6.5. Начало интеграции Северной Евразии

Открытие Сибири

Северная Евразия никогда не была единым политическим и, тем более, социально-экономическим пространством. Пожалуй, лишь Восточный поход наследников Чингисхана на короткое время распространил власть Великого хана от Восточной Сибири до Карпат, но даже это в целом номинальное объединение почти немедленно распалось на дробящиеся далее орды, ханства, княжества и прочие вассальные и самостоятельные политические образования. Ни у кого с тех пор не было достаточных сил (да и желания) повторить завоевания монголов. Однако оказалось, что для освоения и покорения тысяч километров в центре континента не нужна огромная армия, могучая империя и даже воля верховного правителя. Колонизация огромных территорий за Уральским горным хребтом (которые впоследствии получили название Сибири) Московским царством всего лишь за несколько десятилетий в конце XVI — начале XVII в., стала возможной в результате совпадения нескольких факторов, из которых царская власть играла наименьшую роль.

После аннексии Казанского и Астраханского ханств Московское царство приняло на себя роль наследника Золотой Орды (по крайней мере, в политическом воображении зауральских ханств). Официально (как в случае с правителем Сибирского ханства Едигером) и неофициально Москва признавалась сюзереном и старшим улусом бывшей Большой Орды. Этот статус придавал пришельцам из европейской части континента ореол легитимных завоевателей. Самих пришельцев манили природные богатства Сибири (прежде всего, меха) и архаичная политическая организация сравнительно малочисленного населения. Воинам, закаленным в боях с регулярными армиями в Ливонии или под Смоленском, не требовалось даже централизованное военное командование для самоорганизации в дружины, с успехом преодолевающие сопротивление местных ополчений. Не менее важным фактором была неподверженность колонизаторов Реформации (и Контрреформации), точнее проявившемуся в этих религиозных течениях новому социальному мышлению. В отличие от испанских, французских и английских колонизаторов в Южной и Северной Америке (воспринимавших мир через конфессиональную призму Контрреформации и Реформации), московские колонизаторы Сибири не проводили однозначных границ между «своими» и «чужими». Это не делало их колонизацию менее жестокой и не заставляло их закрывать глаза на отличия от местных народов; просто эти многочисленные отличия не систематизировались и не политизировались, оставляя простор для прагматических альянсов и кооперации.

Были и другие важные отличия сибирской колонизации от освоения европейцами Нового Света. Во-первых, в отличие от Нового Света, московские казаки и служилые люди XVII в. не встретили за Уральскими горами новых и принципиально чуждых, доселе невиданных обществ, языков или религий. Для них народы Сибири были частью того постордынского мира, с которым Москва была прекрасно знакома и наследником которого в значительной мере являлась (см. карту). С другой стороны, в XVII в. целью завоевания и администрирования Сибири была не столько территория (поскольку использование земельных ресурсов Сибири для технологий XVII в. было затруднительным), сколько весьма разреженное население. Ведь именно проживавшие в Сибири народы обладали навыками охоты на ценных пушных зверей. Обложение этих народов ясаком — пушной данью — и стало ключевым экономическим фактором сибирской экспансии и возникновения особого режима управления покоренными народами, при котором завоеватели делегировали права суда и низового управление элитам покоренных народов. Местное население было невыгодно уничтожать и сгонять с земель, наоборот, коронные власти в Москве были крайне озабочены его защитой от чересчур рьяных и жадных колонизаторов.

В результате во многом стихийной колонизации земель за Уралом номинальная власть Москвы распространилась на таежный и тундровый пояс Северной Евразии, превратив Московское царство из региональной восточноевропейской державы в континентальную империю, столкнув Москву с Цинской династией, а также с многочисленными степными политиями киргизов, казахов, джунгар и алтын-ханов в Монголии. К середине XVIII в. сибирская экспансия приведет к появлению североамериканских колоний России и сделает возможным продвижение в степную зону Евразии.

Значение завоевания Сибири не ограничивалось геополитическими изменениями. Сибирь стала поставщиком ресурсов, прежде всего дорогих мехов, ставших в XVII в. незаменимой валютой Московского государства, не имевшего тогда собственных источников ценных металлов. Начиная с первой декады XVII в. сначала Западная Сибирь, а затем и Восточная стала объектом крестьянской колонизации, достигшей со временем масштабов массового переселения. Огромные сибирские просторы служили своего рода территориальным ресурсом, практически неисчерпаемым тылом Москвы.

Завоевание «Сибири» началось с коммерческой деятельности семьи Строгановых, контролировавших производство соли и торговлю ею на севере московских владений. Семья Строгановых происходила, по всей видимости, из Новгорода и его северных колоний. К XV в. Строгановы обосновались в Соли Вычегодской, а в XVI в. они получили от Ивана IV права владения по верховьям реки Камы и по реке Чусовой, на крайнем востоке тогдашних владений Москвы. Согласно дарованной грамоте, в этих землях Григорий Строганов в 1558 г. получил право

городок поставити, где бы место было крепко и усторожливо, и на городе пушки и пищали учинити, и пушкарей и пищальников и воротников велел есми ему устроити собою для береженья от нагайских людей и от иных орд, и около того городка ему по речкам и по озерам и до вершин лес сечи, и пашни около того городка роспахивати, и дворы ставити, и людей ему в тот городок неписьменных и нетяглых называти.

Так возникла новая база Строгановых в Предуралье с центром в Соли Камской. Эта коммерческая империя немедленно вступила в контакт с Сибирским ханством, одним из наследников Улуса Джучи в Северной Евразии. Ханство управлялось поочередно представителями рода Шейбанидов (потомков сына Джучи — хана Шейбани) и Тайбугидов (скорее всего, представителей нечингизидской аристократии степи, которые считали себя потомками Ван-хана кераитов, завоеванных Чингисханом). К середине XVI в. хан Едигер, представитель Тайбугидов, вел борьбу с Шейбанидами Бухары, в частности с Кучумом, сыном хана Бухары Муртазы II. Кучум совершал частые набеги на сибирские владения, что заставило Едигера искать покровительства Москвы, послав дань и шертную (вассальную) грамоту в Москву. В 1563 г. хан Кучум все же захватил столицу тайбугидов Искер и убил Едигера и его брата Бекбулата. В Сибири установилась власть бухарских шейбанидов.

