32. БИТВА ЗА СМОЛЕНСК

32. БИТВА ЗА СМОЛЕНСК

Международная обстановка, выглядевшая столь благоприятной для России, очень быстро изменилась. В Польше кончилось “бескоролевье”, на трон был избран Владислав IV. Причем немалую роль в его избрании сыграло то, что он сохранял титул “царя московского”, отец перед смертью специально благословил его украденной шапкой Мономаха. Но восшествие на престол Владислава немедленно сказалось на настроениях украинского казачества, которое именно с ним связывало надежды на улучшение. А вдобавок ко всему Киевским митрополитом стал Петр Могила, поборник православия и видный просветитель, но при этом настроенный антироссийски. Он стоял за то, что обеспечения прав церкви и православной веры надо добиваться только легитимными путями и в рамках Речи Посполитой — через просвещение, короля, законодательные органы. Так что и митрополит призывал теперь малороссов к лояльности. И масштабное восстание, вроде бы готовое вспыхнуть на Украине, не состоялось. Наоборот, казачество выразило готовность поддержать “своего” Владислава, дабы заслужить ожидаемые от него милости и поблажки.

А гибель Густава Адольфа и создание Гайльброннской лиги сорвали удар по полякам с запада. На чем играл Ришелье. Он начал переговоры с Владиславом, навязывая дружбу с Францией, которая, мол, готова гарантировать безопасность польских границ от нападения шведов, так что король может беспрепятственно разбираться с русскими. Кроме вбивания клина между Речью Посполитой и Габсбургами, кардиналу это сулило и другой выигрыш — поляки оттянули бы под Смоленск свою шляхту из Германии, подскребли бы наемников, уменьшив их ресурсы для вербовки в имперские армии. Кстати, одним из курьеров Владислава в переговорах с французами был Богдан Хмельницкий — будущий народный вождь, тоже поверивший в “доброго короля” и поступивший к нему на службу. Ну а в результате Польша смогла без опасения за свои тылы бросить все силы против русских.

Тем временем полки Шеина стояли под Смоленском. Осада — мероприятие тяжелое не только для осажденных, но и для осаждающих, вынужденных месяцами торчать под открытым небом, под снегами, дождями, в грязи окопов и временных лагерей. Лишь когда весенние дороги стали подсыхать, 23 апреля 1633 г., прибыл обоз с порохом. Но и поляки, конечно, использовали передышку. Заделали проломы, а сзади стен соорудили земляной вал. Штурм пришлось готовить заново. Исправляли и снаряжали “зельем” минный подкоп, начали рыть новые, возобновили бомбардировку. 26 мая взорвали забитые в мину 250 пудов пороха, часть стены обрушилась, и войска ринулись на приступ. Но за проломом уткнулись в земляной вал, занятый неприятельскими солдатами, и атака была отбит.

Второй штурм предприняли 10 июня. Взорвали еще одну мину, русские части устремились к пролому. Однако в этот раз он получился небольшим, поляки успели выставить напротив дыры несколько пушек на прямую наводку и встретили солдат ядрами и картечью. Понеся большие потери, атакующие откатились. Неудачи объяснялись не только объективными причинами. Главной ударной силой Шеина являлись полки “нового строя”, но треть пехоты была из иностранных наемников, которым отводилась в этих полках роль цементирующей основы. А они вели себя так же, как любые наемники — отрабатывали жалование, но совершать чудеса героизма не спешили. Русские солдаты, особенно в полках, созданных только в прошлом году, были недостаточно обученными, необстрелянными и действовали неумело. Да и на наемников поглядывали — куда бежать, вперед или назад? А для казаков, дворян, детей боярских линейная тактика полков “нового строя” была непривычной, им трудно было взаимодействовать этими частями.

Шеин просил подкреплений, и правительство готовило их. Завершилось формирование еще двух солдатских полков, полковников Вилима Кита и Юрия Матисона, к ним добавили несколько рот перешедшей на русскую стороны “литвы” и в июне отправили под Смоленск в составе 4 тыс. чел. А учитывая слабость, проявленную новой пехотой, послали и 2 приказа (1000 чел.) московских стрельцов. Филарет начал дополнительное формирование новых полков — двух солдатских и первого в России драгунского. Драгуны могли вести бой как в пешем, так и в конном строю, носили облегченные кирасы, вооружались палашами и карабинами, а численность полка составляла 1600 чел. при 12 легких пушках.

