40. ЕВРОПЕЙСКАЯ ВОЙНА ВЫДЫХАЕТСЯ

40. ЕВРОПЕЙСКАЯ ВОЙНА ВЫДЫХАЕТСЯ

Ход Тридцатилетней войны колебался то в одну, то в другую сторону. На гребне побед Ришелье уже замыслил перенести боевые действия в Испанию. Французы на Пиренеях захватили Русильон, вторглись в Каталонию, но мародерством и насилиями восстановили против себя местных жителей, которые стали оказывать сопротивление. Чума, начавшаяся в Бургундии, покатилась теперь по югу и западу Франции. Командование испанской армии в Нидерландах принял принц Савойский — он выгнал из Фландрии армию Шатильона и нанес поражение голландцам, прорвавшись к самому Амстердаму. Французов разбили и в Италии. В одном сражении погиб их командующий Креки, а бой при Верчелли проиграл сменивший его Ла Валетт. После чего его пришлось отзывать из Италии и перебросить на помощь Конде, застрявшему с осадой Фуэнтараби. Но и вместе не справились. Хотя все крепостные сооружения разрушили осадной артиллерией, штурмовать даже не пытались. Как потом выяснилось, Конде и Ла Валетт сами платили своим солдатам, а потому считали нужным беречь “собственные” полки. А потом подтянулись испанцы и наголову их разгромили. Конде, как принц крови выкрутился, Ла Валетт был заочно приговорен к смерти и сбежал в Англию.

То бишь снова одолевали Габсбурги. Но ситуацию резко изменил Бернгардт Саксен-Веймарский — ему в конце 1638 г. сдалась крепость Брейзах на Рейне. Потеряв ее, испанцы отступили к морю. И Оливарес стал формировать в Корунне большую эскадру для переброски во Фландрию. Однако на море господствовали голландцы. И, несмотря на попытки испанцев уклониться от боя и проскользнуть мимо, молодой адмирал Тромп перехватил армаду и уничтожил. Испания лишилась большей части флота, ее связь с Фландрией была прервана. В наступление опять перешли французы, захватили Эсден, вторично перешли Пиренеи…

Хотя казна Людовика совершенно опустела. Подпитывали ее сверхусилиями. С богатыми финансистами кое-как заключили несколько договоров о займах с сомнительными шансами на отдачу. Но они были настолько повязаны с правительством, что деваться им было некуда. Хочешь, чтобы ударжались твои покровители — плати. Снова росли налоги. А в 1639 г. эпидемия чумы достигла Нормандии, и без того разоренной. Когда здесь начали взимать подати, выяснилось, что из 162 приходов 82 вообще не в состоянии платить. Принялись выколачивать деньги силой. И тогда началось, по словам Ришелье, “движение такого размаха, что оно привело в беспорядок все королевство и затруднило ведение военных действий за границей”. Крестьяне восстали, создали “армию страдальцев” под руководством Жана Босоногого, жгли замки, расправлялись с чиновниками. В отличие от восстания кроканов, усмиренного относительно мягкими мерами, в Нормандии было решено применить образцовое устрашение. Кардинал писал: “Жестокость к тем, кто презирает закон и устои государства, есть общественное благо. Нет худшего преступления против общественных интересов, чем проявление жалости к преступникам”. “В том, что касается государственных преступлений, следует закрыть дверь перед состраданием и не обращать внимания на жалобы заинтересованных сторон и речи неграмотного народа, который иногда осуждает самые полезные и необходимые меры”.