Насколько мы можем судить по отрывочным сведениям, ханство Шейбанидов в Сибири было типичным степным образованием. Во главе его стоял хан-чингизид, опиравшийся на служилую степную аристократию тюркского происхождения. Степная аристократия Сибирского ханства включала в себя выходцев из казахских и ногайских орд, башкирских юртов, а также эмигрантов из Бухары, Казани, Астрахани и даже Крыма. Экономическим источником существования ханства был сбор дани мехами с подчиненных народов, в основном манси, хантов и тюрков. Собранные меха продавались либо через Астрахань (до ее подчинения Москве), либо через Бухару, купцы которой вели активную деятельность в Сибири и после московского завоевания. Само Сибирское ханство, по всей видимости, вряд ли было чем-то большим, чем коммерческой экспедицией бухарских шейбанидов, которые рассматривали Сибирь как далекую окраину и источник ценных мехов.

Тайбугид Едигер признал сюзеренитет Москвы, поэтому его соперник Кучум совершал набеги на пермские земли и на казанские владения, перешедшие под контроль Москвы после 1552 г. Появление в Предуралье коммерческой колонии Строгановых с ее селами, соляными варницами и городками привело к набегам Кучума на строгановские земли. По всей видимости, именно для защиты от этих набегов Строгановы решили предпринять военную экспедицию против кочевий Кучума по Тоболу и Иртышу, наняв группу казаков под руководством ветерана Ливонской войны Ермака (??1585). Получив общие указания и припасы, казаки оказались предоставлены сами себе в бескрайних и неисследованных просторах Западной Сибири. Найти и победить местных обитателей можно было только при помощи других местных жителей. Насколько мы знаем по существующим источникам, казацкая ватага Ермака включала в себя татар, башкир, «немцев» (скорее всего, пленных шведов), и «литву», т. е. выходцев из Польско-Литовского Содружества. На стороне Ермака против Кучума также сражались отряды татар, ханты и манси — бывших подданных Кучума. Происхождение самого Ермака остается загадкой. По одной версии, он был выходцем из донских казаков, по другой — пришел на Урал из новгородских архангельских колоний, по третьей — был крещеным камским татарином. Имя Ермак может быть производным от русского имени Еремей (однако его никогда не упоминали под этим полным именем), как и распространенным тюркским именем Ермек или аланским (бытовавшим в донских степях) Ырмаг.

Осенью 1581 г. разношерстное войско Ермака (около 800 человек) поднялось по реке Чусовой в пермских землях, перезимовало на тагильском перевале и весной 1582 г. спустилось по реке Тагил в бассейн реки Туры в Зауралье. В течение весны и лета 1582 г. Ермак со своим войском двигался вниз по реке Туре, успешно отбивая нападения мелких бегов (вождей) Кучума. 4 ноября 1582 г. состоялось решающее сражение со значительными силами Кучума (в основном бухарцами и дружинами вогульских и остяцких князьков), в котором хан потерпел сокрушительное поражение и бежал в степь. Характерно, что вогулы (манси) и остяки (ханты) оставили хана во время сражения, что говорит о слабости власти шейбанидов. Восьмого ноября Ермак занял Искер (Сибирь, или Кашлык) — ставку Кучума при слиянии рек Иртыш и Тобол, неподалеку от современного Тобольска.

Тем не менее военные успехи еще не значили полного подчинения ханства. В 1583 г. Ермак продолжал военные операции, подчиняя многочисленных татарских мурз и остяцких и вогульских князьков. Подчинение это происходило по издавна устоявшимся правилам. При помощи силы местное население вынуждалось выплачивать годовой ясак мехами, а «лучшие люди» — князья и беги — должны были давать «шерть», т. е. клятвенное обещание верности царю, которое составлялось по местным обычаям. Лояльность подчиненных народов обеспечивалась институтом аманатства (араб. аманат — заложник).

После разгрома Кучума Ермак отправил посольство в Москву с атаманом Иваном Кольцо. В результате этого посольства Иван IV послал в Сибирь 300 стрельцов под командованием Семена Болховского, прибывшего в Искер в 1584 г. Из-за тяжелой зимы и отсутствия продовольствия весь отряд погиб. Вскоре, 6 августа 1585 г., погиб и сам Ермак, отправившийся с небольшим отрядом казаков встречать караван бухарских купцов на реке Вагай. Оставшиеся казаки оставили Искер и вернулись на земли Строгановых. Но уже в 1586 г. из Москвы прибыли воеводы Василий Сукин и Иван Мясной с 300 стрельцов и поставили на месте татарской Чинги-Туры острог Тюмень. Годом позже на месте старого Искера был поставлен острог Тобольск, а затем возникли крепости Сургут, Обдорск, Томск (для защиты от киргизов и джунгар) и Мангазея, ставшая самым северным форпостом начального этапа завоевания Сибири.

В первое десятилетие активного покорения Западной Сибири можно говорить о сотнях вольнонаемных колонизаторах и еще более скромной численности царских войск — на территории чуть ли не в миллион квадратных километров. Характерная особенность географии Сибири — параллельное «вертикальное» расположение крупных речных бассейнов Иртыша/Оби, Енисея, Лены (разумеется, на современной карте с ее ориентацией с севера на юг). Бассейны рек разделялись расстояниями в тысячи километров, но притоки крупнейших рек часто соседствовали. Эта географическая особенность дала возможность относительно небольшим группам казаков, служилых людей и промышленников перебираться с одного бассейна в другой по волокам на границах водоразделов. Пробираясь с одной реки на другую, эти группы основывали новые остроги, облагали ясаком относительно малочисленные и разбросанные на огромной территории местные племена. Так, уже в 1619 г. тобольские казаки основали Тунгусский острог, впоследствии ставший Енисейском. К 1630-м гг., оперируя с таких баз, как Енисейск и Мангазея, продвигаясь по сибирским рекам, казаки и служилые люди основали Братск (от названия бурят — «братские люди»), Иркутск и Якутск. Уже в 1648 г. якутский казак Семен Дежнев, построивший первый острог на Колыме, вышел на кочах в Ледовитый океан и, обогнув Чукотку, прошел по Берингову морю к реке Анадырь. Таким образом, к середине XVII в. меньше чем за полстолетия небольшие группы казаков и служилых людей распространили (зачастую эфемерную) власть Москвы до тихоокеанского побережья Северной Евразии.

При этом нужно отметить, что современная концепция территориального государства, распространенная в европейской части царства, отсутствовала в Сибири XVII века. Пространство воспринималось как в раннесредневековом Франкском королевстве: как совокупность дискретных точек (городов, острогов и зимовий) и связывающих их речных путей. Казаки и служилые люди не имели возможности полностью контролировать жизнь покоренных народов и зачастую встречались с ними лишь раз в году при сборе ясака. Для некоторых групп, таких, например, как енисейские тунгусы, появление казаков и служилых людей значило лишь смену адресата платежа: если раньше ясак выплачивался бурятским князьям, то теперь его стали взимать московские сборщики. Для кочевых тунгусов завоевание Сибири Москвой также не означало драматических перемен в образе жизни (хотя впоследствии такие изменения произойдут вследствие появления новых товаров, в особенности огнестрельного оружия, алкоголя и хлеба).

