2.6. Политическая и культурная консолидация Рѹськой земли

Спустя два года после инцидента на охоте Киевский князь Ярополк пошел с войсками на своего брата Олега. Князь древлян проиграл сражение и в спешке отступления дружины под защиту крепостных стен княжеской столицы Овруча упал с моста в крепостной ров и погиб, придавленный падавшими сверху лошадьми. Ярополк оплакал гибель брата, согласно летописцу, винил в его смерти Свенельда, а Владимир, узнав о походе Ярополка, бежал из Новгорода «за море» к королю Норвегии Хакону Могучему. Очевидно, всем была понятна политическая подоплека похода Ярополка как единственного выхода из создавшегося двусмысленного положения: принудить силой братьев-князей признать исключительность полномочий Ярополка как верховного князя Р?ськой земли.

В 978 г. Владимир возвращается в Новгород с варяжской дружиной (летопись, возможно ошибочно, датирует возвращение 980 годом), изгнав посадников (наместников) Ярополка — вероятно, не без поддержки новгородцев, которые предпочитали иметь собственного князя. Возвращение с дружиной означало конфронтацию с Ярополком. На пути к Киеву лежал Полоцк, где княжил упоминавшийся уже Рогволод/Ragnvald, союз с которым мог увеличить шансы Владимира на победу. Владимир сватается к дочери Рогволода Рогнеде (Ragnhei? или Regneide в другой транскрипции), получает оскорбительный отказ (Рогнеда предпочла Ярополка Владимиру как «сыну рабыни»), захватывает Полоцк и убивает отца и братьев Рогнеды, а ее насильно берет в жены. После этого осаждает Киев, хитростью выманивает Ярополка из крепости, а во время переговоров варяги Владимира убивают Ярополка. Владимир становится единовластным правителем Р?ськой земли, устранив не только братьев, но и по крайней мере одну династию приглашенных варяжских князей в важном городе.

Может показаться, что Владимир как правитель следовал по стопам своего отца Святослава: он опирается на варяжскую дружину, отвоевывая не принадлежащую ему «свою землю», в дальнейшем возглавил военные походы, повторяющие маршруты Святослава (в том числе на булгар и хазар), бросал вызов Византии, демонстрировал приверженность язычеству (и даже устраивал гонения на христиан в Киеве) и посадил своих сыновей княжить в разных городах Р?ськой земли. Однако это скорее зеркальное отражение политики Святослава, и не только потому, что Владимир, в отличие от отца, постоянно стремившегося прочь из Киева, делает Киев центром всех своих начинаний; и не потому лишь, что сластолюбивый Владимир (летописец насчитывает у него несколько сот наложниц, содержащихся в гаремах в трех загородных резиденциях) был далек от идеала сурового воина?предводителя боевого братства. Трудно сказать, в какой степени Владимир действовал осознанно и целенаправленно, а в какой демонстрировал стихийную политическую интуицию, но результатом его 37-летнего правления стало последовательное воплощение в жизнь определенного сценария, основы которого были заложены еще княгиней Ольгой. Причем последовательность усилий Владимира проявилась в равной степени в трех взаимосвязанных сферах, основополагающих для Р?ськой земли: в институте дружины, в религиозно-культурной сфере, и в системе организации княжеской власти. Явное несоответствие его личных пристрастий и биографических обстоятельств многим принимавшимся Владимиром решениям лишний раз подчеркивает неслучайность и целенаправленность его действий.

Дружина

Владимир был обязан всем варяжской дружине, которую привел в Новгород после своего бегства к норвежскому правителю Хакону Могучему. Собственно, неизвестно, планировал ли Ярополк поход на Новгород после победы над Олегом, существовала ли вообще какая-то непосредственная угроза для Владимира за тысячу с лишним километров от древлянского Овруча — летопись сообщает только, что Владимир бежал «за море», едва услышал про гибель Олега. Вполне возможно, что он с самого начала планировал наступательный поход на Киев, сомнительный с точки зрения легитимности, а потому предпочел опереться не на местное ополчение, а на варягов. (Вряд ли новгородцы отказались бы защищать своего князя в случае нападения Ярополка, другое дело — поддержать его в захвате власти законного правителя Киева.) Варяги, честно выполнившие задание, ожидали законной добычи:

После всего этого сказали варяги Владимиру: «Это наш город, мы его захватили, — хотим взять выкуп с горожан по две гривны с человека.»

Однако Владимир повел себя совершенно нетипично для вождя дружины: целый месяц он тянул время, а потом, не заплатив, спровадил свое воинство на службу в Византию. Да еще отправил специального гонца к императору с письмом просто предательского содержания:

«Вот идут к тебе варяги, не вздумай держать их в столице, иначе натворят тебе такое же зло в городе, как и здесь, но рассели их по разным местам, а сюда не пускай ни единого.»