Были направлены три карательных корпуса под командованием канцлера Сегье. Армию “босоногих” разгромили у Авранша. Мятежников ловили и судили, а приговоры определялись предписаниями из Парижа — столько-то казнить, остальных на галеры. Тысячи были повешены и колесованы. Войскам, специально подобранным из иностранных наемников, было велено вести себя, как в неприятельской стране. И они грабили, резали, насильничали. А казну пополняли не налогами, а контрибуциями, как с врагов. В Руане конфисковали городскую казну, с Кана содрали 160 тыс. ливров, с мелких городков по 20–30 тыс. Финансовые дела Франции были совсем плохи, доходы за 2 года составили 12 млн. при расходах 200 млн. Антиналоговые восстания вспыхнули в Гаскони и Руэрге. В общем, выдохлись уже обе стороны. И испанцы подъезжали с очередными предложениями о мире. Но Ришелье заупрямился и отверг их. Он рассчитывал на шведов. В Германии умер император Фердинанд II, на трон был избран его сын, Фердинанд III. С которым Оксеншерна тоже пытался вести переговоры о сепаратном мире с сохранением за шведами Померании… Новый император отказал. И только после этого канцлер снова переориентировался на Францию, заключив с ней Гамбургский договор.

1640 г. стал в войне переломным. Шведы возобновили активные действия, вышли к Рейну, одерживая победы. А Испания испытывала те же внутренние трудности, что Франция. Хотя и не обирала своих подданных до такой степени, но ведь и воевала не 5 лет, а уже 19. Росло недовольство, и в стране пошел раздрай. Сперва восстала Каталония. Здесь были сильны традиции местной автономии, ненависть к “кастильской династии”. Каталонцы убили испанского вице-короля и провозгласили независимость под французским протекторатом. А следом взбунтовалась Португалия. Декларировала суверенитет, объявив герцога Браганца королем Жоаном IV. Опять обратившись за помощью к англичанам, голландцам, французам.

Впрочем, от Англии ждать было нечего. Она совершенно выключилась из европейских дел, утонув в собственных проблемах. Возобновилась война с Шотландией. Но наспех сформированная армия Карла I была разгромлена при Ньюберне. Мало того, шотландцы перешли в наступление, захватили северные британские графства Нортумберленд и Дарем. Положение стало критическим. Теперь уже и пэры, и многие придворные высказывались за созыв парламента и уступки оппозиции — абы денег дали. И в ноябре 1640 г. прошли выборы в парламент, получивший название Долгого.

Раскошелиться на нужды короля и страны он отнюдь не поспешил. То есть денежками-то поманил, намекнул, что даст. Но потом. А сначала, мол, надо утрясти вопросы внутренней жизни страны. И сформулировал эти самые вопросы в обширной программе — наказать “преступных” советников короля, определить политику государства и провести церковную реформацию. Причем по первому пункту парламент сразу перешел в атаку, лидер оппозиции Пим обвинил в измене Стаффорда — прежнего лидера оппозиции, подсуетившегося вылезти в королевские фавориты. Депутаты поддержали это обвинение очень весомыми “аргументами” — раздули смуту в Лондоне, взбунтовали чернь и пригрозили Карлу штурмом дворца. Монарх струсил и поступил совершенно беспринципно — сдал своего советника со всеми потрохами. И не только его. По сфальсифицированным обвинениям Стаффорда осудили и обезглавили. Архиепископа Лода посадили в Тауэр.

Но вместо “гражданского мира” это только разожгло аппетиты оппозиции. Шантажируя страну жупелом “шотландской угрозы” (и своим правом дать или не дать деньги на оборону), Карла заставили подписать билль, что выборы в парламент должны проводиться каждые 3 года, и он никем не может быть распущен, кроме как по своему собственному решению. Потом парламент упразднил Звездную палату и Верховную комиссию. Потом отменил закон о “корабельных деньгах” и лишил короля прав на любые экстраординарные финансовые сборы и расходы… Однако и после этого денег не дал. Потому что оппозиция с самого начала действовали по тайной договоренности с шотландскими ковентаторами, сама регулировала, когда тем активизироваться и создать “угрозу”, а когда тормознуть наступление. Ну а сочтя, что уже добился своего, парламент вместо средств на армию выплатил отступного шотландцам и заключил с ними мир.

