ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Убийство С.М. Кирова.

В этой детективной истории, несмотря на то, что убийца Кирова был известен сразу, не скрывался, не отрекался от убийства, признался в убийстве, до сих пор наши современники спорят по двум вопросам: кто и зачем убил Кирова?

У либерал-демократов одна версия — убийство Кирова организовал Сталин, потому что убирал конкурента, ибо на 17 съезде партии депутаты хотели Кирова выдвинуть вместо Сталина. У этой версии много изъянов. Во-первых, судя по голосованию на 17 съезде, шансов у Кирова стать Генеральным секретарем не было, — если бы он вдруг задумал претендовать на этот пост. Во-вторых, и главное — Киров на этот пост не претендовал, не претендовал хотя бы потому, что Сталин для него был близким другом, причем в статусе «старшего» друга. Поэтому, как отметил в своей книге глава еврейской общины Харькова Э. Ходос, Киров и поступил соответственно, когда у партийцев возникла такая провокационная мысль: «Известен следующий факт: в 1934 году Косиор и Чубарь обратились к Кирову с предложением сменить Сталина у руля власти. Киров не только отказался, но и передал Сталину содержание разговора — результат известен».

Для известного одиночества Вождя, у Сталина к Кирову примерно с 1932 года были необычайно теплые дружеские отношения. Только с Кировым и отчасти с Молотовым Сталин мог полностью расслабиться, откровенничать, делиться сомнениями. Сталин посещал баню всегда один, затем исключением был только С. Киров. С ближайшими своими помощниками — Молотовым и Кагановичем Сталин в баню не ходил. «Киров был большой агитатор. Как организатор он был слаб», — отметил В. Молотов. У Сталина рядом были хорошие организаторы — Л. Каганович, В. Молотов, В. Куйбышев, а С. Киров был ценен для Сталина другими качествами: во-первых, как прекрасный зажигательный русский трибун, которого уважали рабочие. Во-вторых, для Сталина были ценными личные отношения с Кировым, который славился своей широкой щедрой улыбкой, веселым оптимистическим характером, шутками, своим откровением, прямотой, и Сталин был уверен — этот русский не предаст, Сталин в общении с Кировым расслаблялся, отдыхал душой и перегруженными мозгами.

К зависти многих С. Киров, приезжая в Москву, останавливался на ночевку по приглашению Сталина в его квартире. Недоброжелатели Сталина доказывая версию о причастности к убийству Сталина, выдвигают два аргумента: первый — ссылаются на Никиту Хрущева, который на 20-м съезде партии на закрытом заседании сказал, что к убийству Кирова причастен Сталин. Понятно, что «сверхмудрый» Хрущ после смерти Сталина ради очищения себя и партии перед народом всю грязь и кровь партии и её членов валил на «мертвого льва», на Сталина, вероятно, оправдывая свою мерзость тем, что и после смерти Сталин хорошо послужил своей партии.

Второй аргумент антисталинистов состоит в том, что Сталин якобы очень ревностно относился к своей власти и болезненно, ревниво воспринял голосование на 17 съезде партии в январе 1934 года, когда против Кирова проголосовало 4 делегата, а против Сталина, по свидетельству зам. председателя счетной комиссии Верховых, проголосовало 292 делегата. Тогда уязвленный Сталин приказал оставить официально против него три бюллетеня, а 289 бюллетеней уничтожить. Но тогда друг Сталина Сергей Киров не подвел, — успокоил Сталина, что на его место ни в коем случае не претендует, и откровенно поведал, что его некоторые партийные деятели подталкивали претендовать на пост генерального секретаря. И дружеские отношения Сталина и Кирова после съезда опровергают этот аргумент.

Уже после этого съезда, на котором отразилась жестокая сталинская коллективизация, мы можем наблюдать отношения Сталина и Кирова из дневника Марии Сванидзе: «После обеда у него было благодушное настроение, он подошел к международной вертушке, вызвал Кирова, стал шутить. Советовал немедленно приехать в Москву, чтобы защитить интересы Ленинграда. И. (Иосиф) любит Кирова, и ему, очевидно, после приезда из Сочи хотелось повидаться с ним, попариться в русской баньке и побалагурить» (из исследования Э. Радзинского).

В 1934 году после съезда Сталин именно с Кировым дружно составлял учебник истории России и СССР. Поэтому понятно, что когда Сталин узнал об убийстве 1 декабря 1934 года самого близкого, единственного друга С. Кирова, то немедленно приехал в Ленинград и на вокзале, шагнув с вагона с душевной болью, в сердцах, со словами «не уберегли Кирова» ударил наотмашь по лицу руководителя ленинградских чекистов Медведя. Даже злейшие враги Сталина не утверждают, что Сталин на вокзале, как талантливый актер, разыграл «театральную сцену»; как правило, критики и враги Сталина это многоговорящее событие на вокзале «забывают», проскакивают мимо.

Любопытно было наблюдать как в декабре 2009 года на петербургском «пятом» телеканале версию о заинтересованности и причастности Сталина к убийству С. Кирова изо всех сил неким сверхнаглым и сверхлживым образом пытались навязать телезрителям телеведущие исторической программы писательница-детективщица Татьяна Устинова и «лучший» историк Санкт-Петербурга Лев Лурье. В доказательство этой версии они продемонстрировали личное бредовое мнение какого-то правозащитника Григория Соломоновича Померанца, а в доказательство утверждения Устиновой, повторявшей многократно как «мантру» либералов — «Сталин заказал Кирова», «Это был заказ Сталина», горе-«историк» Лев Лурье привел потрясающий аргумент, доказательство — фантастическую, художественную книгу Гинсбурга-"Рыбакова" «Дети Арбата». И этим Лейба Лурье подписал себе как «историку» позорный смертельный приговор. И эта позорная, лживая телепрограмма современных «лисы Алисы» и «кота Базилио» от истории была показана по телевидению уже после того, как директором музея С. Кирова в С.-Петербурге Татьяной Сухарниковой к 75-летней годовщине убийства С. Кирова были преданы гласности в прессе и по телевидению в начале 2009 года важные, ранее засекреченные, дневники и письма убийцы Кирова Леонида Николаева, об этом Лурье и Устинова точно знали.