При этом на протяжении всего своего княжения Владимир постоянно упоминается летописцем вместе со своей дружиной, ему приписывается организация непрерывных пиров для дружинников, для которых он даже не поскупился заказать серебряные ложки, говоря:

«Серебром и золотом не найду себе дружины, а с дружиною добуду серебро и золото, как дед мой и отец мой с дружиною доискались золота и серебра». Ибо Владимир любил дружину и с нею совещался об устройстве страны, и о войне, и о законах страны.

Эти слова резко контрастируют с поведением Владимира по отношению к своим варяжским приспешникам, что объясняется одним: Владимир считал себя государем страны, опирающимся на дружину, а не предводителем общины профессиональных воинов, правящим там, где в данный момент находится его отряд. Изменилась и сама дружина: из экстерриториальной племенной общины скандинавских воинов она превратилась в социальный институт Р?ськой земли, даже структурно воспроизводящий специфику этого надплеменного политического образования. Описание дружинных пиров князя Владимира, отнесенных летописцем к 996 году (то есть спустя 16-18 лет после занятия Владимиром престола в Киеве) содержит подробную номенклатуру разных категорий дружинников:

…[В]елел он по всем дням недели на дворе своем в гриднице устраивать пир, чтобы приходить туда боярам, и гридям, и сотским, и десятским, и лучшим мужам — при князе и без князя.

Обозначающий старшую дружину термин «бояре» являлся тюркским заимствованием из эпохи, предшествовавшей переселению части болгар на Дунай из прикаспийских степей (болг. «бай» — господин, + «ари» — благородный муж, исходно из др. иранского). У дунайских болгар звучало как «боляре». «Гриди» — младшая дружина, скандинавский термин, с изначальным значением «воин, княжеский телохранитель», первоначально распространенный только во «внешней Росии», в Новгороде. Гридница — «казарма», помещение для служилых людей князя. «Сотские» и «десятские» (командующие соответствующими контингентами ополчения) — славянские термины, но сам принцип десятичного членения населения как потенциального ополчения всех вооруженных мужчин является типичным для тюркских кочевых обществ. И хазары, и венгры использовали эту систему, в том числе и для организации отрядов славянских подданных. Таким образом, «коллективный портрет» дружины периода расцвета княжеской власти Владимира демонстрирует «межплеменной» характер ее организации, далеко ушедшей от первоначальной варяжской модели. Археологические данные конца X века также свидетельствуют о культурном синтезе славянских, варяжских и степных элементов, когда наиболее выраженным проявлением скандинавской специфики оказываются в погребениях дружинников лишь мечи со скандинавскими рукоятями.

Собственно, сильнейший удар по изначальной варяжской дружинной культуре должен был нанести еще князь Святослав, пытавшийся воплотить собой идеал норманнского конунга, истово поклоняющегося северному богу Одину. Постоянно воюя вдали от Киева, а тем более от Балтики, он не только был открыт влиянию воинской культуры степной зоны от Волги до Дуная, но и должен был пополнять потери среди дружинников за счет местных воинов: булгар, хазар, печенегов. Сражаясь на Дунае, Святослав набирал болгарских воинов в свою армию. Неслучайно позднейшие историки «узнавали» в описании внешнего вида Святослава казаков раннего Нового времени — «степных рыцарей» низовий Днепра, воплотивших в себе как элементы культуры и быта тюркских и кыпчакских кочевников, так и славянских земледельцев.

Перестав быть скандинавской общиной воинов, княжеская дружина не стала «славянской». Из племенной общины она трансформировалась в ключевой политический и социальный институт, основу княжеской администрации, действовавший на территории всей Р?ськой земли, а потому и открытый для всех групп местного населения. Подобным же образом, когда в 988 г. князь Владимир озаботился защитой Киева от набегов печенегов, он обратился к племенной знати («лучшим людям») разных земель, не переживая из-за их «инаковости»:

И сказал Владимир: «Это плохо, что мало городов вокруг Киева». И стал ставить города на Десне, и по Остру, и по Трубежу, и по Суле, и по Стугне. И стал набирать мужей лучших от славян [«словенъ»], и от кривичей, и от чуди, и от вятичей и ими населил города, так как была война с печенегами.

При этом Владимир вполне ясно отдавал себе отчет в существовании самой проблемы племенной (языковой, культурной, религиозной) разницы.