А в дополнение к собственным проблемам на голову Карла свалился еще и такой “подарочек”, как Мария Медичи. Во Фландрии она достала буквально всех, долги ее достигли 4 млн, а испанцы денег больше не давали. Ришелье предлагал ей содержание — с условием, что она уедет во Флоренцию. Но очутиться вдалеке от главных центров европейских политических хитросплетений, Марию не устраивало. Она уехала в Голландию, пытаясь строить козни там. Голландцы нуждались в союзе с Францией и ее не поддержали. Тогда Мария отправилась в Англию к дочери-королеве. Где тоже всех допекла. Вдобавок она ведь была католичкой, известной происпанскими симпатиями, и стала “красной тряпкой” для парламента, который потребовал, чтобы король “убедил свою тещу уехать”. Обидевшись на всех, она перебралась в Кельн.

Французы в это время в полной мере пользовались затруднениями Мадрида. На севере осадили Аррас, и после долгого сопротивления испанский гарнизон сдался. Снова заняли Эльзас и Лотарингию. С каталонцами Франция заключила союз. Вместе разбили испанское войско при Монжюнике, и Каталония признала Людовика своим сувереном, графом Барселонским и Русильонским. А в Италии сестренку короля Кристину вернули на на Савойский престол. Правда, правительницей она была нулевой и передоверила управление герцогством любовнику, Филиппу д`Англие. Которого перекупили испанцы и ввели армию в Турин. Но французские части их вышибли, д`Англие арестовали и установили в Савойе режим полуоккупации.

После чего Франция и Швеция, хапнувшие практически все, что хотели, начали искать пути к миру, пригласив в посредники папу Урбана VIII. Он давно мнил себя политиком европейского масштаба и страдал комплексами из-за того, что его влияние весьма ограничено. Пытался это компенсировать, развернув в Риме грандиозное строительство дворцов и храмов. Но если когда-то в папскую казну текли деньги из других католических государств, теперь их приходилось добывать из карманов собственных подданных. Урбан, как и во Франции, взвинчивал налоги, устраивал внутренние займы, истощил страну поборами и ввел систему откупов — а в роли откупщиков оказывались родственники папы. За предложение французов он ухватился с радостью, его дипломаты принялись уговаривать враждующие стороны сесть за стол переговоров с тем, чтобы примирившись, под папской эгидой обратиться против турок.

А Испания, не в силах одолеть противников в боях, опять сделала ставку на французских заговорщиков. Новый клубок интриг возглавил принц крови Суассон. К нему примкнули де Гиз и губернатор Седана Буйонн. Его крепость и стала эпицентром восстания. Сюда стекались аристократы с отрядами дворян, император прислал 7 тыс. лотарингских солдат. И двинулись на Париж. Мария Медичи в Германии уже покупала кареты, намереваясь возвращаться во Францию. Королевская армия Шитийона встретила мятежников при Ла-Марфе. Ее разбили подчистую. Но в конце сражения к победителю-Суассону подобрался наемный убийца, посланный Ришелье, и пырнул кинжалом. И тотчас коалиция, связанная лишь авторитетом принца, развалилась, войско рассыпалось. Ришелье послал части к Седану, и Буйонн покорился на условиях прощения.

Возникновению второго заговора случайно подыграл сам кардинал… В качестве нового любовника он подсунул королю 18-летнего красавчика Сен-Мара, сочтя его безобидным. Но тот оказался капризным и вздорным юношей, устраивал скандалы и мог грубить даже Людовику. А против Ришелье стал враждовать. Существует версия, что король в этом поощрял любимчика, поскольку уже тяготился опекой премьера и был не против, если бы кто-то его избавил от Ришелье. Но Сен-Мар шел дальше, он связался с Испанией, с теми же Гастоном Орлеанским и Буйонном, замышляя государственный переворот. Но разве мог этот мальчишка тягаться с кардиналом? Через шпионов Ришелье добыл копию письма заговорщиков к Оливаресу с просьбой поддержать их и проектом крайне невыгодного для Франции мирного договора. И представил все это королю. Гастон, припертый уликами, немедленно заложил единомышленников. И Сен-Мара казнили вместе с его другом де Ту — который в заговоре не участвовал, но не донес. Правда, Буйонн уже успел впустить испанцев в Седан, но туда послали Мазарини. Он умело подъехал к жене Буйонна, уломал повлиять на мужа, обещая амнистию. В Седан удалось без боя ввести французские войска, а губернатора сменили. Таланты Мазарини оценили по достоинству, ему выхлопотали сан кардинала (хотя он, как и Ришелье, никогда не был священником).

