Глава 13 Морская политика России в Средиземноморье во второй половине 1880-х годов. Десантные учения на Черном море

Глава 13

Морская политика России в Средиземноморье во второй половине 1880-х годов. Десантные учения на Черном море

Вскоре после того, как управляющий настоял на переводе эскадры Средиземного моря в Тихий океан, стала очевидной непродуманность этой меры. 20 апреля 1887 года Н.К. Гирс сообщил вице-адмиралу Н.Н. Андрееву, замещавшему И.А. Шестакова во время его поездки по черноморским портам, что согласно донесению консула в Канее, на Крите вновь вспыхнули волнения, вызванные похищением мусульманами христианской девушки и требующие присутствия российского военного судна. Под рукой у Н.Н. Андреева оказался только возвращавшийся с Дальнего Востока клипер «Крейсер», стоявший тогда в Пирее. Получив разрешение Алексея Александровича, адмирал распорядился телеграфировать командиру корабля, капитану 1 ранга А.А. Остолопову, приказание идти в бухту Суда. Оно было исполнено, и «Крейсер» оставался в водах Крита более недели[742].

Однако помимо подобных экстренных поручений существовала постоянная потребность в кораблях для нужд российских дипломатических представителей в Афинах. Чтобы не отвлекать крейсера, И.А. Шестаков решил удовлетворять ее, направляя в Пирей недавно вошедшие в строй канонерские лодки Черноморского флота. 23 июня 1887 года он запросил мнение Н.К. Гирса на этот счет, а Н.К. Гирс, письмом от 26 июня, осведомился о возможности пропуска лодок через проливы у А.И. Нелидова. 16 июля посол ответил, что по точному смыслу трактатов под станционерами подразумеваются «легкие суда», новые же канонерские лодки к числу таковых не относятся, поэтому, чтобы провести их, недостаточно добиться согласия одной Турции. Начинать же переговоры с Европой невыгодно, так как иностранные державы могут потребовать и для себя подобного права. Ответ А.И. Нелидова министр иностранных дел препроводил адмиралу 4 августа, но управляющий Морским министерством не согласился с таким пониманием статей международных соглашений и 12 августа напомнил, что по конвенции 18/30 марта 1856 года установлен проход «как прежде», а прежде пропускали корветы, поэтому должны согласиться и на канонерские лодки[743].

На вторичное обращение Н.К. Гирса в константинопольское посольство поверенный в делах М.К. Ону 3/15 сентября подтвердил прежнюю точку зрения посла, прибавив, что в предыдущие годы турки пропускали миноносцы и «Забияку» лишь после долгих колебаний и нескрываемых опасений, настаивая на том чтобы эти случаи не служили прецедентом на будущее. Однако доводы И.А. Шестакова возымели действие, переписка продолжалась, и 24 октября Н.К. Гирс уведомил управляющего, что от посла в Константинополе получена телеграмма о согласии Порты. К тому времени для станционерной службы избрали лодку «Кубанец», но в самый последний момент решение было изменено, и вместо нее в Пирей отправили «Забияку». На этот раз разрешение на проход через пролива удалось получить всего за месяц: о необходимости вывести крейсер из Черного моря независимо от «Кубанца» Н.М. Чихачев предупредил Н.К. Гирса письмом от 9 января 1888 года, а 20 февраля министр иностранных дел сообщил о положи тельном решении турецкого правительства[744].

Отношением от 14 марта ГМШ адресовал А.А. Пещурову инструкцию для вступившего в командование «Забиякой» капитана 2 ранга С.Ф. Бауера, в которой впервые говорилось, что «одною из главных целей посылки судов в Средиземное море есть изучение всех шхер Архипелага, малоазиатского берега и Кандии, а также подробная опись различных убежищ, пригодных в случае войны для стоянок миноносок и их набегов оттуда на неприятеля»[745]. На инструкции явно от разились рапорты и записка адмирала Н.И. Казнакова от 1886 года, а также присланная в ГМШ командиром станционера в Пирее клипера «Стрелок», капитаном 2 ранга Р.Р. Дикером при рапорте от 5 июля 1887 года, записка лейтенанта М.К. Истомина с проектом миноносно-крейсерской войны в Средиземном море.