Из дневников и писем Николаева вырисовывается довольно «оригинальный» образ убийцы Кирова.

Рис. Леонид Николаев и его жена Мильда Друле. 

С детства Леонид Николаев был амбициозным графоманом и вредным завистливым кляузником. А взрослый Л. Николаев — это экзальтированный фанатичный коммунист-карьерист-неудачник и амбициозный дистрофик с ростом — 150 см, весом не более 50 килограмм вместе с революционным револьвером. В своём «Автобиографическом рассказе» (31 мая 1934 г.) Николаев пишет: «После революции я готовился быть профессором медицины». Это желание, скорее всего, связано было с тем, что болезненный Николаев в детстве из-за болезни ног много времени провел в больнице.

А когда он выздоравливал, то вел себя, мягко выражаясь, странновато: «В полицейском участке я был два раза — первый за разгром детской площадки, второй раз — за срыв государственных афиш», — признавался Николаев. Такое впечатление, что этот Ленька неосознанно мстил за что-то окружающему его Миру. Когда Николаев подрос и стал горячим коммунистом, то он выбрал для себя новый объект атаки-разрушения — стал неистово бороться с памятником Петру Первому на территории Сампсониевского собора, и по этому поводу своими требованиями снести этот памятник знаменитому царю забросал все государственные учреждения. На месте уничтоженного старого памятника коммунист Николаев требовал поставить памятник Карлу Марксу за счет сбора денег с жильцов близ расположенных домов. Это была его идея «фикс», это была его идеологическая борьба в мирное время, которую, он надеялся, власти «вверху» заметят и оценят по достоинству и справедливости.

В честь бородатого еврейского идеолога фанатичный Николаев назвал даже одного из своих сыновей — Марксом. Это тот случай, когда мы наблюдаем, — что может сделать с сознанием и психикой человека марксизм-ленинизм, эдакое уродливое дитя коммунистической пропаганды.

Благодаря неимоверному упорству Николаева Советские власти памятник создателю города всё-таки убрали, и победитель императора ликовал, был полон счастья от своей победы. Но победа Николаева оказалась неполной, ибо на памятник коварному лохматому бородачу денег так и не собрали, несмотря на настоятельные требования Николаева собрать деньги с жильцов с применением коммунистического принципа «принудительной добровольности».

Понятно, что с таким «героем» не каждая женщина, тем более нормальная, захочет связать свою жизнь, однако, — «каждой твари по паре». И женщина с «заячьей губой» и болезненным видом после тяжело перенесенного туберкулеза с латышским именем Мильда Драуле решила связать свою жизнь с этим агрессивным коммунистическим идиотом. У этих обоих было что-то общее — «героическое», ибо Мильда Драуле с удовольствием реализовала свою темную «героическую» натуру — когда она свирепо занималась продразверсткой, жестоко грабила крестьян в Лужском районе, где когда-то её отец работал управляющим большим имением. Скорее всего, Бог услышал многочисленные проклятия невинно страдающих хлеборобов и подсунул этой комиссарше в мужья больного, полусумасшедшего, агрессивного дистрофика, который своей неуёмной энергией, замашками и «креативным» наполеоновским мышлением «достал» не только все местные власти и руководство организаций, в которых работал, но в первую очередь свою Мильду, которая была ближайшим объектом его «правильного построения».

Злые языки говорили, что, несмотря на лицо, Мильда была хороша фигурой, зачаровывала горящим взглядом, и, работая в буфете Смольного, естественно прислуживала на различных партийных попойках, и приглянулась любвеобильному «всеядному» С. Кирову, у которого жена долго и сильно болела, не вставала с постели, а Киров не упускал момент порадоваться жизни. И якобы это было единственным логичным объяснением тому, что ленинградские власти дали Мильде отдельную трехкомнатную квартиру во времена острейшего жилищного дефицита. За какие заслуги?

Самолюбивый и тщеславный Николаев не мог не задать себе этот логичный вопрос, но когда дела шли более-менее неплохо — он свои подозрения не распалял, по крайней мере, — за пределы семьи и квартиры, а когда его дела стали совсем плохи, то эти подозрения оказались дополнительной ядовитой каплей в разыгравшейся трагедии Кстати, о близких отношениях в какой-то период между любвеобильным С. Кировым и Мильдой Драуле свидетельствовал уважаемый известный высокопоставленный сотрудник НКВД Павел Судоплатов.

Инициативного, боевого, склочного Николаева постоянно переводили с одной работы на другую, по просьбе сотрудников «спихивали подальше». На месте предыдущей работы, он почти всегда «безошибочно» обнаруживал замаскировавшихся там врагов революции. Эдакий образ «нового человека» для советских литературных классиков — «лишний человек в обществе», «Овод» в мирной жизни, «бунтарь», противопоставивший себя закостенелой забюрокраченной советской машине, «герой», не желающий мириться с затхлым, застойным равнодушным обществом и т.п.

В конце концов Николаева перевели на самую тяжелую и закудышную работу — в Институт истории партии, вероятно, чтобы в дебрях запутанной коммунистами истории этот пламенный боец окончательно сжег свою неуемную энергию. Но не тут-то было — вскоре оказалось, что Николаев и в этом институте умнее всех. А вариантов «куда дальше отправить работать этого "умника" в рамках Ленинграда уже не было, поэтому для руководства института спасительным оказался единственный вовремя подвернувшийся вариант — отправить по призыву партии по акции мобилизации на ж.д. транспорт, — пусть едет в Казахстан, Сибирь или на Дальний Восток.