В Англии, наоборот, торжествовала оппозиция. Заклевав короля и урезав его власть, парламентарии этим не удовлетворились. Развернули наступление на англиканскую церковь. Правда, тут мнения разделились, одни депутаты требовали только запретить священнослужителям вмешиваться в светские дела, другие — полной отмены института священников. Да и наложить лапу на церковное имущество многим казалось соблазнительным. Но на это возмутились пэры, отвергли подобные законопроекты. И вокруг короля стали группироваться “умеренные”, которых пугали растущие запросы палаты общин. Правительство же, по-прежнему не имея средств, продолжало выжимать их из Ирландии.

И в ноябре 1641 г. терпение ограбленной и униженной колонии лопнуло. Восстал весь остров. На долголетний гнет, депортации и истребление ирландцы отвечали адекватно. Убивали английских переселенцев, угнездившихся на их землях, женщин и детей топили или изгоняли прочь, предварительно раздев донага, на смерть от холода и голода. По британским данным, погибло до 30 тыс. чел. Впрочем, за точность ручаться не приходится — англичане уже в то время умели манипулировать “общественным мнением”, и данные взяты из газет, живописавших зверства “ирландских дикарей” (впоследствии оказалось, что в городах спаслось довольно много англичан, и их через 8 лет перебьют свои же англичане — в качестве “роялистов”).

Командующий британскими оккупационными войсками О`Коннел в общем-то верно разобрался в причинах восстания и докладывал о них, но в его руках осталось лишь несколько крепостей, требовалось уже не просто усмирение, а вторичное завоевание Ирландии. Парламент горячо ухватился за эту идею, квалифицируя бунт как “наступление католицизма” (на права протестантов!) Для финансирования экспедиции был выпущен заем под залог ирландских земель, которые будут конфискованы у “мятежников”. Но, собрав деньги, палата общин вдруг… призадумалась — а не опасно ли будет давать королю армию? Карл уж и не знал, что же еще надо оппозиции? Потребовал объяснений. И тогда парламент издал “Великую Ремонстрацию” (хотя и принятую большинством лишь в 11 голосов). В ней подробно перечислялись все “проступки” короля с начала его правления, все, что можно подогнать под “злоупотребления”. Откуда вытекали требования прекратить эти “злоупотребления”, поставить под контроль парламента деятельность министров, лишить епископов их прав, обеспечить “свободу совести”… В общем, покатилось по второму кругу.

А король перед тем, как воевать с ирландцами, решил съездить в Шотландию, договориться о союзе или хотя бы нейтралитете. И там неожиданно для себя узнал, что в Шотландии у него много сторонников. Которые открыли ему глаза и представили доказательства, что в прошлой войне действия шотландцев и английской оппозиции четко координировались. Ошарашенный тем, как его водили за нос, Карл поехал в Лондон — и обнаружил, что в Англии его авторитет тоже еще высок, по пути толпы простолюдинов радостно приветствовали своего монарха. И король резко изменил поведение, готовясь к роспуску изменнического парламента. Оппозиция об этом пронюхала и нанесла удар первой. Опять взбунтовала городскую чернь, вооруженные банды ворвались в парламент и изгнали делегатов, верных королю — епископов, лордов, дворян. Таким образом, пуританские лидеры сами преступили законы, за которые “боролись”, о неприкосновенности парламентариев, о невозможности их разгона.