Нужно при этом отметить, что после разгрома Кучума Москве более не противостояло никакое крупное объединение местных народов. Уничтожение Сибирского ханства создало вакуум власти в лесостепной зоне. Оседлые и кочевые племена тюрок и самоедов (или объединения лингвистически отличающихся родов) стали объектом экспансии и набегов енисейских киргизов, стремительно набиравших силу джунгар и державы алтын-ханов в Халхе (Западная Монголия). Зачастую князья более мелких племен и родов сами искали покровительства далекой Москвы для защиты от набегов кочевников. Характерно, например, что основание Томского острога на землях эуштинских татар последовало после поездки в Москву князя эуштинцев Тояна, который в 1603 г. привез Борису Годунову челобитную, в которой просил принять его род под «государеву высокую руку», построить на реке Томь острог и прислать служивых людей. В обмен на защиту и покровительство Тоян обещал выплачивать ясак от своего рода, а также пытался заинтересовать Москву рассказами о многочисленных соседних племенах и родах, которые могут стать источником ясака.

Основание Томска в 1604 г. привело к контактам и столкновениям выходцев из Москвы с енисейскими киргизами, к стойбищам которых в течение двух десятилетий томские служилые люди и казаки совершали неоднократные походы. Насилие и грабежи, которыми сопровождалось принуждение к покорности киргизов и других тюрко-самоедских племен юга Западной Сибири приводило к ответным действиям — в 1614 г. енисейские киргизы разгромили окрестности Томска. И хотя зачастую князья тюркских и самоедских племен крестились и становились служилыми людьми, в течение XVII века Сибирь оставалась театром непрекращающихся военных действий. Небольшие группы казаков и служилых людей регулярно отправлялись в походы, «побивая» улусы кочевников, каждый раз привозя в остроги ясак — не столько регулярную дань, сколько военные трофеи и награбленное.

Начиная с 20-х гг. XVII в. енисейские и мангазейские служилые люди и казаки начали исследовать бассейны Каменной Тунгуски, Вилюя, а к 30-м гг. XVII в. — Ангары и Лены. Зачастую информация о новых землях поступала от покоренных племен. Так, в 1621 г. енисейские служилые люди узнали от тунгусского князца о богатой реке Илин (Лене), по которой якобы ходили суда «с огненным боем» и по берегам жили скотоводы Йака (якуты). В 1632 г. отряд Петра Бекетова, одного из самых известных сибирских конкистадоров XVII в., основал на Лене Якутский острог. Оперируя из этой новой крепости, казаки и служилые люди стали основывать зимовья для сбора ясака среди якутов и тунгусов, а в 1640–1650-х гг. среди бурят. Здесь, в Восточной Сибири, завоеватели встретили более крупные народы: якуты и буряты насчитывали по 20–25 тысяч человек и могли оказать значительное сопротивление. После основания Якутска якутские князцы-тойоны несколько раз организовывали осаду острога (1633?1634, 1638?1639), нападали на сборщиков ясака. Отчасти такое жесткое сопротивление объясняется беспорядочным насилием, последовавшим за основанием крепостей: при отсутствии серьезной координации ясачные экспедиции из Томска, Мангазеи и Енисейска нападали с целью сбора ясака на одни и те же стойбища по нескольку раз в год. Не существовало норм по сбору ясака и серьезного контроля за тем, сколько мехов оседало в руках сборщиков и воевод, а сколько отправлялось в Москву. При сборе ясака возникли особые категории «поминочного» ясака (в Восточной Сибири — беляк, от якут. биелях — дар), который напрямую поступал сборщикам и воеводам. Для обеспечения покорности «иноземцов» применялась проверенная степная практика, заключавшаяся в аманатстве, когда родственники «лучших людей» из «иноземцов» помещались в остроги в качестве гарантии лояльности. Зачастую аманаты погибали в заключении, что вызывало восстания и нападения на сборщиков.

Нарастающие конфликты с местным населением вынуждали царское правительство принимать меры по упорядочению сбора ясака и умиротворению покоренных земель, что входило в противоречие с интересами воевод и служилых людей как самозваных «баронов» на завоеванных землях, лишь номинально зависимых от верховного сюзерена (царя). История Сибири XVII в. — это история борьбы царского правительства с притеснениями и грабежами, которым местные служилые люди подвергали «иноземцов». Так, в 1676 г. в Москву отправились три якутских князца крупнейших улусов (Мегинского, Хангаласского и Намского), которые просили для себя права судить своих соплеменников и участвовать в сборе ясака. Царский указ подтвердил их статус как князцев и предоставил им право суда по мелким преступлениям. К концу XVII в. среди «иноземцов» Восточной Сибири появилась наследственная группа князцев, обладавшая ограниченным суверенитетом, им было предоставлены широкие полномочия по сбору ясака, суду и управлению местным населением.

Следует отметить значительные отличия Западной и Восточной Сибири в XVII в. Если на западе региона пришлое население стремительно росло, появились крестьянские деревни и многочисленные города, что превратило Западную Сибирь, по сути, в такую же область царства, как и любая доуральская, то на востоке Сибири пришлое население было чрезвычайно малочисленным. Даже в XIX в. выходцы из европейской части составляли не более 10% от численности автохтонного населения Якутской области. В Западной Сибири появилось архиепископство и митрополия, тогда как в Восточной Сибири единственная до середины XIX в Иркутская епархия была создана только в 1706 г. В связи с этим демографически Восточная Сибирь была более «инородческой». Жесткие климатические условия Восточной Сибири не позволяли пришлым крестьянам выращивать хлеб (хотя попытки «посадить крестьян на государеву пашню» для обеспечения острогов местным хлебом предпринимались в XVII в), что приводило к заимствованию скотоводческих практик местного населения, а затем и к ассимиляции пришлых в местные культуры. К началу XVIII в. в Восточной Сибири появлялось значительное количество оякутившихся и обурятившихся крестьян, а в середине XIX в. якутский язык использовался в городском обществе Якутска наравне с русским. До середины XVIII в. Восточная Сибирь оставалась территорией пограничной, слабо освоенной и слабо управляемой из центра.