Религия и культура

На каком языке говорил князь Владимир? Ответ будет зависеть, очевидно, от уточняющего вопроса — с кем именно? С киевскими старейшинами-полянами, с новгородскими словенами или с приютившим его норвежским ярлом? Нет сомнений, что по крайней мере с этими людьми Владимир говорил без переводчика-толмача, но для жителей новгородской земли (в которой почти десять лет княжил Владимир) актуальным было также знание языка финской чуди, а северцы и поляне регулярно взаимодействовали с южными соседями: хазарами, венграми, позже — печенегами. Описывая первую осаду Киева печенегами в 968 г., летописец рассказывает о том, каким образом удалось подростку («отроку») проникнуть через лагерь печенегов, чтобы привести помощь с другого берега Днепра:

И сказал один отрок: «Я смогу пройти». Горожане же обрадовались и сказали отроку: «Если знаешь, как пройти, — иди». Он же вышел из города, держа уздечку, и прошел через стоянку печенегов, спрашивая их: «Не видел ли кто-нибудь коня?». Ибо знал он по-печенежски, и его принимали за своего.

Нельзя забывать и о том, что сотни р?ських купцов проживали одновременно в Константинополе, туда отправлялись посольства, так что греческий язык был также достаточно распространен. Принявшая христианство княгиня Ольга, бабка Владимира, вероятно, владела греческим.

Поэтому нет ничего удивительного, что внук князя Владимира, Всеволод Ярославич (1030?1093), по свидетельству его сына, «дома сидя, знал пять языков» (то есть не покидая своей страны). По предположению историков, кроме славянского, речь могла идти о шведском (скандинавском, языке его матери), греческом (языке жены), половецком и, возможно, английском (языке невестки — хотя для занимавшего почти два десятилетия стол ростовского князя Всеволода финский язык местного населения мери был гораздо актуальнее). Еще в середине IX века члены конфедерации славянских и финских племен вдоль Волжско-Балтийского торгового пути настолько хорошо понимали друг друга, что смогли договориться о приглашении общего князя. Спустя тысячу лет в этих краях по-прежнему было принято говорить: «он (она) не говорит на трех языках», имея в виду, «что человек может худо-бедно изъясняться на трех языках». Многоязычие населения и пористость племенных границ были нормой в Северной Евразии вплоть до распространения национальных государств в начале ХХ века, что существенно облегчало спонтанные процессы социальной мобильности, но затрудняло установление централизованной государственности.

Очевидно, Владимир прекрасно осознавал эту проблему: первым его действием после захвата Киева, согласно летописцу, было установление пантеона языческих божеств, представлявших верования разных племен Р?ськой земли:

И стал Владимир княжить в Киеве один и поставил кумиры на холме за теремным двором: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, и Хорса и Даждьбога, и Стрибога, и Симаргла и Мокошь. И приносили им жертвы, называя их богами…

Уже сама идея пантеона являлась необычной, крайне избирателен был и его состав. Из древнейшего (индоевропейского) пласта славянской мифологии, уходящего корнями в I тысячелетие до н.э., в пантеон Владимира попал Перун — громовержец и покровитель боевой дружины, почти идентичный по имени богу-громовержцу балтов (ср. лит. Perk?nas, латыш. P?rkons). Также в пантеон была включена Мокошь — славянская богиня, покровительница женщин; Даждьбог — общеславянский бог солнца и плодородия; Стрибог — ветер или, по некоторым интерпретациям, Небо-отец.

При этом оказались проигнорированы такие важные представители этой категории божеств, как Велес — бог скота и потустороннего мира, особенно почитаемый у ильменских словен, именем которого, наряду с Перуном, клялись р?сы, подписывавшие договоры с Византией, а также Ярило, сын Перуна, связанный с круговоротом времени, луны, сезонов, циклом смерти и возрождения.

Зато в пантеон попали божества ираноязычного населения хазарской степи. Вообще важное влияние ираноязчных кочевников (скифов, сарматов, позже — алан) на верования славян прослеживается уже к середине I тысячелетия н.э. Так, у них было заимствовано само слово «бог», заменившее общее индоевропейское обозначение божества *divъ. Поэтому и Даждьбог, и Стрибог уже несут на себе иранское влияние. Но Хорс и Симаргл являются полностью иранскими заимствованиями: Хорс — «сияющее солнце» (перс. xur??t), Симаргл, вероятно, — Симург, вещая «птица с вершин», царь всех птиц, присутствующий также в мифологии тюркских народов Средней Волги. Учитывая, что даже на территории Киева археологи обнаружили следы проживания ираноязычных алан — подданных Хазарского каганата, а один из кварталов города назывался «Козаре» (Хазары), включение «иранских» божеств в пантеон Владимира свидетельствует о весомом присутствии степного фактора на культурной карте Р?ськой земли.