Король через генерал-прокурора потребовал ареста смутьянов. Это не было исполнено. Тогда он сам с 500 солдатами (а больше у него и не было) явился в парламент арестовать 5 главных преступников. Они в последний момент успели скрыться через другой выход и принялись по предместьям поднимать народ “на защиту парламента”. В Лондоне началась смута, оппозиционеры объявили мобилизацию городского ополчения. И Карлу эта волынка надоела. Он уехал в Оксфорд и стал собирать войска. А оппозиция, в свою очередь, формировала лондонскую милицию, которую возглавил граф Эссекс. Сторонников короля называли “кавалерами”, парламента — “круглоголовыми”, поскольку они, в отличие от дворян, не носили длинных волос. Первым открыл боевые действия депутат парламента Кромвель. Создав отряд со своим зятем, он по собственной инициативе захватил склад оружия в Кембридже и погромил обоз, везший королю деньги и столовое серебро.

22 августа 1642 г. Карл поднял в Ноттингеме свое знамя, что означало официальное объявление войны. Но англичане во все времена носились со своими законами, как с писаной торбой, поэтому война объявлялась не парламенту — такого законы не предусматривали, а графу Эссексу, на что монарх имел полное право. И юридическим поводом стала не государственная измена проходимцев-парламентариев, а то, что только король мог мобилизовывать милицию, то есть Эссекс нарушил его прерогативы. В целом же ситуация сложилась странная. В Лондоне к власти пришли олигархи-пресвитериане, и у них было огромное преимущество — порты, главные города, флот, деньги, оружие. Но сами-то они были отнюдь не против королевской власти, только хотели сделать ее подконтрольной. И Эссекс с другими парламентскими генералами были не против короля. Они не хотели потерпеть поражение, но и не желали победы над ним. Потому что не знали, что же делать с этой победой?

И войско-то отправили “на защиту” короля! Других вариантов законы тоже не предусматривали. Вот и рассчитывали продемонстрировать силу и замириться с Карлом. Однако замириться, независимо от условий, не позволяли опасения — а будет ли король эти условия выполнять? Парламент увяз в обсуждении “гарантий” — и никак не мог придумать, какими же должны быть “гарантии”, чтобы Карл не смог их нарушить? Армия Эссекса тем временем топталась на месте. Впрочем, в обе армии собрались люди, ни разу не воевавшие. И когда в октябре сошлись в бою при Эджехилле неумело маневрировали туда-сюда, тыкались друг к другу робкими атаками. Но у короля были все же дворяне со своим гонором и понятием чести. А войско “круглоголовых” состояло из всякой сволочи, вело себя трусливо, чуть что показывая спину, и потери понесло впятеро больше, чем “кавалеры”.

Карл победил и утвердился в 50 км от Лондона. И если бы действовал решительно, мог тотчас занять столицу и навести порядок. Но и военные способности роялистов оставляли желать лучшего. Так вот сразу идти на Лондон они не рискнули и решили сперва очистить от противника остальную страну. В результате худо пришлось простонародью. Ему-то были глубоко по барабану все “гарантии”, либеральные теории, политическая грызня. Зато парламент начал усиленно собирать налоги “для защиты короля”, король собирал “для собственной защиты”, и повсюду бродили отряды двух армий, обжирая крестьян.

На континенте успехи антигабсбургской коалиции опять застопорились. Каталонцы, почувствовав на себе прелести французской оккупации, быстро одумались, начали партизанскую войну или переходили на сторону испанцев. Войска Людовика потерпели поражения при Лериде и Таррагоне, сам король и кардинал с главными силами надолго застряли, осаждая каталонскую крепость Перпиньян. Правда, в Германии имперцев оттягивали на себя шведы, раз за разом вторгаясь с севера и опустошая все на своем пути, но умер Бернгардт Саксен-Вейманский. Его сын Гебриан возобновил договор с Францией, однако авторитет имел куда меньший, чем у отца, многие солдаты от него разбежались.