Достигнув к середине XVII в. Приамурья, московские колонисты столкнулись с расширяющейся на север Цинской империей. В 1643?1644 гг. из новооснованного Якутского острога на берега Амура отправилась экспедиция под командованием служилого человека Василия Пояркова. Западная часть Приамурья была населена даурами, маньчжуроязычными потомками древних киданей. По среднему течению Амура жили дючеры, также маньчжуроязычный народ. Поярков отличался особой жестокостью как к даурам и дючерам, так и к собственным служилым людям. Из-за яростного сопротивления дауров и дючеров Поярков был вынужден сплавиться по Амуру и выйти в Охотское море, вернувшись в Якутск через земли охотских тунгусов. В 1649 г. попытку Пояркова повторил Ерофей Хабаров (ок. 1610 — после 1667) — одна из самых занимательных фигур сибирской истории XVII в. Происходивший из поморских крестьян, Хабаров служил в Томске и Тобольске, совершив несколько походов в Мангазею. Через семь лет после основания Якутского острога Хабаров основал солеварни в Усть-Куте, построил мельницу на реке Киренге, развел пашни и превратился в богатого промышленника. В результате конфликта с якутским воеводой Петром Головиным, известным своей жестокостью и поборами, Хабаров провел пять лет в заточении в Якутском остроге. После отзыва Головина для расследования в Москву Хабаров убедил нового воеводу, балтийского немца Дмитрия Францбекова, финансировать из казны экспедицию на Амур, которая состоялась в 1649?1654 гг. В этот период Хабаров с сотней казаков и служилых людей прошел по Зее и Амуру, грабя даурские и дючерские селения. Однако в отряде начались разногласия, против Хабарова взбунтовались его же казаки. В результате грабежей и жестокостей дауры и дючеры стали переселяться за Амур, под защиту маньчжуров, а бунтовавшие казаки послали жалобы на Хабарова. Для расследования дела прибыл московский дворянин Дмитрий Зиновьев, арестовавший Хабарова и доставивший его в Москву. Впоследствии сумевший оправдаться Хабаров управлял Усть-Кутским острогом и волостью.

Первые походы казаков на Амур не вызвали особого беспокойства у маньчжур, только что захвативших Ляодун и Корею и занятых дворцовыми распрями. Но в 1685 г. цинский император направил значительную армию (от трех до пяти тысяч человек) с артиллерией к Албазину, дальнему форпосту казаков на землях дауров. После продолжительной осады казаки и служилые под руководством воеводы Толбузина вступили в переговоры с маньчжурами и выговорили себе безопасный уход в Нерчинск. Разрушив албазинский острог, с берегов Шилки и Аргуни ушли и маньчжуры. В это время в Нерчинск прибыл отряд томского служилого, принявшего православие пруссака Афанасия фон Бейтона, который, соединившись с казаками Толбузина, отправился восстанавливать Албазин. К лету 1686 г. восстановленный Албазин обладал гарнизоном в несколько сот человек и артиллерией. Маньчжуры вновь осадили его, но в этот раз осада оказалась неудачной из-за фортификационных работ, проведенных фон Бейтоном. Цинская артиллерия не смогла разрушить земляные укрепления, и осада Албазина была снята в 1687 г. (см. карту).

В 1689 г. уже 15-тысячная маньчжурская армия подошла к Нерчинску, где состоялись переговоры царского посла Федора Головина с цинскими представителями. Об особой важности, которую цинский император придавал этим переговорам, говорит тот факт, что с маньчжурской стороны в них принимали участие дядя императора и известный полководец Лантань. С цинской стороны в делегацию были также включены иезуиты-миссионеры — португалец Томаш Перейра и француз Жан Франсуа Жербийон. В результате Нерчинский трактат (договор) 1689 г. стал первым дипломатическим актом цинской империи с европейским государством и первым формальным свидетельством принадлежности сибирских земель Московскому царству с точки зрения международного права.

Договоренности о проведении границы там, где никогда прежде не существовало территориальной государственности, затруднялись свободной миграцией местных племен. Так, маньчжурское правительство было раздражено переходом под власть Москвы бурятских и особенно конно-тунгуских родов, традиционно плативших дань маньчжурам. В частности, в 1667 г. под власть Москвы со своим родом передался Гантимур (монг. Г?н Т?м?р — «внутренне железный»; в крещении Петр), ставший родоначальником уникальной в сибирской истории семьи титулованных князей Гантимуровых. Конные тунгусы Гантимура составили основу тунгусского казачьего полка. Цинское правительство неоднократно пыталось вернуть крестившегося Гантимура и настаивало на его выдаче. Тем не менее в результате переговоров было решено «не подвергать обсуждению прежде имевшие место различные старые дела. Живущих ныне в Срединном государстве русских людей и китайских подданных, находящихся в Русском государстве, оставить там же на жительство». Для достижения мира Головину пришлось согласиться на эвакуацию всех московских поселений по Амуру и правому берегу Аргуни, а границей между империями стала северная линия водораздела Амура (Хинганский хребет). Учитывая весьма слабые географические представления того времени, на практике это означало создание обширных буферных территорий вдоль северного берега Амура. Нерчинский договор фактически остановил распространение власти Москвы по берегам Амура, изменив ее направление на северо-восток. В начале XVIII в. якутские казаки Афанасия Шестакова начали жестокое завоевание Камчатки, фактически уничтожив местное население. Вплоть до первой половины XIX в. непокоренными оставались чукчи на крайнем северо-востоке Евразии, они категорически отказывались платить ясак и успешно отражали попытки установить российскую администрацию, уничтожая один отряд за другим. В XVIII в. продолжалась сибирская экспансия к югу, в земли казахов, а в середине XIX в. Российская империя, воспользовавшись слабостью Цинской империи, пересмотрела Нерчинский трактат и присоединила Приамурье.

Так, в то время как Речь Посполитая переживала внутренний раскол, а Крымское ханство сокращало сферу политического влияния, их сосед-соперник Московское царство неожиданно получило возможность многократно расширить свою территорию. В этом расширении главная заслуга царской власти была в том, что она воздерживалась от навязывания определенного политического и идеологического режима на присоединенных территориях и пыталась ограничивать своеволие своих официальных и самозваных представителей. В обмен на минимальные расходы военного снаряжения и отправку ограниченного контингента служилых людей (исчислявшегося сотнями, а позже несколькими тысячами человек) Московское царство приобрело колоссальный материальный ресурс. Сибирские меха служили универсальной валютой («курс» которой только вырос с началом похолодания в XVII в.). Эта валюта позволила пережить разорение Смутного времени и сохранить экономические связи, предотвратившие распад страны, а также оплатить создание современных государственных институтов. Не в последнюю очередь, видимо, сибирские меха сыграли свою роль в способности Москвы присоединить украинское гетманство, выдержав очередную многолетнюю войну с Речью Посполитой и предложив казакам невероятный реестр в 60 тысяч человек на казенном содержании.