Впрочем, известно, что в Киеве существовала и иудейская община выходцев из Хазарии. Сохранилось письмо на иврите, написанное в Х веке в Киеве и подписанное 11 членами общины. Среди них особенно выделяются Гостята бар Киабар Коген и Иуда Северята, чьи имена представляют настоящие шарады, дающие основания для самых смелых интерпретаций. Так, человек с типично славянским именем Гостята был выходцем из хазарского племени кавар (кабар), ушедшего с венграми за Дунай — при этом называл себя Коген, то есть принадлежал к закрытому иудейскому жреческому роду коэнов, одним из табу которого являлся брак с нееврейкой по рождению. Напротив, Иуда — древнее еврейское/иудейское имя, но прозвище Северята указывает на его родину в Северской земле, вплоть до конца IX века находившейся в сфере влияния Хазарии. Судя по письму, киевская иудейская община была немногочисленна и небогата, но ведь и в самом Хазарском каганате иудаизм не имел массового распространения.

Там же, на «Козаре», были построены первые христианские церкви (что известно из договора 945 года с византийцами). Как поясняет летописец, «так как много было христиан среди варягов». Характерно, что жертвами антихристианских гонений в Киеве, последовавших за учреждением языческого пантеона, стали именно варяги Федор и Иоанн, на которых якобы выпал жребий для жертвоприношения. При этом, рассказывая про договор 945 года, летописец называет церковь Св. Ильи, где присягали христиане-варяги, соборной, из чего можно сделать предположение, что она не была единственной. Принятие христианства княгиней Ольгой спустя десять лет должно было еще больше усилить престиж и влияние христианства в Киеве. Существует предположение (основанное на археологических свидетельствах), что распространение христианства в этот период носило отчетливый «феминистический» характер: новую религию принимали, в первую очередь, варяжские женщины (или жены варягов), недовольные языческим регулированием брака.

С одной стороны, скандинавские женщины раннего средневековья пользовались беспрецедентным для других культур того времени юридическим и бытовым равноправием. Они полностью сохраняли право на имущество, приносимое в семью после заключения брака, и в случае расторжения брака возвращали его себе. К ним также переходили младшие дети, а старшие делились между бывшими супругами. При этом даже дети наложниц находились под юридической защитой и на равных участвовали в разделе наследства отца (примером может служить сам князь Владимир). Женщины наравне с мужчинами могли принимать участие в походах и даже сражениях, известны случаи, когда женщины возглавляли отряды викингов. В то же время обычай требовал ритуального убийства жены в случае смерти супруга и совместного погребения (что описано свидетелями и полностью подтверждается археологическими данными). В случае высокопоставленных особ роль ритуальной жены выполняла рабыня-наложница, но, очевидно, такой выход существовал далеко не у всех. Сама узаконенность содержания наложниц и юридическое признание права их детей на долю в семейном имуществе являлись важным стимулом обращения к христианству. Парадоксальным образом патриархальный режим монотеистической религии (христианства) оказывался предпочтительнее в первую очередь для тех язычниц, которые были готовы отказаться от коллективного равноправия женщин как социальной группы ради защиты индивидуальных прав конкретных женщин.

Святослав не последовал выбору Ольги, полностью полагаясь на поддержку языческих (скорее всего, скандинавских) богов, и даже, по некоторым сведениям, казнил болгар-христиан в своем войске на Дунае, решив, что удача отвернулась от него именно из-за них. Владимир также мало подходил на роль человека, способного следовать хотя бы одной из десяти заповедей. Тем не менее, согласно достаточно условной летописной хронологии, в 988 г. Владимир принял крещение в византийском Херсоне в Крыму (Корсуни русских летописей), а вернувшись в Киев, повелел разрушить языческое капище, а всем жителям города — креститься.

В описании этого события переплелись реальные обстоятельства и литературные сюжеты, самый известный из которых — «выбор веры», публичная презентация представителями разных конфессий достоинств своих религий и критическое сравнение их выбирающей стороной. Согласно летописцу, Владимир выбирал не просто из трех монотеистических религий (иудаизма, ислама и христианства), но и отдельно между византийским православием и «латинской» верой, на несколько поколений предвосхищая раскол церкви. Напоминая схожие сюжеты выбора веры волжскими булгарами и хазарами, выбор веры киевским князем также не является всего лишь литературным «бродячим сюжетом»: существовала сама структурная ситуация выбора монотеистической религии, да еще и в совершенно новом для Р?ськой земли статусе «государственной» конфессии. Важно и то, что испытание разных религий хронологически и сюжетно разведено в летописи с самим решением Владимира креститься — да и первоначальная инициатива сравнить достоинства разных религий приписывается летописцем вовсе не Владимиру.