Поляки, как у них водилось, организованностью не блистали, сбор войска затягивался. Но, чтобы отвлечь русских от Смоленска, опять договорились с Крымом. С весны на южные районы посыпались нападения татарских отрядов, к ним присоединилась ногайская орда из 3,5 тыс. всадников, а в начале лета на Русь обрушилось 30-тысячное войско крымского царевича Мубарек-Гирея. Мало того, Владислав обратился к украинским казакам, призывая их идти на “Московию” и опустошать ее вместе с татарами. И, в отличие от донцов, отказывавшихся воевать под руководством “пашей”, их малороссийские коллеги откликнулись охотно.

Мубарек-Гирея вторгся по Изюмскому шляху, отрядил 1,5 тыс. воинов для осады Ливен, а сам двинулся на север и подступил к Туле. Взять ее не смог, гарнизон отбился. Татары откатились, грабя окрестности, соединились с украинцами и вторично атаковали Тулу. Их снова отразили. Но по Серпуховской дороге крымцы и запорожцы прорвали линию укрепленной “засечной черты”, вышли к Оке, форсировали ее и достигли Московского уезда. Отряды казаков безобразничали под Серпуховом, а татары рассыпались загонами, опустошая Оболенский, Тарусский, Алексинский, Калужский, Каширский, Зарайский, Рязанский, Пронский, Белевский, Болховский, Ливенский уезды. Благодаря своевременному оповещению и задержке врага под Тулой большая часть населения успела разбежаться по городам и попрятаться по лесам, тем не менее татары угнали 6 тыс. пленных, оставили пепелища на местах деревень.

За эту диверсию хану заплатили щедро, польские послы отвезли ему 200 подвод, нагруженных деньгами. И гетман Радзивилл комментировал: “Не скрою, как это по-богословски, хорошо ли поганцев напускать на христиан, но по земной политике это вышло очень хорошо”. Отправка подкреплений Шеину прекратилась. Все, что можно, царь и патриарх вынуждены были перенацеливать на юг. Приостановилась и посылка боеприпасов, их направляли гарнизонам городов. Отборный корпус московских стрельцов, кроме упоминавшихся двух приказов, так и не был отправлен к Шеину — сохранялась крымская опасность для самой столицы. Не был двинут к Смоленску и сторожевой полк Ивана Еропкина и Баима Болтина с Северщины — ему было приказано действовать против татар. Известия о нашествии крымцев вызвали тяжелые последствия и в лагере Шеина, из армии стали массами уезжать дворяне и дети боярские, чьи поместья располагались в южных районах — ведь у них там остались жены, дети, родители…

А гарнизон Смоленска знал, что к нему должна прийти помощь, и всеми силами тянул время. Совершал вылазки, мешая осадным работам и подготовке штурмов. Особенно часто подвергалась нападениям позиция на Покровской горе, через которую осажденные могли открыть дорогу для связи с внешним миром. За лето на этой горе произошло 14 жестоких боев. А Шеин, хотя и вынужден был оглядываться на запад, ожидая прихода короля, обстреливал крепость и стягивал кольцо осады. К концу лета его войска размещались следующим образом. Севернее Смоленска, на Покровской горе, стоял лагерь из нескольких солдатских полков и других частей под общим командованием Матисона. С восточной стороны — лагерь Якова Шарло, а дальше от города, на Московской дороге, стан самого Шеина. С южной стороны крепости разместился лагерь Лесли. А с западной — лагерь Семена Прозоровского и несколько отдельных укреплений.

После ухода татар правительство возобновило помощь осаждающим. К Шеину пришел рейтарский полк Самуила Шарля Дееберта с обозом, хотя пороха привез всего 100 пудов. Активизировались и действия на других направлениях. Из конницы, собравшейся на юге — драгун, казаков, детей боярских, был сформирован летучий отряд Федора Волынского и брошен в глубокий рейд на Украину. Но больше сделать не успели ничего. 25 августа к Смоленску прибыл Владислав с 23-тысячной армией. У Шеина к этому времени тоже было около 20 тыс. Но его войско было “привязано” к осаде крепости, разбросано по нескольким лагерям и укрепленным острожкам, что позволяло неприятелю бить его по частям. Фактически наступательная инициатива заранее отдавалась полякам.