Не менее существенным было то, что впервые регион Северной Евразии начал интегрироваться в единое социальное и экономическое пространство. Происходило это не в результате завоевательного похода великого правителя, а в процессе кристаллизации ментальной географии в конкретные социальные и политические связи. Сибирь обретала пространственные границы, по мере того как ее просторы исследовались стихийными колонизаторами — разноплеменными выходцами из Московского царства. Первоначально Сибирью называли район восточного Приуралья, потом территорию до Иртыша, затем все земли к востоку от Урала, до берегов Тихого океана или политических границ с Цинской империей и среднеазиатскими ханствами. Слово неопределенного происхождения, Сибирь символизирует процесс формирования региона именно как феномен ментальной географии, когда «колонизация воображения» и мысленная интеграция разрозненных территорий в единое «царство» предшествует реальной колонизации и служит залогом его успеха. Вот почему, помимо материальных ресурсов, открытие и присоединение Сибири дало Московскому царству и символическое преимущество над бывшими грозными соперниками — Речью Посполитой и Крымским ханством. В ходе политических катаклизмов и гражданской войны эпохи Контрреформации Речь Посполитая утратила былую способность интегрировать инородные культуры, а Крымское ханство постепенно трансформировалось в небольшое мусульманское княжество. Освоение Сибири способствовало тому, что формирующиеся в Москве на протяжение XVII в. институты современного государства как анонимного бюрократического аппарата управления инкорпорировали архаические средневековые практики косвенного управления и делегирования полномочий местным элитам, именно то, что было отвергнуто другими европейскими обществами. Если можно было включить в систему централизованного управления бурятские племена, без превращения их в «русских» и насаждения православия, почему нельзя было на тех же основаниях присоединить Крым или польско-литовские земли? Речь Посполитая и Крымское ханство не могли даже гипотетически присоединить к себе в конце XVII в. московские земли, гарантировав их элите сохранение прежнего статуса, образа жизни и культуры. Могло ли Московское царство применить опыт Сибири в Европе? От ответа на этот вопрос зависело, как будут осмысливаться цели противостояния Москвы своим давним соседям.

Церковный раскол как шаг к объединению

Революция социального воображения, проявившая себя в XVI в. в ходе Реформации католической церкви и последующей Контрреформации, была гораздо шире сугубо церковных конфликтов. Интересно, что в Московском царстве произошедшая в результате Смутного времени окончательная дифференциация отношений «власти», «владения», «религиозного авторитета» и «культурной солидарности», т. е местная версия революции социального воображения, вызвала к жизни трансформацию церкви в обратном порядке: сначала «контрреформацию» официальных церковных властей, а затем — протестную «реформацию».

В 1652 г. Московским патриархом был избран митрополит Новгородский Никон (1605–1681), талантливый и амбициозный священник. Перед восшествием на патриарший престол Никон был участником так называемого «Кружка любителей благочестия», в который входили Стефан Вонифатьев, духовник второго царя из династии Романовых Алексея Михайловича, протопоп Аввакум, а также боярин Федор Ртищев, одна из ключевых фигур в администрации царя Алексея. Все участники кружка соглашались, что церковь нуждалась в возрождении — в смысле приближения к идеалу единого здания веры, очищенного от мирских пороков, заблуждений пастырей и разнобоя в организации службы. В этом взгляде проявилось новое отношение к социальным явлениям (в данном случае церкви) как воплощениям единой универсальной идеи, а не непосредственного переживания личного опыта. Каждый экземпляр изданной типографским способом книги представлял книгу в целом, а не конкретный уникальный список; каждый воевода должен был представлять единую царскую волю и общий закон, не являясь местным властителем, — по крайней мере, таков был идеал, распространявшийся все шире в XVII в. Члены «Кружка любителей благочестия» сопоставили этот идеал с знакомыми им реалиями православной церкви, и им показалось, что церковь нуждается в стандартизации обрядов, совершенствовании иерархии священнослужителей, организации их систематического образования, — одним словом, в том, что мы сегодня назвали бы модернизацией и что, по сути, соответствовало программе католической Контрреформации. Главным вопросом был источник этой желаемой идеальной формы церкви: Аввакум считал, что этот идеал нужно искать в прошлом, ориентируясь на решения церковного Стоглавого собора (1551), старинные иконы и рукописи, а Никон и другие члены кружка предлагали ориентироваться на современные нормы Константинопольской православной церкви, приспособленные к реалиям региона клириками украинских земель, находившихся в прямом подчинении Константинопольского патриарха. В 1648 г. боярин Ртищев основал Преображенский (Андреевский) училищный монастырь, в который пригласил несколько десятков монахов из Киева, выпускников Киевского коллегиума, созданного по иезуитскому стандарту Петром Могилой. (Монастырь Ртищева впоследствии стал основой для Славяно-греко-латинской академии, первого московского учреждения высшего образования.)

Проблема была в том, что никакого единого «церковного стандарта» в том смысле, который вкладывали в свои поиски члены кружка, не существовало ни в прошлом ВКМ, ни в реалиях современного православного миллета Османской империи. За полтора с лишним тысячелетия существования церковь прошла множество размежеваний и споров с инакомыслящими группами, но то, что интересовало Никона и Аввакума, редко кодифицировалось на бумаге как обязательные решения. Сама идея «стандартизации» и представление о ее ценности была настолько же новой, как и архитектура барокко или концепция единообразной военной формы. В 1654 г. патриарх Никон отправил Константинопольскому патриарху Паисию «анкету» из 27 вопросов, затрагивающих частные аспекты церковной службы, из которых наиболее известными (и на внешний взгляд существенными) были вопросы о направлении движения службы в храме или количестве пальцев для крестного знамения. Это были вопросы, далекие от собственно богословской проблематики, кроме того, похоже, Паисий просто не понимал «контрреформационную» озабоченность Никона формальной организацией службы. Возможно, московский «Кружок любителей благочестия» просто опережал константинопольских клириков, все еще воспринимавших общество в партикуляристских средневековых категориях. Как бы то ни было, Паисий не знал, что сказать: он ответил, что «греческая церковь» воспринимала обрядовую сторону как несущественный аспект религии и что форма ритуала могла широко варьироваться. Разумеется, это была неправда: в «греческой» церкви существовала четкая норма, насаждение которой сопровождалось насилием и конфликтами. Только эта норма не была формализована и кодифицирована, она передавалась через личное общение и социализацию и допускала лакуны и «слепые места», никак специально не регулируемые. Никон же требовал формальную и детальную «конституцию», которую никто в Константинополе прежде не додумался составить.