Согласно летописи, в 986 г. в Киев прибыло посольство из Волжской Булгарии, предлагая Владимиру принять ислам. Этому событию предшествовал поход на Булгар 985 года, итогом которого стало заключение «вечного мира», прочность которого, с точки зрения булгар, была бы много выше, будь Киевский князь мусульманином, а не язычником. Предложение булгар заинтересовало Владимира настолько серьезно, что он потребовал провести легендарное испытание альтернативных монотеистических религий. Однако лишь спустя два года, в 988 г. (по другим данным — уже на следующий, 987 г.) Владимир отправился в поход на крымские владения Византии, осадил и захватил Херсон (Корсунь) — то ли заранее планируя именно там принять крещение, то ли дав обет креститься в случае успеха осады. Условием заключения мира с императорами Василием II и Константином VIII Владимир поставил женитьбу на их сестре Анне, получив встречное условие: принять христианство.

Византийские и ближневосточные источники помещают эти события в более широкую перспективу: очередного военного мятежа в Византии, обращения императора к Киевскому князю за военной помощью с обещанием выдать замуж сестру, отправку Владимиром экспедиционного корпуса (армянским хронистом называется цифра в 6000 воинов). До сих пор не вполне понятна очередность всех этих событий, а также захватывал ли вообще Владимир Херсон-Корсунь или пришел туда на правах союзника. Однако очевидна общая структура отношений: стратегический выбор Византии как приоритетного партнера, оказание союзнической помощи — при сохранении ставки на силовую политику как барьера против символического поглощения старшим партнером. В летописном каноне восприятие христианства от Византии предстает как главный военный трофей, вырванный победоносным киевским князем у побежденного императора…

Отказ князя Владимира и его дружины от язычества в принципе подрывал основание традиционного культа, ориентированного на старейшин и князя как главных жрецов и воплощений силы богов-покровителей. Однако степень ослабления позиций язычества напрямую зависела от авторитета киевского князя, принявшего христианство, в данной земле. Судя по всему, в самом Киеве массовое крещение жителей не вызвало активного протеста, но уже в Новгороде крещение состоялось только в 990 году. На недавно присоединенных землях мери — в Ростове и Муроме — формальная христианизация заняла более ста лет. Даже в городах этого края идолы языческих богов простояли до 1070-х годов.

Процесс распространения и укоренения собственно религиозного христианского мировоззрения на территории Р?ськой земли занял не одно столетие, вступая в сложные отношения с прежним культурным кодом, включая пережитки языческих верований. Однако связанные с этим процессом культурные и политические последствия проявились почти сразу. Единство Р?ськой земли, прежде определяемое через подданнические отношения с дружиной р?си (а позднее — с дружиной-русью), переопределяется в культурных категориях общей земли христиан. Последовавший в 1054 г. раскол Западной и Восточной христианской церкви окончательно подтвердил совпадение культурных и политических границ страны Киевского князя, окруженной землями язычников, мусульман или католиков.

Принятие монотеизма как духовной системы, основанной на книжном знании, привело к распространению и даже институциализации грамотности на общем для всех земель языке книжного церковно-славянского языка:

И по другим городам стал ставить церкви и определять в них попов и приводить людей на крещение по всем городам и селам. Посылал он собирать у лучших людей детей и отдавать их в обучение книжное. Матери же детей этих плакали о них, ибо не утвердились еще они в вере и плакали о них как о мертвых.

Осваивавшие новый — универсальный — культурный канон дети «лучших людей» местных племен теряли связь с местными особыми традициями, «умирали» для них, участвуя в формировании новой культуры и новой — общей — традиции.

Это не означало, что прежнее разнообразие земель и племен было нивелировано и преодолено с распространением христианства: такое впечатление складывается только у тех, кто воспринимает немногие сохранившиеся литературные тексты той эпохи, создававшиеся в узкой прослойке культурной элиты, за представительный портрет духовного мира всего населения Р?ськой земли. Сформированное под влиянием литературных текстов эпохи представление о том, что все это население разговаривало на общем древнерусском языке, подобно предположению о том, вся средневековая Европа разговаривала на латыни (коль скоро книжники писали только на латыни). Неписьменные культурные традиции и местные языки различных славянских, финских, балтских, иранских и пр. племен сохранялись и продолжали развиваться, но параллельно нарастало общее культурное пространство надплеменной универсалистской культуры восточного христианства. Не отменяя необходимость владения «по крайней мере тремя языками», это новое общее культурное поле создавало совершенно новый контекст для развития политических форм.

Организация княжеской власти

Едва захватив власть в Киеве, Владимир предпринимает серию походов, во многом повторяющих маршруты его отца Святослава. Однако даже по скупой информации летописца очевидна разница между двумя правителями: Святослав грабил добычу для дружины, Владимир пытался подчинить земли.