Король расположил свой стан в Глуховском лесу, в 7 км от города, оставил там обозы под командованием Сапеги и двинулся в обход через леса, намереваясь неожиданно ударить с севера, через Покровскую гору, и прорвать блокаду. Внезапности не получилось. Русские разъезды обнаружили противника, а от перебежчика стало известно о планах короля. Но Шеин, опасаясь нападений с других направлений и вылазок гарнизона, не мог оставить без прикрытия все осадные лагеря, шанцы, многочисленные батареи осадной артиллерии. И сумел вывести к Покровской горе, навстречу врагу, лишь часть своих сил. Полки выстроились в боевую линию, прикрывшись окопами, валами и тройной засекой из срубленных деревьев.

28 августа Владислав открыл артиллерийский огонь, а солдатам за согласие штурмовать и рубить топорами засеки раздал по 2 червонца. Битва завязалась жесточайшая. Русские встретили нападающих пушками, на флангах контратаковали, вступая в рукопашную. Потом ударили в центре на пехоту, рубящую засеки. Ценой огромных потерь полякам все-таки удалось преодолеть эти заграждения, и тогда последовала русская контратака по всему фронту. Врага отбросили. Тогда король бросил в бой тяжелую конницу. Но наши ратники в полном порядке отошли на следующую линию укреплений, где оборону возглавил воевода Измайлов. Владислав подступил к шанцам, возобновил атаку, а навстречу ему устроил вылазку гарнизон из Смоленска. Снова закипела сеча. Кое-где полякам удалось овладеть окопами, к королю пробились осажденные во главе с паном Воеводским, раненным пулей в плечо, и в крепость сумели провести обоз с продовольствием. Но взять позиции Измайлова и Матисона не удалось. Понеся огромный урон, Владислав дал сигнал к отступлению.

Русские захватили в контратаках несколько знамен, пленили 72 рыцаря и неизвестное число рядовых, а на следующий день Шеин укрепил Покровскую гору двумя новыми шанцами. Король атак не повторял, приводя в порядок воинство. Маневрировал, подтягивая тылы. К нему пришло еще несколько отрядов польской и наемной пехоты. А 3 сентября, погуляв по России, прибыло 15 тыс. украинских казаков. 9 сентября подвезли отставшую крупнокалиберную артиллерию, сопровождаемую конницей. Теперь у поляков было двойное превосходство, а армия Шеина, наоборот, стала уменьшаться. Иностранные наемники взвесили соотношение сил и, как случалось в таких ситуациях, стали переходить к противнику. Владислав принимал их с радостью, чтобы стимулировать этот процесс.

И 11 сентября он начал второе сражение. Часть войск отрядил для атаки западного лагеря Прозоровского — связать его боем и не позволить ударить во фланг или оказать помощь Измайлову и Матисону. А главные силы развернулись опять против Покровской горы. Левое крыло король возглавил сам, правое вверил Радзивиллу. Два часа безуспешно атаковали казаки и легкая кавалерия. А потом последовал массированный удар немецкой пехоты, которую король подкрепил и спешенной конницей. Были взяты три передовых шанца, и неприятель, заваливая фашинами рвы, полез по штурмовым лестницам на валы и палисады укрепленного лагеря. После, как пишет Велевицкий, “ужасного штурма” русские оставили его и отошли в еще один, “шестиугольный” редут. Преследовать их король не решился. Поляки закреплялись во взятом лагере, подтягивали пушки, окапывались рвами от русских контратак, и в течение вечера и ночи вели перестрелку. А 12 сентября осадили “шестиугольное” укрепление. Весь день гремели пушки, следовали атаки, и одолеть защитников не удавалось. Но и у них силы иссякали. И под покровом ночи Шеин сумел вывести остатки гарнизона из полуразрушенных укреплений. Со всей артиллерией и запасами они отошли в главный лагерь. Причем операцию провели так умело, что королевские караулы ничего не заметили.

Но Покровская гора была теперь в руках неприятеля, путь на Смоленск открылся. И король съездил в город договориться с гарнизоном о совместных действиях. Правда, с изрядным риском для жизни, “среди града ядер” — дорога простреливалась с двух сторон, из западных и восточных русских лагерей. Так что о снятии осады говорить было рано. И еще существовала надежда, что все переменится — Шеин докладывал о сложившейся ситуации в Москву, ждал помощи, получал обнадеживающие ответы. Однако Владислав отправил по Московской дороге 8-тысячный корпус Гонсевского и Казановского. Они с налета захватили Дорогобуж — тыловую перевалочную базу Шеина со складами боеприпасов и провианта. И, встретив направленные из Москвы вспомогательные части, разрозненные и наспех сформированные, отбросили их назад.