В результате Никон и его помощники начали кодифицировать «греческий обряд» сами — как они его себе представляли. Было решено, что «нормой» является троеперстное крещение (а не двумя пальцами, как было принято прежде в основном в московских землях); была перенята «форма» константинопольского духовенства как предположительно отражающая исходную византийскую «норму» и даже прически. Так была заимствована камилавка — цилиндрический головной убор священников, на самом деле произошедший от османской фески. Так возникло требование (соответствующе обоснованное) священникам носить длинные волосы, хотя в Византии священники волосы стригли коротко и выбривали тонзуру как и католики, длинные же волосы полагались представителям светской власти. Поскольку православные в Османской империи были выделены в отдельный миллет, наделенный полномочиями судебной и местной гражданской власти, то священники как ключевая социальная группа миллета в статусе светских деятелей сменили стрижки на длинные волосы. Всего этого Никон не знал, и начал яростно вводить единообразие по новому образцу, создавая «регулярную церковь» как предшественницу «регулярного государства» — подобно тому, как иезуиты создали модель современной светской власти в католических странах столетием ранее.

С 1651 по 1656 г. Никон и его сторонники провели серию нововведений, включая запрет многогласия во время службы (одновременные службы несколькими священниками, затруднявшие понимание паствой); новые переводы и редактура священных книг на основе греческих образцов; введение троеперстия; замена земных поклонов поясными; изменение направления движения крестного хода; и др. Пожалуй, самым радикальным решением Никона стало изъятие старых икон, изображавших крестное знамение двоеперстием. Для московского православия иконы были священными объектами, и радикальный слом канона иконописи вызвал сопротивление среди мирян и церковных иерархов. Вождем сопротивления стал протопоп Аввакум, бывший соратник Никона по кружку ревнителей благочестия, а также епископ Коломенский Павел. Московские соборы 1656 и 1666?1667 гг. утвердили все реформы Никона и предали анафеме еретиков и раскольников, всех, кто придерживался старых литургических норм, — «старообрядцев». Оппонентов реформы ссылали в отдаленные монастыри, заключали в монастырские темницы, упорствующих сжигали в срубах — откровенно заимствуя практику католической инквизиции.

При этом главный оппонент Никона — «реформатор» Аввакум — не выдвигал разработанной оппозиционной богословской доктрины, сравнимой с начальными 95-ю тезисами Лютера. Он отстаивал такую же стандартизацию обряда, как и Никон, только образцом для него служила московская старина — столь же эфемерная «норма», что и сконструированная Никоном для «греческой церкви». Возможно, если бы в Московском царстве существовала собственная рациональная теологическая (схоластическая) традиция, Никон и Аввакум заложили бы основу Реформации в православии именно как богословскую революцию. Но формализованного языка для логического анализа священных текстов и развития абстрактных идей в рамках религиозной доктрины в Москве еще не существовало. Поэтому, когда образованные люди «новыми глазами» смотрели на православную церковь — основу актуальной для них культуры, они не ставили под вопрос «идеологическую подоплеку» религии, считая достаточным реорганизацию ее в соответствии с идеалом «регулярного» социального института. Этим же объясняется разразившийся конфликт патриарха Никона с царем Алексеем Михайловичем, конфликт столь же непримиримый, как и с «раскольником» Аввакумом.

Успех учения Лютера во многом объяснялся тем, что он действовал как богослов, не претендующий на светскую власть и даже оказывавший услугу тем государям, которые нуждались в предлоге для ослабления контроля со стороны Папы Римского и католической церкви. Московский «Кружок любителей благочестия» не включал в себя ни одного самобытного богослова и обсуждал реформу церкви в первую очередь потому, что религия являлась универсальной идиомой для входивших в него образованных людей, по-новому воспринимавших социальную реальность. Как мы увидим в следующей главе, одновременно проводились важные политические и экономические реформы, но для их осмысления и планирования в сколько-нибудь «регулярной» манере не существовало вообще никакого формата и прецедента: ни жанра политических трактатов, ни даже сферы публицистики и памфлетов. Сфера абстрактного мышления в рамках письменной культуры все еще сводилась преимущественно к церковным делам. Поэтому поддержка церковных преобразований со стороны влиятельных бояр и самого царя вовсе не означала, что они считали вопросы православного обряда самыми важными в государстве — просто их они могли обсуждать «теоретически».

Точно так же, возглавив церковные преобразования, патриарх Никон не рассматривал их в изоляции от других сфер общественной жизни. Напротив, создание «регулярной церкви» многократно повышало статус Никона в царстве, по крайней мере, он вел себя так, как будто получил некое символическое преимущество над царем. Выходец из мордовских крестьян, Никон включил в титул патриарха формулу «великий государь», которая была прерогативой самого царя. Прежде так величал себя только патриарх Филарет — отец и соправитель юного царя Михаила Романова, некогда сам претендовавший на трон. Можно сказать, что Никон действовал в политической логике самозванцев-«самоназначенцев», только он не присваивал себе чужую (царскую) биографию, а приписывал патриарху «отрегулированной» церкви новые полномочия. Никон активно сопротивлялся попыткам царского правительства взять под контроль богатые владения монастырей, которые по только что принятому своду законов (Соборному уложению 1649 г.) стали контролироваться особым «министерством» — монастырским приказом. Патриарх настаивал, что церковь должна быть не просто самостоятельной силой в обществе, но ее решения в области церковной жизни должны быть обязательными для правительства. В 1658 г. Никон пошел ва-банк и поставил царя Алексея перед выбором: признать суверенитет патриарха или вступить с ним в открытую борьбу. Он оставил патриаршую кафедру и удалился в монастырь, где провел несколько лет. Царь не поддался давлению и при поддержке украинского духовенства и «восточных патриархов» (Александрийского и Антиохийского) добился в 1666 г. низложения Никона не ставя под сомнение, впрочем, саму деятельность Никона по созданию «регулярной церкви». Вместо того чтобы признать лидерство церкви в трансформации всего общества в соответствии с новыми идеалами централизации и стандартизации, царь Алексей Михайлович предпочел работать над созданием основы регулярного общества и государства самостоятельно, в известной мере используя опыт никоновской реформы и опираясь на церковь как готовый элемент будущего социального порядка.

Не является случайным совпадением то, что драматические события никоновской реформы и вызванного ею раскола разворачивались одновременно с гражданской войной в Речи Посполитой и переориентацией православного казаческого рыцарства на Москву. Сама эта политическая переориентация была в значительной степени вызвана и подготовлена киевским православным духовенством, отчаявшимся добиться восстановления прежнего полноправного статуса в Речи Посполитой и увидевшего реальную перспективу создания подлинно великого «православного царства» под эгидой Москвы. Это был ответ на политику Контрреформации, превратившую Речь Посполитую фактически в польско-католическое королевство, отторгавшее от себя прежде лояльных руських православных подданных. Московское царство было преимущественно страной «русских людей» (таково написание в тексте Соборного уложения 1649 г.), а не руських, но в условиях крайней пестроты местных народных традиций и говоров и практически идентичной высокой книжной культуры в Киеве и Москве, новая русская или российская общность оказывалась даже более монолитной, чем польская. Специально для этого амбициозного проекта украинские клирики и церковные публицисты разработали концепцию Малороссии и Великороссии как двух частей единого «славянского» народа — подобно тому как польско-литовская шляхта являлась потомком другого древнего «племени» — сарматов.

