6

6

Шведский король и Мазепа понимали необходимость решительной контрпропаганды. Будучи в Ромнах, Карл подписал 16 декабря 1708 г. новое воззвание к украинцам, гораздо более-обширное и более обильно аргументированное, чем первое, которое, как в своем месте нами было помянуто, вышло из шведского стана при вступлении в Северскую Украину в сентябре. Много воды (и крови) утекло за три месяца, и в декабре уже стало ясно то, что еще вовсе не было усвоено шведским штабом в первый период войны: население не идет за агрессором, а идет против агрессора, не сочувствует измене Мазепы, а борется против изменников. Декабрьское воззвание с этой точки зрения представляет бесспорно исторический интерес.[338]

Воззвание начинается с упоминания об обидах (это слово стерто в рукописи, и мы восстанавливаем его по смыслу), которые московский царь нанес шведскому королевству и его — «провинциям». Эти обиды "отмщения способом належали", т. е. за них надлежало отомстить. Нужно сказать, что все воззвание в общем написано почти на таком же мнимоукраинском наречии, и немало труда стоит местами добраться до смысла, но все-таки оно в этом отношении выгодно отличается от первого, которое распространилось в сентябре в Стародубовщине. "Встретивши нас, ясновельможный пан Иван Мазепа, войска Запорожского малороссийский гетман з первенствующими народу своего старшинами, покорне просил: абысмо праведного гневу, от московского тыранства зачатого, на сие край и обывателей их не изливали". А поэтому король шведский принял во внимание и был ублаготворен ("ублаганы") прошением пана гетмана и принял под защиту ("в оборону нашу") и гетмана и «нещасливый» по своему положению народ малороссийский. И при этом "публичным сим универсалом" Карл объявляет, что он делает это "з тым намерением, что его (гетмана. — Е. Т.) и их (малороссийский народ. — Е. Т.) от неправого и неприятного московского панования при помощи божой боронити хочем". Мало того, король обязуется и потом ("поты") "охороняти и защищати", пока не будут восстановлены прежние вольности, "поки утесненный народ низвергши и отвергши ярмо московское до давних своих не приидет вольностей".[339] Карл обращает внимание "малороссийского народу" на то, какой им удобный случай представляется, "какая лепшая до обороны вольностей представляется окказия". В самом деле, Москва все отступает: "Видите уже, победоносная оружия наша на полях своих блищащаяся (sic. — Е. Т.), а Москву отовсюду назад уступавшую и не дерзнувшую против нас стати, хоча до битвы многие частнократные подавалися от нас случаи". Карл опровергает похвальбу ("суетную хлюбу") царя о своих силах, потому что от самых границ (дальше слово неразборчиво) "аж до самых рубежей московских через двести миль утекающую Москву" не могли принудить "до проведного бою". Поминается при этом и поражение московитов под Головчином, но благоразумно умалчивается о Лесной, а только вскользь говорится, что граф Левенгаупт при всем «малолюдстве» своего отряда выявил в баталии "слабость и плохость московскую". Неясно и умышленно запутанно повествует и о мнимой «виктории» Любекера в Ингрии. Несколько листов непрерывного и очень запутанного хвастовства своими «победами» и ругани против Петра (листы 2, 3, 4) сменяются обличениями русских в коварном их поведении в начале войны и опровержением «клеветы», будто шведы издевались в Ингрии и в Могилеве над православной верой (лист 3). Неожиданно и явно в противовес этому обвинению шведов в неуважении к православию Карл XII начинает в порядке встречного обвинения укорять Петра в том, что царь "з папежем рымским давно уж трактует, абы искоренивши греческую веру, рымскую в государство свое впроводил". Карл пугает украинцев, что царь, "як скоро от нынешней войны упразднится", так сейчас же и обратит народ малороссийский в католичество. Не гонясь за логической последовательностью изложения, Карл уличает Петра в пристрастии к немцам и "иншим иноземным людям" и в предосудительном новаторстве "многая в обычаях, строях и веры обновил". В связи с этим стоит и другое чисто демагогическое обличение Петра в унижении русской аристократии перед безродными иноземцами: "многие з них подлейшего стану суть, над шляхетнейшими народу своего прелагает и превозносит". Карл опровергает дальше и то, что "превосходит всякую ложь", а именно, будто завоеванная им Украина будет отдана Польше: "тое и тому подобное от Москвы вымышлено есть".

Шведский «паладин» лжет здесь, ибо одновременно, как мы документально знаем, Мазепа из его же главной квартиры писал верноподданнейшие просьбы о приглашении Станиславу Лещинскому.

Кончается этот документ, разумеется, страшными угрозами, направленными против тех, кто, "оставивши домы уходят или шкодят или в чом воинским нашим людям покушаются", или даже просто ведут словесную пропаганду в пользу Москвы. Король обращает внимание народа, к которому направляет свое воззвание, что он находится теперь ближе к ним, чем Москва, так вот пусть и рассудят все злословящие (зухвалы) люди, кого им скорее должно бояться: "наши… войска до отмщения близже предстоят".[340]

Ответить на это воззвание Карла было легко. Большую положительную роль должно было, по мнению русских властей, сыграть возможно более широкое распространение в народе сведений о письме Мазепы к Лещинскому, которое было отобрано у перехваченного мазепина «шпига», роменского жителя Феско Хлюса. В этом письме Мазепа называл Лещинского своим государем. "И для того указал царское величество во обличении того его злого умысла о запродании малороссийского народа под иго польское, выдать свою грамоту ко всему малороссийскому народу, дабы ведали, что он изменник неправо в универсалах своих с клятвою писал, обнадеживая будто для пользы и вольностей малороссийского народа он ту измену учинил".[341]

Тотчас же по всем полкам были разосланы 150 экземпляров с известием о письме Мазепы к Лещинскому с соответствующими комментариями.