А король начал расширять проход, пробитый к Смоленску. Против русских частей, расположенных западнее города — лагеря Прозоровского и шанцев Ван Дама, Крейза и Сандерсона бросили отряды литовцев и запорожцев. Они подтащили пушки, начали обстрел, но на приступы не лезли, их целью было лишь блокировать и сковать эту группировку. А основными силами Владислав 14 сентября атаковал лагерь француза Якова Шарло, расположенный восточнее крепости и прикрываюший подступы к главному лагерю Шеина. Поляков отразили. А Шеин ответил контрударом, атаковал неприятельский стан воеводы Леского, а конницу пустил во вражеские тылы, на лагерь в Глуховском лесу. Русские тоже успеха не имели, были отбиты с большими потерями. Словом, сражение завершилось бы “вничью”, но к полякам перебежал голландец, начальник артиллерии. А на следующее утро, перед рассветом, все французы во главе с самим Шарло покинули свои укрепления и тоже переметнулись к противнику. Их русским соратникам ничего не осталось делать, как отступить в лагерь Шеина.

И Владислав перенес усилия на западную группировку. По его приказу гарнизон Смоленска расчистил засыпанные ворота, и после двухдневной подготовки, 18 сентября, был нанесен удар по острожку Ван Дама — с двух сторон, из крепости и “с поля”. После жестокой драки полки Ваерия и Абрамовича ворвались на бруствер, подняв там королевское знамя. Но русские, получив подкрепление от Прозоровского, вышибли их и погнали, погиб знаменосец, был ранен Ваерий. Чтобы выправить положение, король послал гусар и запорожцев. Их удар остановил русских и загнал обратно в укрепление. Как пишет Велевицкий, “эта битва с обеих сторон была самая ужасная, и в ней погибла половина неприятельской пехоты, находившейся в укреплении, много было убитых и с нашей стороны, особенно между казаками”. Ценой большой крови полякам удалось захватить и удержать лишь “два небольших шанца, наиболее близких к укреплению Дама”.

Но и части Ван Дама были повыбиты и ночью отошли в лагерь Прозоровского. А он снялся с места и повел полки на соединение с Шеиным. Очевидно, получив приказ, потому что той же ночью были покинуты другие шанцы и лагеря. Ведь положение сложилось угрожающее. Осада Смоленска по сути уже потеряла смысл. После захвата поляками Покровской горы прервалась дорога севернее города между лагерями Шеина и Прозоровского. Падение лагеря Шарло вбило клин в обходную дорогу, с юга вокруг Смоленска. А взятие шанцев Ван Дама и других, расположенных между городом и частями Прозоровского, грозило окончательно отрезать их от главных сил. И Шеин принял решение свести все свои войска воедино. Маневр провели грамотно. Пока поляки штурмовали укрепление Ван Дама, видимо, шла подготовка к эвакуации. А после отражения штурма, был начат отход.

Противник около полуночи получил известие, что русские отступают. Но был обескровлен боем, не смог ни помешать вывозить пушки и обозы, ни начать преследование. Что не смогли забрать, поджигали, а враг лишь занимал опустевшие укрепления — Прозоровского, конницы Белосельского, Ван Дама, Крейза, Сандерсона. Отошли и солдаты из южного лагеря Лесли. Москва действия Шеина одобрила, в царской грамоте говорилось: “Вы сделали хорошо, что теперь со всеми нашими людьми стали вместе”. Но отступление от Смоленска запрешалось: “И вы бы всем ратным людям сказали, чтоб они были надежны, ожидали себе помощи вскоре, против врагов стояли крепко и мужественно”. Впрочем, Шеин и не мог отступить, связанный по рукам и ногам осадной артиллерией, вывезти которую по осенней грязи нечего было и думать.