Николаев стал догадываться о чем-то нехорошем — он вовсю старается, рвет землю из-под ног, а его не понимают, от него постоянно избавляются, поэтому он никак не может сделать карьеру и стать большим коммунистическим начальником, его делают свои же изгоем, он слишком чистый и правильный коммунист, обидно, несправедливо, кругом недоброжелатели, и теперь от него хотят избавиться, оторвать от семьи, ради чего — чтобы работать кочегаром, машинистом или кондуктором? И Николаев «закусил удила» — отказался выполнять поручение Партии.

А в этой истории «избавления от неистового коммуниста Николаева» все варианты были хороши, то есть — против Николаева. По поводу отказа Николаева 31 мая 1934 года прошло экстренное собрание местной партийной организации института, на котором его жестоко наказали за неповиновение — исключили из коммунистической партии. Это была для Николаева грандиозная личная трагедия — его, коммуниста до костного мозга, верного марксиста-ленинца исключили из родной партии. Как это так? И понятно — теперь ему карьеру точно не сделать, начальником не стать и денег не заработать, а он так любил командовать, управлять, направлять.

Теперь дорога для реализации его «потенциала» и реализации его мечты была полностью закрыта. Что дальше? Несчастный растерянный Леонид Николаев «завис» в прострации, потерял смысл жизни: «Увяли взгляды, сила рвенья, тяжелый путь для нас настал, кругом препятствия, тревога, не знаем, кто из нас к чему стремится», — писал задумчиво «белым стихом» Л. Николаев в этот период в одном из писем своей жене. Из последнего высказывания было понятно, что отношения с женой складывались не лучшим образом, «приплыл» — в угол безысходности. В 1934 году Николаеву исполнилось 30 лет.

Далее уже без сарказма и ёрничества можно только по-человечески пожалеть Л. Николаева, — он несколько месяцев безуспешно искал работу, писал просьбы, жалобы, требования, раздумывал о несправедливости жизни, занимался самоедством и своё состояние отчаяния фиксировал на бумаге: «Ведь я не враг, и мне не понятно, почему я вышел из доверия, почему мне нет доступа к жизни, к работе, к учебе». После долгих мытарств Николаев в отчаянии написал письмо Сталину: «Я 5-й месяц без работы, всё это так на меня глубоко отразилось, что остался совершенно беспомощный и болен».

На это письмо Сталину по вертикали отреагировали, и его вызвали в обком на собеседование, чтобы обсудить его проблемы. Но, странное дело, — Николаев на собеседование в ленинградский обком не пошел. Почему? Скорее всего потому, что он понимал, что принципиально его проблемы жизненных целей там не решат, в партии не восстановят, ибо веских оправдательных объяснений — почему он не выполнил распоряжение партии, у него не было. Ну, — дадут ему какую-то захудалую работенку — чтобы с голоду не умер, и его трагедия превратится в вялотекущую трагедию. Разве мог на это согласиться настоящий «герой»? — Риторический вопрос. Настоящий «герой» всю эту историю должен завершить красиво, уйти из жизни громко хлопнув дверью, чтобы эти гады и сволочи его запомнили надолго. К тому же и суровые условия жизни подстегивали к радикальному решению, — 6 сентября 1934 года Леонид Николаев отчаянно и злобно рассуждал в своём дневнике:

«Хоть самого себя ешь, все иссякло, нет продуктов, сегодня только 6-е, до получки Мильды ещё 10 дней — на что жить?» И он опять написал письмо — «крик отчаяния» Сталину, словно давил Вождю на совесть, — от голода погибал его верный, преданный боец. Опять по вертикали спустили настоятельную просьбу разобраться. И когда Николаев очередной раз демонстративно проигнорировал приглашение на собеседование, «сверху» спустились для разговора к нему в квартиру, но он злорадно, мстительно не открыл дверь. И от всех предложений по работе через запертую дверь принципиально отказывался. Вероятно, партийные работники, не попавшие к нему в квартиру и пытавшиеся разговаривать криком через запертые двери, решили, что этот мужик сошел с ума. А одиноко сидящий в квартире принципиальный безработный Л. Николаев себя «накручивал»: «Никто не интересуется тем, как и чем я живу. По характеру своему я форменный протестант всего чуждого, несправедливого в таком огромном хозяйстве, как наша страна. За это я был затравлен в течение целого ряда лет. Мне мстили за всё — за справедливость, за горячность, за мою способность. Мне мстили, и я страдал. Подобно тому, как воспитатель социалистических идей Руссо».

Почти как Иисус Христос, вернее, на коммунистический манер, — бросавший на произвол судьбы своих детей циничный безумец Жак Руссо. А кто не верит, что Руссо безумец или глупец — почитайте составленную им для корсиканцев Конституцию.

А Николаев продолжал строчить письма «наверх», на этот раз он два письма отослал С. Кирову, на которые не получил ни ответа, ни визита. Он уже «достал» всех «наверху» сидя в квартире, на него уже не обращали внимание. И это невнимание к его персоне оказалось последней каплей, толчком к последнему «героическому» акту этой драмы. 29 октября 1934 года Николаев в своём дневнике записал: «Прошло времени немало, 7 месяцев, сперва с убедительными просьбами, потом от косвенного до прямого предупреждения, но ничто не помогает — настал момент действия». И маленький человек, выгнанный из коммунистической партии, забытый всеми «протестант» Леонид Николаев решил протестно застрелить главу Ленинграда и лучшего друга Сталина — С. Кирова. Далее дело оставалось за «техникой» реализации задуманного, за «механикой» убийства. Стоит заметить, — чтобы вызывающе, скандально продемонстрировать свой протест, громко «хлопнуть дверью», прославиться и оставить своё «героическое» имя в истории, Николаев выбрал жертву достойную, не смельчил, и в принципе своей цели добился — в историю вошел.