А в Кельне умерла Мария Медичи. В нищете, в долгах. Причем Кельн был одним из тех городов, где действовали упоминавшиеся законы, запрещавшие хоронить не расплатившихся должников. И экс-королева под них попала. Несколько месяцев ее труп валялся в соответствующем “хранилище” с телами других бедняков. Наконец, Ришелье подсказал Людовику, что все-таки некрасиво, если мать короля где-то разлагается без погребения. Отправили уполномоченного с большой суммой денег, и лишь после удовлетворения кредиторов кельнские власти разрешили вывезти гроб во Францию. Похоронили рядом с убитым ею мужем. Свою прежнюю покровительницу, а потом противницу кардинал пережил всего на полгода. Он еще успел взять Перпиньян. Но здоровье, подорванное непомерной работой, сдавало, при осаде Ришелье стал болеть от осенней сырости, а в декабре 1642 г. началось воспаление легких, которое и свело его в могилу. Перед смертью он посоветовал королю назначить своим преемником Мазарини. Ну а огромнейшее состояние, правдами и неправдами сколоченное покойным премьером, быстро пошло прахом. Львиную его долю под разными предлогами урвал не кто иной, как рыдавший над гробом Людовик. И Анна Австрийская тоже себя не забыла.

Прахом пошли и начинания Ришелье по наведению порядка в стране. Король давно уже смотрел сквозь пальцы на возобновившиеся дуэли, а теперь амнистировал, возвращая из ссылок и выпуская из тюрем, всех опальных, заговорщиков, оппозиционеров. Может, и больше бед натворил бы, но и сам вскоре заболел. И в мае 1643 г. Людовика XIII не стало. Да еще и напоследок он успел подгадить, назначив в регентский совет при пятилетнем Людовике XIV все тех же своих родственничков — Гастона, Конде, Конти… Хотя фактически мальчик остался на руках матери и премьера Мазарини. В общем ситуация получилась точно такая же, как после смерти Генриха IV — нелюбимые народом иностранка-королева, иностранец-премьер и свора “своих”, французских, хищных дядей короля, тут же взявшихся качать свои права, раздувать амбиции и требовать подачек. Наглость принцев доходила до того, что де Бофор, внебрачный внук Генриха IV, публично хвастал, что переспит с королевой. А поскольку Анна, в отличие от французской знати, следовала итальянским обычаям и периодически мылась (в маленькой бадье, наподобие нынешних детских ванночек), Бофор, подкупив прислугу, подглядывал за ней при купании, а потом расписывал подробности ее тела в доказательство, что уже переспал.

Вдобавок и внутреннее состояние государства было катастрофическим. Французы изнемогали от поборов, и после кончины Людовика многие сочли, что и налоги умерли вместе с королем, отказываясь их платить. Начались бунты в Аквитании, Арманьяке, Бретани, Нижнем Пуату. В Туре после введения нового налога на вино восставшие граждане создали войско во главе с “капитаном Сабо”. Примыкали и дворяне, маркиза Помпадур сама запретила крестьянам на своих землях платить подати в казну. Возникла опасность, что бунташными настроениями воспользуются принцы и развяжут крупную междоусобицу.

Но Анна и Мазарини оказались более толковым и энергичным дуэтом, чем Мария Медичи и Кончини. Мятежи немедленно подавили войсками, снимая их с фронта. В г. Пардияк повстанцев перебили, в г. Марэ сожгли дома и перевешали всех подстрекателей, “армию капитана Сабо” разбили в первой же стычке, а самого его приговорили к повешению и посмертному сожжению. Туда, где отказывались платить, посылали судебных исполнителей для конфискаций и размещали на постой солдат. С принцами и знатью тоже обошлись решительно. Тех, кто полез в заговоры, сослали кого куда, наглеца Бофора упрятали в Бастилию на 5 лет. Состав регентского совета, назначенный мужем, Анна безо всяких церемоний разогнала, а председателем совета назначила Мазарини. Власть сконцентрировалась в руках королевы и премьера. Существовала ли между ними более близкая связь, достоверных данных нет. В данном случае, скорее, это было клеветой их врагов. Оба они были политиками и не могли не понимать, как важно было бы принцам заполучить подобный козырь. Поэтому даже для докладов по государственным делам Анна всегда принимала Мазарини в присутствии третьих лиц, а не тет-а-тет.