Термины Малая Россия и Великая Россия появились в XIV в. в переводе с греческого, так в Константинополе определяли митрополии Галицкую (создана в 1303 г.) и Киевскую (после переноса в 1299 г. в северовосточные р?ськие земли). В греческой языковой традиции определение «малая» и «большая» применительно к территории имеют значение хронологического прецедента. Так, колонии греческих полисов в Средиземноморье получили название Великой Греции (гр. Megali Hellas, лат. Magna Graecia); напротив, Анатолия, с глубокой древности ассоциировавшаяся с «Азией», получила название Малой Азии, когда границы Азии многократно расширились по сравнению с изначальной территорией. К середине XVII в. украинские литераторы-полемисты соединили старое церковное понятие Руси Малой и Руси Великой (как внутренней/внешней, первоначальной/позднейшей) с новым славянским мифом происхождения. В результате была заложена основа идеологии нового государства, все значение которой и даже четкие контуры проявятся десятилетия спустя. В 1674 г. настоятель Киево-Печерского монастыря Иннокентий Гизель напечатал «Киевский синопсис» — первую обобщающую историю р?ських земель, где сформулировал канон представления о единой древнерусской государственности в прошлом и едином «православнороссийском» народе, населяющем некогда входящие в него земли. К Малой и Великой была добавлена Белая Русь (прежде беларуские земли, входившие в состав ВКЛ, упоминались как часть Малой Руси), сформировав знакомое нам триединство, а единственно законной властью над ними была объявлена московская царская власть, наследующая князю Александру Невскому. В дальнейшем на основании этой концепции разрабатывалась политическая доктрина, трансформировавшая в XVIII в. Московское царство лишь в одну из составных частей нового государства — Российской империи.

Вряд ли в середине XVII в. авторы концепции Малой и Великой России могли предугадать все последствия своей работы, в частности, что логика русского языка вскоре возьмет свое, и калька с греческого получит новое звучание — как «второстепенная» и «главная» Россия (подобно «меньшевикам» и «большевикам» в ХХ в.); что политические реалии гражданской войны в Речи Посполитой и казачьего сепаратизма середины XVII в. повлияют на то, что многозначный термин Украина получит однозначное значение «окраины», хотя в социально-политическом и лингвистическом контексте ВКЛ XV?XVI вв. актуальнее было понимание Украины как «края» — типичного средневекового самоопределения людей как «местных». Также ничто не предвещало, что спустя столетие абсолютному доминированию киевской культурной среды над московской неразвитой сферой светской литературы и схоластического богословия придет конец. Тогда миф происхождения, изложенный в «Киевском синопсисе», будет переосмыслен в ином ключе, маргинализируя историческую роль и культурные достижения руських земель. Однако в первые десятилетия после Переяславской рады образованная элита украинских земель пользовалась все возрастающим влиянием в Московском царстве, прежде всего благодаря образованию, полученному в иезуитских и организованных по иезуитскому образцу православных школах и коллегиях.

Активное участие украинских клириков в подготовке никоновских реформ (в частности, они занимались исправлением церковных книг по «греческим» образцам) наложили на реформы еще более явственный отпечаток Контрреформации, и без того очевидный благодаря их структурному происхождению в глобальном перевороте социального мышления эпохи. Вероятно, это стало одной из причин особенно бескомпромиссного и жестокого преследования старообрядцев после московских соборов 1666?1667 гг., принявшего форму вялотекущей гражданской войны. В 1682 г. были сожжены в срубе протопоп Аввакум со своими сторонниками, был казнен видный лидер раскола Никита Добрынин (Пустосвят) и тысячи рядовых сторонников раскола.

Как мы увидим в следующей главе, именно образованные украинские клирики возглавили преследования мусульман в Московском царстве — прежде не испытывающих социальных и политических проблем несмотря на официальную риторику «православного царства». Не то чтобы московские церковные и светские власти отличались большей толерантностью и меньшей жестокостью, просто им недоставало идеологической последовательности и мотивированности. Социальный идеал Контрреформации (внутренне упорядоченного и однородного населения) и наглядный пример Речи Посполитой (решительно отказавшейся от традиций и практик гибридности) вдохновляли идеологов обновленного Московского царства. С этой точки зрения трагический внутрицерковный раскол перевешивался перспективой создания современной регулярной, а значит, универсалистской (открытой всем, кто принимает ее четкую «конституцию») православной церкви, которая могла принять в свое лоно и выходцев из Речи Посполитой, и в перспективе — из Османской империи. Раскол оказался необходимой предпосылкой для дальнейшей интеграции разных православных общин в хорошо управляемое и внутренне однородное сообщество — церкви и государства.

Старообрядчество также приняло характер универсалистского феномена, только в ином смысле: не имея изначально единой выраженной богословской доктрины, расколотое на несколько сильно различающихся между собою «сект», старообрядчество стало внешней рамкой для разных форм культурного, социального и политического недовольства. Можно сказать, что для неразвитой московской «риторической» сферы (особенно в низовых слоях общества) старообрядчество стало «социальным языком», который помогал выражать и подчас формулировать недовольство. Практически все восстания в последней трети XVII — начале XVIII в. были связаны со староверами. Раскольники в первые десятилетия часто нападали на церкви и монастыри, но главной формой протеста стало занятие старообрядцами всевозможных маргинальных социальных ниш. Стал нормой уход староверов от мира, самосожжения (гари) в скитах и староверческих монастырях, эксперименты в сексуальной сфере (от безбрачия до массовых оргий). Со временем одной из таких ниш стала напряженная экономическая деятельность, рассматриваемая как духовное служение (мирская аскеза). Оценить масштабы раскола XVII в. чрезвычайно сложно, так как староверы часто внешне принадлежали к официальной церкви, на деле следуя старым практикам. Среди крестьянства и купечества, оплота старой веры, циркулировала обширная староверческая литература и существовала подпольная староверческая иерархия, более или менее легализованная лишь к концу XVIII в.

