как один из наиболее политически благоприятных периодов для добрососедского общения двух народов. Однако результатом политики Александра I были лишь единичные примеры сближения поляков и русских. В целом курс императора на объединение двух народов себя не оправдал, положительный опыт сосуществования оказался невостребованным. Не случайно всеобщий энтузиазм в начале восстания 1830 г. вызывали возгласы «Nie ma Moskali!» (Москалей больше нет!). После 1830 г. в исторической памяти возобладало и закрепилось негативное восприятие народами друг друга. Причины этого были обусловлены не только неудачной политикой царской администрации в Королевстве Польском, но и предыдущим историческим опытом взаимоотношения двух народов; они крылись также в сфере разной культурной запрограммированности, зависели от сложных механизмов национальной психологии. Именно в национальной ментальности, в исторически сложившихся национальных предубеждениях и стереотипах крылись ключи взаимонепонимания, мешавшего подлинному сближению поляков и русских.