Владислав же отреагировал быстро и стал окружать русский лагерь. Приказал запорожцам встать бок о бок с ним, а сам обошел его с востока и занял деревню Жаворонки на Московской дороге, перекрыв Шеину пути сообщения с Россией. 2 и 3 октября казаки атаковали, прощупывая русскую оборону. И король убедился, что “взять лагерь приступом казалось невозможным, так как он сильно был укреплен, и в нем находилось огромное количество пушек”. Тогда Владислав приказал занять Жаворонкову гору, господствующую над местностью, чтобы оттуда простреливать расположение русских. Шеин эту опасность тоже осознал и решил вернуть высоту. 9 октября его полки, “открыв ужасную стрельбу”, атаковали и сбросили поляков с горы. Владислав вывел все войско, и закипела битва, продолжавшаяся целый день. Атаки сменялись контратаками, вершина переходила из рук в руки. И осталась за поляками. Потери обе стороны понесли огромные. По польским данным у русских они составляли 2 тыс. Однако противники признавали, что и среди них “много было убито”. И после этого сражения от дальнейших попыток штурмов король отказался. Решил сломить Шеина блокадой, пресекая подвоз продуктов, а на Жаворонковой горе установили батарею, обстреливавшую лагерь, на что русские отвечали огнем своих орудий.

Война, собственно, еще не была проиграна. Корпус Волынского успешно рейдировал по Украине, вызывая панику у поляков. Крестьяне всюду встречали русских как освободителей, брались за косы и вилы, полыхали панские усадьбы. А общая численность вооруженных сил России достигала, по разным данным, 60–90 тыс. чел. Конечно, не всех можно было привлечь к походам, некоторые бяли пригодны только для городовой слжбы или выполняли иные задачи. Но в Москве находились тот же корпус стрельцов и контингент “жильцов”, ничто не мешало призвать дворян и детей боярских, служилых татар. Сформировать вторую рать и поставить самого Владислава меж двух огней.

Но случилось непоправимое. Ведь Филарету было уже 80 лет. Он до глубокой старости сохранял завидное здоровье и энергию, занимался государственными делами. А сломался, как могучий дуб — сразу. Возможно, сказались и нервные перегрузки, вызванные войной. Может быть, и прежние неувязки, промедления с посылкой Шеину подкреплений и припасов, были связаны с тем, что патриарх уже начал прихварывать. А на день Покрова Богородицы он лично отслужил долгую и тяжелую для старого человека праздничную службу в Успенском соборе. Вероятно, вспотел в набитом людьми храме и полном облачении. Поехал затем в Новоспасский монастырь — в открытом возке, благословляя паству. Простудился на ветру, и на следующий день Филарета не стало. Похороны были, конечно, пышные. Рыдала вся Москва, и из других городов шли и ехали люди, чтобы проститься с Великим Государем и патриархом.

А в политическом отношении для России это обернулось тем же, что польское “бескоролевье”. Придворные партии начали борьбу за влияние на царя. И не стало человека, способного единоличным волевым решением обеспечить насущные военные вопросы, их приходилось выносить в Боярскую Думу, утрясать и согласовывать по инстанциям. В результате приговор о формировании новой армии в помощь Шеину Дума приняла только 18 ноября. Воеводами назначили Дмитрия Черкасского и Дмитрия Пожарского. Но состав войска определили явно недостаточный, 5600 чел. Снять стрельцов из Москвы так и не решились, войско предполагалось собирать с миру по нитке — призывались дворяне, ранее разъехавшиеся из-под Смоленска, излечившиеся раненые, дворовые, служилые “царицына чину” и патриаршие стольники и дворяне…

Рейд Волынского желаемых последствий не вызвал. Восставали только малороссийские крестьяне, ограничиваясь погромами и разграблениями ближайших имений, а главная сила Украины, казачество, от Владислава не откололось. А повстанческие отряды Ивана Балаша, действовавшие на Северщине и сперва оказавшие большую поддержку войскам, за год разложились, превратились в банды образца Смутного времени, грабили всех подряд, в том числе и на русской территории, и царским воеводам самим пришлось разогнать их.

Осажденный Шеин держался, отбивался очень активно, его части предпринимали вылазки и диверсии. У воеводы кончилась казна, а наемники требовали жалования — с этим у них было просто, плати или уходим. А реально — переходим к противнику. И чтобы заплатить, солдатам, боярин занимал деньги у офицеров-иноземцев. Но и получив плату, многие перебегали. Были ссоры и столкновения между иностранцами. Когда партию воинов тайно выслали из лагеря за дровами, поляки напали на них и многих перебили. Стало ясно, что кто-то предупредил врага. Шотландец Лесли обвинил в измене англичанина Сандерсона и застрелил из пистолета. Англичане в ответ озлобились на шотландцев. А противник все сильнее сжимали кольцо осады, в лагере начался голод, болезни.