Так, в 981 г. «победил Владимир и вятичей и возложил на них дань — с каждого плуга, как и отец его брал». Действительно, 15 лет назад «Вятичей победил Святослав и дань на них возложил» — но отчего-то Владимиру пришлось их заново покорять. Более того, на следующий (982) год «Поднялись вятичи войною, и пошел на них Владимир и победил их вторично». Впервые — со времен попытки древлян сбросить даннические отношения после смерти князя Олега в 913 г. — в летописи рассказывается о восстании подчиненного народа. Выступление вятичей через год после похода на них означает, что Владимир пытался заставить вятичей признавать власть Киевского князя и выплачивать дань на регулярной основе. Святослав же никогда больше не вернулся в землю вятичей после разового набега — но и не создал механизма удержания их в подчинении в свое отсутствие.

Та же логика прослеживается в походах Владимира на Волжскую Булгарию и Хазарию. Описание похода на булгар 985 года прямо отвергает предположение о грабительской цели экспедиции: Святослав был бы поражен, узнав, что сын его отказывается от идеи обложить данью народ, показавшийся ему слишком богатым!

Пошел Владимир на болгар в ладьях с дядею своим Добрынею, а торков привел берегом на конях; и так победил болгар. Сказал Добрыня Владимиру: «Осмотрел пленных колодников: все они в сапогах. Этим дани нам не платить — пойдем, поищем себе лапотников». И заключил Владимир мир с болгарами, и клятву дали друг другу, и сказали болгары: «Тогда не будет между нами мира, когда камень станет плавать, а хмель — тонуть». И вернулся Владимир в Киев.

Вместо разорения Булгарии Владимир заключает с эмиром договор (и серьезно размышляет о принятии ислама). По договору 1006 года купцы обеих стран получали возможность свободной торговли в соседних землях. В 1024 г. именно к булгарам обратились голодающие жители верховий Волги:

Был мятеж великий и голод по всей той стране; и пошли по Волге все люди к болгарам, и привезли хлеба, и так ожили.

Тот же прагматизм проявился в отношении со слабеющей Хазарией, которую в 985 г. Владимир обложил данью (то есть привел к политической зависимости), а сына своего Мстислава посадил правителем в хазарской Тмутаракани (Тумантархан на Таманском полуострове). Фактически таким образом Владимир заявил свои претензии на политическое наследие Хазарского каганата, земли которого оказались в разной степени зависимости от Р?ськой земли — разумеется, за существенным исключением степных просторов, полностью контролировавшихся теперь печенегами.

Для того чтобы удерживать единство старых и новоприсоединенных территорий, Владимир интегрирует в формирующийся государственный аппарат местных родовых и племенных старейшин как «сотских» и «тысяцких» городов, делая их частью унифицированной «гражданской» иерархии, параллельной военной дружинной иерархии. Он также прибегает к способу, опробованному его отцом (с печальными последствиями): раздачу земель в управление своим сыновьям. Любвеобильный и плодовитый Владимир имел по крайней мере 13 сыновей, 12 из которых получили в управление разные области — но их княжества не совпадали со старыми племенными территориями, а формировались вокруг значительных городов. Согласно хронологии летописи, это было первое, что предпринял Владимир после принятия христианства, создав таким образом тройную систему интеграции Р?ськой земли: через единое культурно-конфессиональное пространство, управляемое членами одной княжеской семьи и структурированное в большей степени по административному, чем племенному принципу. Чтобы исключить паралич государственной власти, подобный кризису 977 года, Владимир установил политически-генеалогическую иерархию: в Киеве правит Великий князь всей Р?ськой земли, местные князья подчинены ему. Киевский стол занимается в порядке старшинства: старшему брату наследует следующий по старшинству брат, за ним еще более младший и т.д., затем править начинает старший сын старшего брата, и последовательность наследования повторяется. Этот «лестничный» принцип наследования был совершенно незнаком скандинавским князьям, чужд славянам, но характерен для тюркских кочевников. Очевидно, он был сознательно перенят Владимиром, и именно как «технологический» сценарий власти, поскольку не опирался (в отличие от кочевого общества) на соответствующие структуры родства в славянских, финских или скандинавских родах.