И в этот момент мы находимся на своеобразной развилке: с одной стороны, можем решить, что эта — вторая версия убийства самодостаточная, верна — Николаев не был «наймитом» Сталина и не был наймитом противников Сталина, а у него было достаточно своих причин и «тараканов в голове», чтобы убить Кирова. В этом случае убийство Кирова не политическое, не идеологическое, если не учитывать своеобразную частную идеологию и политику самого Николаева. Если же мы исходим из того, что некие силы обнаружили протестное «героическое» настроение Николаева, и с какого-то момента стали ненавязчиво его «вести», ненавязчиво ему помогать совершить им задуманное, чтобы использовать его в своих целях, — тогда мы посчитаем вторую версию убийства Кирова недостаточной и перейдём к рассмотрению третьей версии убийства, в которую история с Николаевым входит составной частью. Далее рассмотрим третью версию убийства.

На рассмотренной только что выше стадии (во второй версии) к Николаеву ещё никто коварно не «прилепился», никто не обнаружил его как потенциального убийцу Кирова, никто его в этом статусе «не вел». Итак, Леонид Николаев по вышеуказанным причинам решил убить С. Кирова и приступил к реализации задуманного, начал «охоту». И в его дневнике можно обнаружить следующие записи «охоты» на Кирова: «Веду приготовления подобно Желябову (который покушался на Александра Второго)».

Для «приготовления» много не надо — пистолет, патроны, выследить Кирова и в него смертельно выстрелить. В те времена вопрос — откуда взять пистолет у коммунистов не стоял. Хотя прошло уже более 10 лет после Гражданской войны, но считалось нормальным, когда у коммуниста имелся, висел в кобуре на поясе револьвер или парабеллум на всякий случай. А таких экстренных случаев было немало: во-первых, — обнаружится какой-либо «контрик», а под рукой нет пистолета — вот досада. Во-вторых, — вдруг прорвется из деревни в город с вилами или обрезом разъяренный отчаянный, жестоко ограбленный (раскулаченный) хлебороб или того хуже — казак и выбегает навстречу — а у коммуниста нет пистолета — опасно, беда. В-третьих, вдруг активизируется партийная оппозиция — троцкисты, и давай палить из-за угла и бросать бомбы; многие коммунисты сами были большевиками и занимались кровавым террором, поэтому ситуацию понимали. В-четвертых, в условиях небывалого разгула преступности в любой подворотне могли приставить нож к горлу и «раскулачить», «национализировать» деньги, пальто и сапоги, а с пистолетом всяк спокойнее. Да и ходить властно по улицам с пистолетом на ремне, яко крутой техасский ковбой — эти сладостные чувства трудно объяснить тому, кто никогда так с пистолетом не прогуливался и не чувствовал эту приятную тяжесть — это другое самочувствие и другое восприятие мира. Конечно, вопрос оружия касается только коммунистов, это их привилегия, и кому положено по службе, а для остальных это статья Уголовного кодекса, и это их жизненные проблемы.

Николаев, скорее всего, думал, что подстеречь чиновника даже с охраной не трудно, тем более — что он не собирался особо укрываться, убегать, прятаться, он шел как «герой»-камикадзе на явную демонстративную смерть. Но «охота» получилась у Николаева довольно трудной: «Сегодня опоздал, не вышло — уж больно здорово окружили, тяжело брешь пробить через 20 охранников, — сделал запись он в дневнике, далее, — Сегодня с девяти до двух ждал — не вышел». Наконец Николаев примелькался охране и первый раз был задержан 15 октября 1934 года, при обыске у него нашли заряженный револьвер и схему передвижения С. Кирова. Если наличие револьвера объяснить было несложно, то наличие загадочной схемы передвижения первого лица в Ленинграде не могло не насторожить и не привлечь внимание. Допрос задержанного Николаева проводил заместитель начальника НКВД по ленинградской области Запорожец.

Вот это момент пересечения двух сил — маленькой антикировской и большой антисталинской троцкистской. В предыдущих главах мы наблюдали, что по приказу Троцкого его многочисленные законспирированные единомышленники в СССР в различных структурах власти стали готовить покушение на Сталина и его ближайших помощников. Самый быстрый и короткий путь захвата власти, — это с помощью террористической акции убрать Сталина и его ближайших сторонников. Если это не получалось, то необходимо было готовить длительную технологическую операцию, подобную смещению российского царя. С чего началась Гражданская война в России в 1917 году? — С раскола армии путем создания солдатских комитетов, и бунта в ней, затем перехват взбунтовавшейся солдатской армии. Понятно, что организовать троцкистские солдатские комитеты в Красной армии было нереально. Что оставалось кроме террора? Как использовать армию? Как её поставить на свою сторону? Остается одно — опереться на своих высокопоставленных сторонников в армии, в руководстве армии. На допросе 23 июля 1936 года И. Дрейцер признавался: «Содержание письма Троцкого было коротким. Начиналось оно следующими словами: «Дорогой друг! Передайте, что на сегодняшний день перед нами стоят следующие задачи: первая — убрать Сталина и Ворошилова, вторая — развернуть работу по организации ячеек в армии, третья — в случае войны использовать всякие неудачи и замешательства для захвата руководства».