Поляки могли оперировать куда более комфортабельно, опираясь на жилье и ресурсы Смоленска. Тем не менее и Владиславу приходилось несладко. Потери росли. Расходы тоже. Его армия без оплаты и подавно рассыпалась бы, а со средствами у короля было туго. Паны серьезно опасались за тылы, до них доходили слухи о мятежах, спровоцированных конницей Волынского. Узнали и о подготовке второй рати в Можайске, польская разведка весьма преувеличивала ее численность, сообщая цифры в 15–20 тыс. И король предложил Шеину перемирие на весьма выгодных условиях — войска разменяются пленными и разойдутся “каждое в свои пределы”.

Но ведь у полководца был приказ не отступать! И нарушить его без санкции царя он не имел права. Слал гонцов в Москву, но сквозь польские кордоны добраться сумел лишь один. Михаил Федорович, обсудив с боярами информацию, послал своего псаря Сычева с ответом, выражая согласие на такие условия. Хотя Сычев до Шеина не дошел, был перехвачен поляками. Как и еще несколько царских посланцев, у одного из которых нашли в сапоге зашитый “наказ” начать переговоры с Владиславом, поскольку государь и бояре “желают мира”. Воевода этого наказа не получил. А король, узнав из перехваченных писем о плачевном состоянии осажденных, раздумал мириться на высказанных условиях.

Со второй армией дело не клеилось. Дворяне и дети боярские зимой привыкли не воевать, а находиться в поместьях. Сказывался и сборный состав, и ослабление центральной власти без Филарета, и к назначенному сроку мобилизации, 6 января 1634 г., к Черкасскому и Пожарскому прибыло… лишь 375 бойцов. Тут уж правительство “стукнуло кулаком”, рассылало новые, грозные указы. Кроме можайской, стала формироваться еще одна рать, в Калуге. А время утекало. И за 4 месяца блокады положение под Смоленском стало критическим. 1 февраля в Москву проскочил еше один гонец Шеина, дворянин Сатин. Воевода доносил, что “ему и ратным людям от польского короля утесненье и в хлебных запасах и в соли оскуденье большое”.

Царь и Дума, похоже, не могли однозначно определиться, мириться или продолжать войну. Официальных послов для переговоров к Владиславу не направили, а послали окольничего Григория Волконского в Можайск “для совета” с Черкасским и Пожарским, могут ли они оказать помощь Шеину? К ним, с запозданием, воины уже стекались, и ответ был: “Да, могут”. Волконский вернулся и доложил это 6 февраля. Через 2 дня Разрядный приказ послал грамоту в Можайск, а 11 февраля — в Калугу. Идти к Смоленску…

Но было уже поздно. Исчерпав возможности сопротивления, Шеин вступил в переговоры. Его голодающая армия была обречена. И о том, чтобы свободно разойтись, уже не могло быть и речи. Но и Владислав понимал, что если русские упрутся стоять до конца, прольется еще много крови. Да и угроза можайской рати сохранялась. Поэтому воевода сумел выговорить такие условия, лучше которых в сложившейся ситуации трудно было придумать. Его бойцы давали присягу не участвовать в войне против поляков в течение 4 месяцев, и им разрешалось уйти, взяв с собой холодное оружие, мушкеты с 20 зарядами на каждый и 12 полевых пушек. Остальная артиллерия и обоз доставались победителю, но за это король брал на свое попечение и излечение 2 тыс. раненых и больных, обязуясь отпустить их по выздоровлении. 56 польских подданных, перебежавщих к русским, пришлось выдать, все они были повешены.

Перемирие заключили 16 февраля, а 19-го русские полки выступили из лагеря. Без музыки, со свернутыми знаменами. По условиям договора, проходя мимо короля, их положили на землю. Знаменосцы отступили на 3 шага и вновь взяли знамена, когда гетман Радзивилл разрешил это от имени Владислава. А Шеин с командирами должны были возле короля сойти с коней и поклониться до земли. Вывел он из лагеря всего 8 тыс. воинов — все, что осталось от его армии. А из 2 тыс. наемников (оставшихся от 6–7 тыс.) половина сразу перешла к противнику. Полякам достались “107 пушек, некоторые из них удивляли величиною и художественной работой”, в лагере взяли трофеи стоимостью в 600 тыс. злотых.