Столь же осознанно Владимир перенял и другой элемент политической культуры кочевого общества: автор составленного около 1040 г. «Слова о законе и благодати» Киевский митрополит Иларион называет его «каганом», и этим же титулом называет правившего во время написания «Слова» великого князя Ярослава Владимировича. В дипломатических отношениях Хазарии и Византии предполагалось, что «каган» эквивалентен «императору» как правителю отдельных князей и царств. Арабские и европейские авторы называют р?ських князей «каганами» еще в IX веке, однако трудно сказать, насколько адекватно передавался первоначальный смысл, который вкладывали в этот титул сами его обладатели, после нескольких этапов культурного и буквально лингвистического перевода (и точно ли использовали его сами). В случае же Илариона мы встречаем младшего современника Владимира, носителя его языка и культуры, обращающегося к князю «каган», несмотря на двойное христианско-славянское отчуждение от иудейско-хазарской (тюркской и ираноязычной) политической культуры каганата. Тем не менее и православному митрополиту Илариону, и князю славяно-финско-скандинавской Р?ськой земли было понятно, что созданное Владимиром единое культурно-политическое пространство, объединяющее разные племена и местные политические союзы, несопоставимо с обычным, даже очень большим княжеством, и правитель его достоин наивысшего титула Северной Евразии: каган.

***

Так замкнулся круг, и завершился определенный этап сложного исторического процесса, который начался в VIII веке н.э. у южной границы Северной Евразии — тогда еще пространства, не структурированного и не маркированного в сколько-нибудь универсальных культурных категориях. Возникновение Хазарского каганата в степях Северного Причерноморья и Прикаспия явилось результатом революционной трансформации очередной степной конфедерации тюрко- и ираноязычных кочевых племен, которые в результате стихийных процессов самоорганизации, отвечая на вызовы оседлых южных соседей, включились в широкое культурное пространство древних земледельческих цивилизаций на собственных условиях. Хазары дают толчок дальнейшему культурному освоению пространств Северной Евразии на универсальном языке монотеистических религий: иудаизма, ислама, христианства. Разрозненные территории дружественных или враждебных племен, поклоняющихся собственным божествам, говорящих на своих языках и ведущих особый образ жизни, приходят в соприкосновение в результате миграций населения и набегов. Но систематическим это взаимодействие делает лишь взаимная заинтересованность в торговле, а осмысленным — освоение культурных моделей, позволяющих помыслить общество вне локальных рамок рода или племени. Переселившиеся вверх по Волге булгары дистанцируются от хазар при помощи проведения культурных (прежде всего, религиозных) различий. Булгары оказались промежуточным звеном в цепочке локальных связей, выстроившихся в трансконтинентальный канал экономического и культурного взаимодействия, пересекшего Северную Евразию от Скандинавии до Средней Азии по Волжско-Балтийскому торговому пути.

На примере части территории Восточной Европы от Карельского перешейка до низовий Днепра можно детально рассмотреть, как работает процесс социальной и политической самоорганизации, подобный тому, который привел к возникновению Хазарского каганата. Разумеется, исторические обстоятельства Приильменья середины IX века отличались от условий Северного Причерноморья начала VIII века, однако сам принцип работы этого основного двигателя истории должен был быть аналогичным. Мы видим совпадение достаточно случайных обстоятельств и сознательных усилий людей, принадлежащих разным культурам, но пытавшихся найти общий язык для достижения общей цели. Зачастую они ошибочно представляли себе намерения и логику поведения «другого», но из этих ошибочных взаимных проекций и недопонимания рождались не только конфликты, но и новая — общая — социальная и культурная реальность.

Невозможность монополизировать контроль над стратегическим Волжско-Балтийским торговым путем заставляла различные социально-культурные общности («племена») искать компромисс и координировать усилия. Бродячие общины скандинавских воинов вступили в достаточно неожиданный симбиоз с местными общинами земледельцев и охотников. Результатом кооперации двух достаточно примитивных социальных систем стало возникновение сложных отношений территориального господства и перераспределения ресурсов в общих интересах — элементов государственности. Оперируя не теоретическими схемами, но наглядными примерами современных политических образований — Скандинавских конунгств, Волжской Булгарии, Хазарии и Византии — правители территории, которую начали называть Р?ськой землей, пытались найти свой путь. По иронии истории — столь же случайной, сколько и закономерной — правитель самого обширного самодеятельного культурного пространства Северной Евразии конца 1 тысячелетия н.э. называл себя каганом — как и правитель Хазарии, которая дала изначальный толчок внутренней кристаллизации социально-политического единства в этой части континента.