Заговор троцкистов ускорился после смерти Менжинского, с приходом к руководству ОГПУ в мае 1934 года троцкиста Гершеля Ягоды. М. Сейрес и А. Кан одну из глав своей книги назвали «Убийство Менжинского», и утверждали, что Менжинского убили-«залечили» врач Левин и его коллега Казаков. Через несколько лет на следствии «железный нарком» Ягода с достоинством объяснял: «Я отрицаю, что в деле умерщвления Менжинского мною руководили личные соображения. На пост руководителя ОГПУ я претендовал не по личным соображениям, а в интересах нашей заговорщицкой организации».

У Ягоды с руководителем ленинградских чекистов Ф. Медведем сложились натянутые, даже неприязненные отношения, а заместитель Медведя И. Запорожец оказался очень лояльным к Ягоде.

«Я вызвал в Ленинград Запорожца, сообщил ему о возможности покушения на Кирова и предложил ему не препятствовать этому — объяснял на следствии 19 мая 1937 года Ягода. — Завербовал я его в заговор в конце 1933 года. Обо всем этом я вынужден был предупредить Молчанова и Прокофьева потому, что они руководили следствием по делу б.(бывших) ленинградских чекистов и должны были знать обстоятельства дела, чтобы не допустить прорыва этих данных в допросах».

Понятно, что из всех целей троцкистов Сталин охранялся сильнее, и его убить было труднее, кроме того, Сталин редко покидал Кремль и дачу, мало разъезжал по СССР. В этом смысле его помощники и друзья были намного уязвимее. Из ближайшего окружения Сталина ликвидировать Кирова было эффективнее всего, ибо, во-первых, место Кирова мог занять троцкист, а со времен управления Ленинградом Зиновьева в мощных влиятельных ленинградских партийных и комсомольских организациях было много сторонников Зиновьева и Троцкого. В-третьих, смерть Кирова особенно болезненно ранила бы Сталина, а значит и по Сталину наносился косвенно мощный чувствительный удар, который мог вывести его из равновесия или загнать в депрессию, и оставшемуся в относительном одиночестве Сталину управлять огромной страной было намного сложнее.

В-четвертых, С. Киров в последнее время особенно согрешил, и, по мнению «коренных» троцкистов, заслуживал первый смерти. «О том, что Киров ликвидировал "вонючую контору" под названием ЛЕКОПО (Ленинградский еврейский комитет помощи), Николай Иванович Ежов знал ещё в Москве. Здесь же обнаружилось, что ещё семь лет назад, едва утвердившись после Зиновьева в Смольном, Мироныч распорядился арестовать сильно настырничавшего Шнеерсона, главу любавичских хасидов (он с удовольствием обосновался именно в Ленинграде). Разразился колоссальный скандал. В Москву из Ватикана приехал специальный посол. В ситуацию вмешался Кремль и освободил Шнеерсона. Тот поспешил оставить берега Невы и перебрался в США», — рассказывал в своём исследовании Н. Кузьмин («Возмездие», М. 2004 г.).

Йосеф Ицхак Шнеерсон, которого выслал из СССР Киров, по утверждению одного из современных еврейских лидеров Э. Ходоса был далеко не рядовым раввином, а был главным идеологом в иудаизме того времени — являлся Шестым Любавичским Ребе и руководителем, по мнению Ходоса, радикальной фашиствующей иудейской сектой Хабад: «Хабад — иудео-нацистская секта, построенная по клановому принципу, во главе которой стоит "крестный отец" — Любавичский Ребе». Конечно, слышать такие откровенные утверждения от одного из еврейских лидеров непривычно.

Н. Кузьмин в своей книге указывает, что опытный агент ОГПУ полька Зайончковская предупреждала о готовящемся покушении на Кирова. В её докладе «фигурировали совсем иные имена: Шарангович, Эйдман, Корк, Фельдман. В разнообразных вариантах обсуждались меры Кирова по разгрому еврейских организаций. Выяснилось, что ленинградский раввин И. Шнеерсон вовсе не уехал в Америку, а назначен главным раввином Риги. Из Прибалтики он продолжал поддерживать постоянную связь с городом на Неве. У Шнеерсона обнаружились тесные связи с лордом Мильнером, тем самым, что «устроил» отречение Николая Второго от престола. В нынешнее время Мильнер состоял директором банка "Джойнт сток". Так что пять тысяч рублей, которые Котолынов получил от консула Латвии, были деньгами "Джойнта", т.е. на самом деле вовсе не латышскими, а американскими».

А. Мартиросян в своей книге «Двести мифов о Сталине» (М., 2008 г.) обратил внимание на ещё одну причину особого внимания к С. Кирову: «Основной мотив убийства состоял в том, что именно Кирова лично сам Сталин прочил в генеральные секретари. Непосредственно перед покушением Сталин официально, на Политбюро предложил избрать Кирова секретарем ЦК и освободить его от работы в Ленинграде, мотивируя это состоянием своего здоровья и возрастом! Ясно же, что именно Кирову и предназначалась роль преемника Сталина. А убийство кандидата в преемники — "традиционный" метод подготовки всех "дворцовых" переворотов, с давних времен "традиционный".

Сталин не случайно решил именно его выдвинуть на роль генерального секретаря. Дело в том, что он, как никто другой в партии и стране, прекрасно понимал, что фатально неминуемое в скором будущем военное столкновение с Германией будет не просто войной. Оно будет цивилизационным столкновением по геополитическим мотивам с ярко выраженной этнической окраской — "арийцы" против "недочеловеков", то есть славян. Соответственно, вооруженный отпор в таком столкновении со стороны СССР должен был возглавить именно русский как представитель главного, государствообразующего народа. Потому Сталин и прочил умного, сильного, авторитетного, деятельного и прекрасно понимающего, что к чему, русского по национальности Кирова на роль генерального секретаря».