Полководцам Тридцатилетней войны вообще не везло. Тилли, Густав Адольф, Паппенгайм погибли в боях, Валленштайн от руки убийц. Участь Шеина и Измайлова тоже была трагичной. Поначалу все шло, вроде, хорошо. Михаил Федорович выслал навстречу стольника Глебова узнать об условиях перемирия и сказать воеводам ободряющие слова от имени государя: “Служба их и радение, и нужда, и крепкостоятельство против польского короля и против польских и литовских людей, и что с ними бились, не щадя своих голов, государю и всему Московскому государству ведомо”. Но затем все резко переменилось.

Сказалось то, что перед походом Шеин оскорбил бояр — теперь это ему припомнили. Как указывает “Хронограф”, “начали клеветать на него”. Впрочем, русские источники в данном плане очень немногословны, и о причинах драмы можно лишь догадываться с той или иной степенью вероятности. Возможно, Шеин, забывшись, что его покровителя Филарета больше нет, попытался катить бочки на тех, кто по его мнению вовремя ему не помог. Возможно — искали “козла отпущения” за неудачу. Хотя не исключено, что интрига завязалась в рамках все той же борьбы боярских партий, претендовавших после смерти патриарха на первенство у трона.

Никогда, ни до того, ни после того — вплоть до XX в., в России не судили проигравших военачальников. Шеин стал исключением. Он еще ехал к Москве, когда на него завели “судное дело” и создали комиссию из бояр Ивана Шуйского, Андрея Хилкова, окольничего Василия Стрешнева, дьяков Бормосова и Прокофьева. Состряпали обвинение. И в неумелых действиях, и в том, что еще в прошлом плену он Владиславу “крест целовал”, и даже в том, что под страхом кнута запрещал воинам обижать местных жителей и разорять Смоленский и Дорогобужский уезды. Которые должны были вернуться в состав России — а выходит, сохранил их для поляков. Короче — “измена”. 18 апреля состоялся суд, приговоривший Шеина, Артемия Измайлова и его сына Василия к смертной казни с конфискацией имущества. И очень поспешно, 28 апреля они были обезглавлены.

Народ и служилые возмутились. По словам летописи, в день казни в Москве “за то учинилась рознь великая”, дошло до уличных столкновений и пожаров. То же самое произошло в Можайске. Среди ратных людей начались беспорядки, они в знак протеста стали разъезжаться со службы. А окольничий Волынский, герой рейда на Украину, совершил преступление, по тем временам куда более тяжкое, чем мнимые вины Шеина — прилюдно говорил “поносные слова” на самого царя. Но с ним обошлись не в пример мягче. Всего-навсего сослали в его собственное имение, чтобы “сидел там безвылазно”.

А до масштабной междоусобицы дело не дошло — война-то продолжалась. Владислав, окрыленный победой, получил за счет трофеев средства на оплату войска и перешел в наступление. Поляки обложили крепость Белую, где гарнизон насчитывал всего тысячу человек. Но успехи короля этим и кончились. Все атаки русские воины отразили, а осада и бомбардировка не принесли результата. Можайскую дорогу прочно перекрывала усилившаяся рать Черкасского и Пожарского. И идти на столицу король даже не пытался. Силы России отнюдь не были исчерпаны. Олеарий, посетивший Москву как раз этим летом, описывал стрельцов и конницу — “отряды разодетых русских”, “стоящих в очень хорошем строю четырьмя рядами в дорогих одеждах и на лошадях”. А на Пушечном дворе вовсю развернулась работа, чтобы компенсировать утрату артиллерии — и голштинскому посольству специально демонстрировали стрельбу десятков новых пушек.

У Владислава стали иссякать деньги, наемники расходились. Шляхта “наслужилась”, поняла под Белой, что побед больше не обломится, и стала разъезжаться по домам. Но и на Россию поражение под Смоленском произвело тяжелое впечатление. Собранные на войну финансы и ресурсы были израсходованы. Государь и бояре изъявили готовность к миру, король без колебаний согласился. И после переговоров, которые провели с поляками Федор и Иван Шереметевы, 3 июня 1634 г. был заключен Поляновский мор. Уже не на 14,5 лет, а “вечный”. Из захваченных территорий Польша уступила лишь г. Серпейск с уездом, но Владислав отказался от прав на русский престол, признал Михаила “царем и братом” (т. е. равным себе) и вернул полученную в 1610 г. избирательную грамоту.