Р?ськая земля с самого начала возникла как надплеменная и надкультурная общность. Первоначально связанная лишь общей заинтересованностью в поддержании торговых путей и верховной политической властью варяжской дружины, к 1000 году нашей эры Р?ськая земля оказывается настолько интегрированной культурно и политически, что хороним (название страны), произошедший от института власти (дружины), стал восприниматься как этноним (наименование народа). Действительно, после 980-х годов летопись перестает упоминать прежние племенные наименования территорий, заменяя исторические земли новыми политическими образованиями — городами и окружающими их территориями княжеств. Это не значит, что на самом деле исчезли многочисленные культурные, языковые и даже религиозные «племенные» отличия. Однако наряду с ними (и постепенно размывая их) появилась возможность помыслить территорию, подвластную Киевскому великому князю, как единое культурное и политическое пространство, населенное осознающим это единство населением. В реальности слой людей, для которых это единство было актуальным непосредственным опытом, передающимся и фиксирующимся при помощи общего литературного языка и текстов, был очень невелик, однако сама возможность помыслить себя частью обширного культурного целого (при определенных обстоятельствах — например, во время политического кризиса) была очень у многих. Христианство оказывалось тем общим языком и той общей культурной средой, которые могли формировать представление о широком культурном и политическом единстве.

На языке современных обществоведов воображаемое сообщество людей, никогда не встречавшихся лично, но думающих друг о друге как членах единой общины, называют нацией. Теоретически нация противопоставляется этносу (или этничности) как сообщество, основанное на общей идеологии и культуре, — сообществу, основанному на общности происхождения, обычаях, вообще всему, что связано с «телесностью» и биологически детерминированным поведением. Иногда это противопоставление трактуется как контраст между «изобретенным» сообществом и «объективно существующим» родством. Эти интерпретации и само это противопоставление являются довольно архаическими построениями, популярными в середине ХХ века, но уходящими корнями еще в рассуждения XIX века. Как показывают исследования антропологов или историков кочевых культур, «этничность», «племя» являются ничуть не более «объективными» коллективами, чем современные нации, формирующиеся под воздействием школы, литературы и политического процесса. На примере Северной Евразии — будь то Великая Степь или леса севера — мы видим, как в результате миграций, войн, реконфигурации кочевых конфедераций происходит постоянное перемешивание населения, даже если при этом сохраняются прежние племенные названия. На самом деле невозможно четко разграничить ирано-, тюрко- и монголоязычные группы кочевников, даже известных нам по именам племен. Невозможно определить пропорцию, в какой «смешивались» на разных территориях различные славянские, балтские и финские племена. До сих пор идут споры о происхождении «славянских» языческих богов и их отличии от балтских или иранских. Представление о том, что на протяжении столетий протекают биологические процессы «этногенеза», появилось в начале ХХ века из сочетания ограниченных исторических сведений и идеологического заказа националистических (в диапазоне от романтических до фашистских) фантазий интеллектуалов и политиков того времени. Увлечение идеями «чистоты расы», единства «крови и почвы» в ХХ веке заставляло историков искать «исконных» насельников территорий, на которых в Европе спустя тысячелетие пытались выкроить мононациональные и монокультурные государства.

Все эти построения возможны только при отсутствии интереса к прошлому как самостоятельной реальности и насильственной манипуляции им ради оправдания тех или иных идеологических доктрин. Между тем, еще в 1953 г. прозвучало важное предостережение писателя Лесли Хартли историкам и их читателям: «прошлое — это чужая страна: там все делают по-другому».

Вероятно, было бы некорректно назвать народ Р?ськой земли около 1000 года нашей эры «нацией», но еще большим произволом являются архаические предположения о складывании той или иной единой «этничности». Во всяком случае, сам термин «нация» описывает не конкретную реальность, а лишь способ нашего описания — со стороны, как исследователей — логики поведения общества и его членов. «Этничность» же является фантазией о реальности кровного родства и общей исторической судьбы, основанной на этом — самом по себе сомнительном — обстоятельстве. Действительно, судя по историческим свидетельствам, жители Р?ськой земли начинали осознавать себя русью, рускими (со временем — русскими) и даже позднее придумывать себе общие мифы происхождения. Однако историки не должны забывать, что в основе этого складывавшегося единства лежала политическая общность (государственность) и универсальный культурный код христианства и литературного церковнославянского языка — что само по себе не делало всех «славянами» или «русскими». Подобно современной нации, новое сообщество держалось вместе благодаря общим представлениям, экономическим интересам и политическим институтам, однако было открыто для иных конфигураций в случае фундаментальных изменений обстоятельств

По-настоящему удивительным является то, что на территории, превышавшей по площади империю Карла Великого в эпоху расцвета ее краткого существования, из крайне разнокультурного населения, вне какой-либо предшествующей объединяющей традиции сложилось достаточно интегрированное и устойчивое культурное и политическое пространство, называемое Р?ськой землей. Правда, история не останавливается: это сравнительно интегрированное пространство, которое многие уже начали воспринимать как данность, стало ареной нового этапа истории Северной Евразии как пространства, осваиваемого и осмысливаемого ее обитателями.

***

[1] Здесь и далее цитируется перевод Повести временных лет О. В. Творогова.