Даже если хитрый, коварный Сталин играл новой темой, неожиданно обнаруженной на съезде, играл в демократию, и очередной раз притворно демонстрировал пофигизм к высшей власти и проверял этим на лояльность и вшивость своих подчиненных, и этой возможностью «выбора» ещё более усиливал своё положение, и эту игру многие понимали адекватно, то даже Л. Каганович мог забеспокоиться и начать просчитывать процессы в стране — если СССР вместо нацмена, грузина Сталина возглавит русский Киров, лучше не рисковать.

В своём исследовании Н. Кузьмин рассказывает, что в заговор против Кирова была вовлечена группа бывших ленинградских сослуживцев Зиновьева-Апфельбаума, в их числе был Котолынов. На допросе 5 июня 1936 года Н. Карев рассказывал: «При разговоре с Бакаевым я узнал, что последний намерен использовать для организации террористического акта над Кировым существующие в Ленинграде и связанные с ним, Бакаевым, зиновьевские группы Котолынова и Румянцева». Н.А. Карев обеспечивал связь заговорщиков с дачей в Ильинском (где жил Зиновьев). Николай Бухарин в последнем слове на суде в 1937 году объяснял: «Я обязан здесь признать, что в параллелограмме сил, из которых складывалась контрреволюционная тактика, Троцкий был главным мотором движения. И наиболее резкие установки — террор, разведка, расчленение СССР, вредительство — шли в первую очередь из этого источника».

А о себе на суде Бухарин скромно пояснил: «Я, главным образом, занимался проблематикой общего руководства. Так сказать, стороной идеологической». Но Карл Радек на допросе в январе 1937 года отметил боевитость Бухарина, что он упрекал заговорщиков в трусости и малодушии, и требовал: «Перейти к плановому террору».

Советский писатель Илья Эренбург вспоминал, что после убийства Кирова Н. Бухарин в откровенном разговоре с ним сетовал: «Вы понимаете, что это значит? Ведь теперь он сможет сделать с нами все, что захочет. И будет прав». Одно дело — увлеченно играть в конспираторов и рассуждать о переворотах и убийствах, и другое осознание — когда уже в луже крови с простреленной головой лежит в Смольном С. Киров, лучший друг Сталина.

Современные либерал-демократы в этой цитате акцентируют внимание на среднем предложении, и утверждают, что якобы для этого эффекта и права Сталин организовал провокационное убийство Кирова. Конечно, с этой выдумкой я не согласен и акцентирую внимание на последнем откровенном утверждении Н. Бухарина, — доигрались, убили человека, попались, необходимо отвечать, Сталин прав.

На допросе 17 июля 1936 года И. Бакаев рассказал: «По указанию Зиновьева к организации террористического акта над Сталиным мною были привлечены зиновьевцы Рейногльд, Богдан и Файвилович, которые дали согласие принять участие в теракте. Наряду с нами убийство Сталина готовили И.Н. Смирнов и С.В. Мрачковский, которые получили прямую директиву Троцкого совершить террористический акт» (Н. Кузьмин). В заговоре участвовали также бывшие подчиненные Зиновьева-Апфельбаума — его бывший секретарь Н. Моторин и его охранник Е. Дрейцер. Н. Моторин на допросе 30 июня 1936 года объяснял: «Зиновьев указал мне, что подготовка террористического акта должна быть всемерно форсирована и что к зиме Киров должен быть убит». Гершель Ягода на суде в 1937 году пояснял: «Рыков и Енукидзе участвовали на заседании центра, где обсуждался вопрос об убийстве Кирова». Н. Кузьмин в своей работе утверждает, что для ускорения подготовки этого терракта Троцкий специально прислал на помощь своим из Германии опытного террориста-боевика Натана Лурье.

Ягода на следствии объяснял дополнительные свои выгоды: «Я предполагал, что если им даже и удастся убить Кирова, то отвечать будет Медведь. А от Медведя я не прочь был избавиться. Он враждовал со мной».

Итак, доверенный человек Ягоды — И. Запорожец, поняв намерения Николаева, что должен был подумать и как должен был поступить? По сути — одиночка-террорист Л. Николаев был подарком судьбы заговорщикам-троцкистам. Ведь при неудачном или удачном покушении троцкистов-террористов под удар могло попасть большое количество людей со всеми вытекающими негативными последствиями для них и для всей законспирированной троцкистской организации. А в случае с одиноким террористом Л. Николаевым всё заканчивалось на Николаеве, и желаемый результат мог быть достигнут троцкистами совсем бескровно для них. Осталось только Николаеву не мешать, или ему немного помочь дойти до жертвы. Поэтому Запорожец освободил Николаева и вернул ему пистолет, — чтобы он дальше продолжал свою охоту на Кирова. И совсем логично, что когда после убийства Кирова началось следствие, и Николаеву задали вопрос: «Где вы взяли револьвер?», то в ответ Николаев со всей своей прямотой показал на заместителя начальника ленинградского НКВД Запорожца — «Почему вы спрашивает меня? Спросите у него».

«14.03.1938. Теперь выясняется, что Ягода знал раньше о подготовке покушения на Кирова и, можно сказать, участвовал — допустил, во всяком случае — убийство. Выбор Кирова — совершенно исключительный. Крупный идейный человек: после его смерти ни одного плохого отзыва я не слышал, а наоборот, многое хорошее узнал. С Николаевым мы в Радиевом институте сталкивались, так он был важным лицом в РКК». — отметил в своём дневнике знаменитый учёный В.И. Вернадский.