И никоновские реформы, и «консервативное восстание» старообрядчества лишь условно можно сопоставлять с Реформацией и Контрреформацией. Совершенно «контрреформационные» по идее и методам реформы Никона способствовали распространению забытой в Москве практики проповеди (возрождение которой в католических странах было связано с Реформацией). Восставшие против официальной церкви старообрядцы считали своей целью не реформу, а восстановление традиционных церковных практик. Сама мысль о том, что религиозный опыт и церковная организация могут быть формально описаны логически как упорядоченный свод принципов и правил («конституция») роднила представителей обоих непримиримых лагерей и свидетельствовала о произошедшем фундаментальном перевороте социального мышления. То, что ранее представлялось «естественным» и «самоочевидным», стало объектом формального (а значит, рационального) осмысления и, в перспективе, дальнейшего «улучшения».

* * *

Какой именно социальный механизм обеспечивал распространение революции социального воображения в самых разных обществах Северной Евразии в течение чрезвычайно краткого по историческим меркам промежутка (порядка одного столетия)? И был ли это некий единый механизм или в каждом случае действовало уникальное стечение обстоятельств и сочетание местных структурных особенностей? Каково бы ни было объяснение, сам факт распространения нового взгляда на общественные институты (будь то церковь или природа власти государя) как на самостоятельные феномены, расчлененные по функции и цели, оказывался важнейшим свидетельством консолидации региона. При всей непохожести отдельных обществ, их сближало теперь новое — общее — понимание социальных процессов. Это была не общая культура, а общий способ осмысления и обсуждения культурных и социальных явлений. Одинаковый подход мог приводить к разным выводам, во многом зависевшим от реальной расстановки сил в обществе.

Контрреформация расколола гибридное общество Речи Посполитой, сделав более консолидированным культурно (но не политически) польско-католическо-шляхетское ядро и отторгнув протестантские и православные общины. В Московском царстве эхо Контрреформации также вызвало раскол, хотя и другого рода, с иными последствиями. Реформированная церковь не ставила в привилегированное положение ни одну их существующих социальных групп (кроме представителей недавно присоединенных украинских земель), это была равно «ничья» и открытая всем новая форма. Отталкивая ревнителей старомосковской обособленности, реформированная церковь стала первым «имперским» институтом, нацеленным на интеграцию разномастных местных традиций в единое сообщество, основанное на неких формальных принципах. Параллельно за Уралом происходило колонизация-конструкция Сибири как единого пространства под властью московского царя. Успех этой колонизации зависел от ее архаичного характера. Она опиралась преимущественно на частные неформальные договоренности и системы личных отношений лояльности, зависимости (включая захват заложников) и взаимовыгодного обмена товарами и услугами. Московское царство оказалось в центре процесса консолидации региона благодаря своему гибридному характеру: оно могло нормализовать совершенно средневековую систему политического господства в Сибири (характерную для Крымского ханства и уже немыслимую в Речи Посполитой) и одновременно освоить новую логику социального мышления. Сама способность найти общий язык с отторгнутой Речью Посполитой православной образованной верхушкой свидетельствует о том, что переворот социального воображения проходил в Москве самостоятельно, выразившись, в частности, в феномене Смутного времени. Получившие современное формальное образование в цикле «свободных искусств» украинские деятели помогли обрести «язык» (риторические средства выражения) новому взгляду на общество, формировавшемуся в Москве. Тогда стало возможным распространить опыт реформы церкви на все общество и осмыслить страну, простирающуюся теперь от Днепра до Амура в новых категориях — не исторической земли, династического владения или даже религии и «народа», а при помощи абстрактных политических понятий — государства и империи.

УДК 94 (100)

ББК 63.3(0)

Н72

«Ab Imperio» издается с 2000 г. (www.abimperio.net)

Редактор курса Илья Герасимов

Авторы: Илья Герасимов, Марина Могильнер, Сергей Глебов

При участии Александра Семенова

Корректор: Мария Новак

Н72

Новая имперская история Северной Евразии.

Часть 1: Конкурирующие проекты самоорганизации: VII — XVII вв. /

Под ред. И. Герасимова. — Казань: «Ab Imperio», 2017. — 364 c.

(Библиотека журнала «Ab Imperio»).

Исторический курс «Новая имперская история Северной Евразии» подготовлен коллективом исследователей, с 2000 г. разрабатывающих современную версию наднациональной истории в рамках проекта новой имперской истории журнала Ab Imperio. Авторы предлагают новый язык изучения и осмысления пространства, общества и институтов, которые существовали в пределах нынешней Северной Евразии и еще в относительно недавнем прошлом входили в состав СССР. Они отталкиваются не от предыстории некоего современного государства или народа (которые в традиционной логике воспринимаются вечными и неизменными «игроками» исторического процесса), а от современных аналитических вопросов, суть которых можно свести к проблеме упорядочения человеческого разнообразия и управления им. Причем главным механизмом этих поисков выступают процессы самоорганизации, когда новые идеи, практики и институты создаются на новом месте заново или творчески адаптируются в результате заимствования. Можно сказать, что это история людей, самостоятельно ищущих ответы на универсальные проблемы в уникальных обстоятельствах (как уникальны обстоятельства любой человеческой жизни).

ISBN 978-5-519-51102-5 (комплект)

ISBN 978-5-519-51103-2 (часть 1)

© Ab Imperio, 2017

© Авторы, 2017

Новая имперская история Северной Евразии

Часть 1

Конкурирующие проекты самоорганизации: VII — XVII вв.

Под редакцией Ильи Герасимова

Авторы: Илья Герасимов, Марина Могильнер, Сергей Глебов

При участии Александра Семенова

Корректор: Мария Новак

Оригинал-макет подготовлен редакцией журнала «Ab Imperio»

www.abimperio.net

email: office@abimperio.net

Подписано в печать 5.06.2017

В серии «Библиотека журнала Ab Imperio» вышли книги:

Новая имперская история постсоветского пространства: Сборник статей. Казань: ННУ ЦИНИ, 2004.

Мифы и заблуждения в изучении империи и национализма. Москва: Новое издательство, 2010.

Изобретение империи: языки и практики. Москва: Новое издательство, 2011.

Империя и нация в зеркале исторической памяти. Москва: Новое издательство, 2011.

Конфессия, империя, нация: религия и проблема разнообразия в истории постсоветского пространства. Москва: Новое издательство, 2012.

Регион в истории империи: исторические эссе о Сибири. Москва: Новое издательство, 2013.

Скачать книги можно на сайте журнала: www.abimperio.net/books.

ISBN 978-5-519-51102-5 (комплект)

ISBN 978-5-519-51103-2 (часть 1)

Published by Ab Imperio, Inc.

В оформлении обложки использована «Композиция VII» Василия Кандинского, 1913 г. Оригинал: холст, масло, 200,0 ? 300,0 см. Москва, Государственная Третьяковская галерея.