1 декабря 1934 года Николаев беспрепятственно по старому, оставшемуся у него партбилету, прошел в Смольный и околачивался по коридорам, выискивая старых знакомых, чтобы достать билеты на встречу партактива с Кировым, и на этой встрече красиво, демонстративно убить Кирова, как когда-то еврейский террорист Богров публично убил П.А. Столыпина. Среди многочисленных чиновников и посетителей он беспрепятственно находился в особо охраняемой зоне, где находился кабинет С. Кирова. Достоверно известно, что Киров не любил, чтобы у него перед глазами и под ногами мельтешила охрана, чтобы народ на его «барство» не косился, он сам требовал, чтобы охрана рядом с ним не маячила. Поэтому, во-первых, охрана Кирова, сопроводив его в Смольный, расслабилась, посчитав небезосновательно Смольный безопасным местом, в котором до сих пор не было ни одного неприятного эксцесса. А начальник личной охраны Борисов шел за Кировым по вышеуказанным причинам или умышленно на достаточно большом расстоянии. А охранник в спецзоне у кабинета по какой-то причине отлучился, отсутствовал. Киров шел по коридору в сторону своего кабинета. В этот момент уже изрядно намотавшийся по Смольному Николаев вышел из туалета и вдруг увидел идущего ему навстречу Кирова. Это тот момент, которого он долго ждал, искал, и удача с косой улыбнулась этому неудачнику, почему-то решив закончить жизнь успешного Сергея Кирова.

Хотя психологически Николаев был готов к убийству человека, но когда навстречу ему быстро приближался Киров, он сильно замандражировал, опешил, растерянно отвернулся к стене, лихорадочно собирая свои мысли и волю. Когда Киров прошел мимо, Николаев решился — быстро пошел за ним, достал на ходу револьвер и выстрелил Кирову сзади в голову, убитый Киров рухнул на пол. В состоянии огромного нервного перенапряжения и аффекта Николаев сразу решил осуществить заранее продуманную вторую часть плана — он дрожащей рукой направил револьвер к своей голове и выстрелил, попытка застрелиться оказалась неудачной, только ранил себя в голову, второй выстрел сделать ему уже не дали, навалились.

В день убийства Кирова по указанию разъяренного Сталина вышло постановление Политбюро по ускорению и упрощению следствия, текст которого написал Сталин: «Внести следующие изменения в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик по расследованию и рассмотрению дел о террористических организациях и террористических актах против работников Советской власти:

1. Следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней.

2. Обвинительные заключение вручать обвиняемым за сутки до рассмотрения дел в суде.

3. Дела слушать без участия сторон.

4. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать.

5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора».

Согласно этому постановлению Президиум ЦИК СССР срочно принял мрачный судьбоносный для страны закон «О порядке ведения дел по подготовке или совершению террористических актов», а 17 июня 1935 года вышло дополняющее этот закон «техническое» постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) о правилах ареста.

Приехав в Ленинград, расстроенный, злой Сталин, минуя главу НКВД Гершеля Ягоду, назначил вести следствие по факту убийства Кирова наиболее доверенных своих людей из НКВД — знаменитого любовника Лили Брик Янкеля Агранова-Сорензона и Николая Ежова, который на определенном этапе сыграл роль противовеса Ягоде, который на следствии в 1937 году признался, что Ежов сыграл значительную роль — помешал притормозить и затушевать следствие по делу Кирова. Вместо Кирова во главе Ленинграда Сталин поставил А. Жданова (1896-1948 г.).

Весь день 2 декабря 1934 года Сталин сам пытался заниматься расследованием убийства, но изумленный Сталин столкнулся с загадочными фактами. Он попытался сам допросить убийцу Николаева, но это сделать было невозможно, потому что раненый Николаев после убийства два дня бился в шальной истерике и два дня извивался в смирительной рубашке. Раздосадованный Сталин потребовал вызвать к нему начальника личной охраны Кирова — комиссара Борисова. Поехали за Борисовым. Это уже было странно, ибо такой человек в такой ситуации должен быть всегда рядом во время разборки ситуации, следствия. Вскоре сотрудники НКВД виновато Сталину доложили, что он не сможет поговорить с Борисовым, потому что по дороге к Сталину в Смольный случился несчастный случай — грузовик вдруг въехал в стену дома, а находящийся в кузове Борисов от удара головой о борт или стену погиб.

Водитель автомашины Кузьмин на допросе рассказал, что сотрудники НКВД Малий и Виноградов во время езды вдруг, неожиданно стали вырывать у него руль, крутить им и этим спровоцировали аварию — машина врезалась в стену дома. Когда Кузьмин от удара очухался, то нквэдэшников уже не было, а в кузове был труп Борисова с разбитой головой. И как в классическом детективе — «безумных» сотрудников НКВД их коллеги нашли и «почему-то» спешно расстреляли как «врагов народа».

Что мог подумать в этой ситуации удивленный Сталин? К нему, думаю, с 1932 года поступали некоторые сведения о вспышке активности троцкистской оппозиции, которая пока ещё от теории и организации не перешла к «делу» — к привычному большевикскому террору.

Как свидетельствовал Анастас Микоян, когда 2 декабря по поводу убийства Кирова Сталин собрал в Ленинграде местный актив и приезжих из Москвы высокопоставленных чиновников, то уверенно заявил, что это «дело зиновьевцев». И на тот момент, бесспорно, — это была самая вероятная версия. Поздно вечером 2 декабря Сталин уехал в Москву и все последующие недели декабря и затем несколько месяцев подряд внимательно ежедневно следил за ходом следствия.

В своём дневнике Мария Сванидзе отметила похороны Кирова и событие с ними связанное: «6-го были похороны, а 7-го в особняке Розенгольца (Нарком Внешторга) устроили вечер, и наша знать отплясывала до утра в честь Моршандо (министра торговли Франции)».

Это был старый масонский трюк ещё Карла Маркса: клубные вечеринки — политические посиделки под видом увеселительных вечеринок. Герой Советского Союза и автор большого труда о Сталине В. Карпов это событие прокомментировал так: «Под предлогом приема в честь французского министра, были приглашены по особому списку только свои оппозиционеры-заговорщики — сторонники Троцкого. Они не случайно плясали (именно плясали, а не танцевали, как пишет Мария Анисимовна). И плясали они, наверное, не "барыню", а свои "Шолом" и "семь-сорок". Они праздновали начало свержения "клики Сталина"».

Из богатого «революционного» багажа было применено немало проверенных эффективных приемов, например, через несколько дней после убийства для формирования общественного мнения по кухням и курилкам попрыгала «кем-то» запущенная «на языке народа» коварная политтехнологическая шуточка-припевчик типа — «народ правду знает»:

Эх, огурчики да помидорчики,

Сталин Кирова убил в коридорчике.

Были запущены и другие слухи, дискредитирующие Сталина — убил жену, незаконнорожденный сын Пржевальского, узурпировал власть и имеет огромные привилегии и т.п. Даже писатель Дмитрий Быков заметил, что в середине 30-х годов возникло максимум анекдотов о Сталине. Надеюсь он понимает — кто авторы этих «шедевров» и ими гордится. И «кто-то» запустил красивую «гуманитарную» утку-миф, что якобы Кирова Сталин убил за то, что Киров, не согласовав с Кремлем, для обеспечения Ленинграда продуктами использовал неприкосновенные военные запасы Ленинградского округа, и пообещал, что эти запасы будут восполнены — когда придут новые поставки продовольствия.

Из-за этого возник конфликт с Ворошиловым, а затем и со Сталиным. У этой целенаправленной выдумки нет ни единого документа, хотя со времени начала голода, с 1931 года подобные случаи использования в критический момент военных запасов были частыми. Это откровенное подлое враньё и сегодня озвучивает «лучший» петербургский историк Лев Лурье.

Как показало следствие, и даже судмедэкспертиза в начале 60-х годов — Борисов погиб от сильного удара в висок тяжелым предметом. Из этого случая и убийства можно сделать вывод, что Борисов что-то знал опасное, был причастен к убийству и заговорщики перестраховались — «убрали» Борисова. Это объяснение подтверждает и второй факт — через несколько дней после убийства Кирова «...в Смольный вбежала растрепанная женщина, в лихорадочном состоянии, и закричала, что её хотят отравить, убить. Женщину провели в приемную Жданова, к одному из его помощников Кулагину. Он узнал в странной посетительнице жену Борисова, начальника охраны Кирова. Её арестовали на другой день после выстрела Николаева. Следователи допытывались, что рассказывал ей муж. Затем её поместили в психиатрическую лечебницу (из которой она и удрала — Р.К.). Кулагин раздумывал недолго. Он тут же позвонил в областное управление НКВД. Оттуда примчалось несколько человек. Женщину забрали и увезли. На другой день стало известно, что она отравилась». — отметил в своём исследовании Н. Кузьмин.

16 декабря 1934 года по делу «Московского центра» арестовали Зиновьева и Каменева. М. Сейрес и А. Кан в своём исследовании обратили внимание на странности этого ареста: «При аресте Зиновьева и Каменева эти четыре агента НКВД действовали самым необычным образом. Они не только не произвели обыска в квартирах арестованных, для выявления уличающих материалов, но фактически позволили Зиновьеву и Каменеву уничтожить ряд компрометирующих документов. Ещё более примечательны некоторые данные об этих четырех агентах НКВД: Молчанов и Буланов сами являлись тайными членами правотроцкистской заговорщицкой организации, Паукер и Волович были германскими агентами. Для ареста Зиновьева и Каменева эти люди были специально отобраны наркомом внутренних дел Генрихом Ягодой».

Зиновьева осудили на 10 лет тюрьмы, а Каменева — на 5 лет. 23 января 1934 года Военная коллегия Верховного суда СССР осудила 14 сотрудников Ленинградского НКВД за «преступную бездеятельность». А 9 марта 1934 года были осуждены и приговорены к расстрелу — жена Николаева, её сестра и муж сестры. — Ягода «подчищал» на всякий случай окружение Николаева, вдруг кто-то из них что-то знал от Николаева. Даже расстреляли «на всякий случай» 13 совершенно невинных людей, которые промелькнули в записной книжке Николаева, назвав их «заговор молодежной зиновьевской группы». Знаменитый ученый В.И. Вернадский в это время в своём дневнике отметил: «6.12.1934. О Кирове всюду говорят только хорошее. Среди отданных под суд Маневич и другие главные следователи по разгрому Академии Наук. По-видимому, глухая борьба Молотова-Сталина с ГПУ. Воспользовались этим случаем или действительно междоусобица? Среди списка тех лиц, которых очевидно хотят расстрелять, есть и партийные, и члены ГПУ (Эйсмонт)».

После убийства Кирова в течение 1935 года в Ленинграде в результате чисток лишили партбилетов 90 тысяч коммунистов.

На этот раз, понимая всю серьёзность ситуации, Зиновьев 13 января 1935 года вдруг написал «Заявление следствию», в котором он решил «разоружиться», раскаяться за свою подпольную оппозиционную деятельность. А на следующий день вдруг по своей инициативе стал раскаиваться и Каменев. При этом следует заметить — к ним никакие методы физического воздействия не предпринимались. Зиновьев написал Сталину записку: «В моей душе горит одно желание: доказать Вам, что я больше не враг. Нет того требования, которого я не исполнил бы, чтобы доказать это. Я дохожу до того, что подолгу пристально гляжу на Ваш и других членов Политбюро портреты в газетах с мыслью: родные, загляните же в мою душу, неужели Вы не видите, что я не враг Ваш больше, что я Ваш душой и телом, я понял, что я готов сделать все, чтобы заслужить прощение, снисхождение».