В отличие от Н.И. Казнакова, М.К. Истомин предлагал использовать для уничтожения неприятельского судоходства у берегов Турции мореходные миноносцы. Он делал ставку на действия среди многочисленных островов Восточного Средиземноморья, с редким, преимущественно греческим населением, благожелательно настроенным к российским морякам. Едва ли не каждый остров имел бухты, вполне пригодные для временной стоянки небольших кораблей. Устройство постоянных складов лейтенант считал излишним, предлагая закупать провизию у местных жителей, а уголь — на рейсовых пароходах греческих и французских компаний. Составив отряд из трех групп по четыре миноносца, постоянно перемещающихся от острова к острову, можно было, по мнению М.К. Истомина, не только нанести существенный вред английской торговле, но и при необходимости задержать у входа в Дарданеллы британскую эскадру[746].

Эта деталь связывала проект лейтенанта с Босфорской десантной операцией и повышала значение соединения в Средиземном море. На протяжении многих лет проект передавался из рук в руки командирами кораблей, а затем и адмиралами, уточнявшими его. Отправляясь командовать воссозданной в 1893 году Средиземноморской эскадрой, контр-адмирал С.О. Макаров получил среди прочих указаний инструкции от 22 ноября 1894 года и поручение продолжить разработку этого вопроса[747].

Однако ему помешали события 1895 года, когда пытаясь восстановить нарушенное победой Японии над Китаем политическое равновесие, российское правительство признало наличные силы своей Тихоокеанской эскадры, далеко превышавшие требования И.А. Шестакова, недостаточными и временно перевело корабли С.О. Макарова на Дальний Восток.

Заметим, что в следующем, 1888 году, М.К. Истомин подал в ГМШ докладную записку «Об Архипелаге», дополняя свои прежние идеи мыслью об устройстве с началом войны угольных станций на островах силами российских коммерческих судов и монахов Афонского монастыря Святого Пантелеймона, с настоятелем Константинопольского подворья которого, отцом Паисием, он говорил на эту тему. Лейтенант полагал, что удовлетворив желание игумена Макария признать его архиепископом, а обитель — российской Лаврой, и предоставив ей через Святейший Синод право на сбор средств в России, можно было бы заручиться содействием монастыря, располагавшего складом из 800 т кардифа и тремя небольшими парусниками. Последние М.К. Истомин предложил заменить двумя малыми пароходами, а иноков на них — «людьми типа Ашинова». Выдвинутый самим Я.И. Ашиновым авантюрный план захвата угольщиков в Суэцком канале он считал рискованным.

Другая его записка, основанная на более подробных вычислениях, доказывала возможность эффективных действий миноносцев в Восточном Средиземноморье, где англичане в обычных условиях могли пополнять запасы лишь в Пирее, Сире, Смирне, Воло, Салониках и Кавале и, как свидетельствовал опыт блокады Греции в 1886 году, были вынуждены каждые три дня отлучаться для погрузки угля. Возможность снабжения британской эскадры военными транспортами М.К. Истомин не рассматривал, видимо, считая ее маловероятной, не продумал он и способов преодоления трудностей, связанных с базированием российских миноносцев в мирное время, особенно с обслуживанием их капризных механизмов. Тем не менее, сближаясь с идеями Н.И. Казнакова, лейтенант ставил перед проектируемым отрядом еще одну задачу — с началом войны прервать доставку турками подкреплений из Малой Азии, Сирии и Македонии в Константинополь[748].

Показательно, что на разработках М.К. Истомина практически не сказалось изменение военно-политической обстановки в бассейне Средиземного моря, связанное с прекращением действия австро-российского соглашения, продлением 3/20 февраля 1887 года договора о Тройственном союзе и практически одновременным созданием, по настоянию министра иностранных дел Италии Н. Робилана и при содействии О. фон Бисмарка, имевшей антифранцузскую и антироссийскую направленность Средиземноморской Лиги (Антанты), включавшей Италию, Англию, а с 12/24 марта и Австро-Венгрию. Его расчеты опирались на абстрактные, скорее тактические, нежели стратегические соображения, совершенно не учитывавшие новое соотношение сил, хотя уже осенью 1887 года в Петербурге осознали враждебность Италии, а весной 1888 года об «итало-англо-австрийском» соглашении писал И.А. Шестаков, правда, подразумевая преимущественно совместные действия этих держав в Болгарском вопросе, но ведь и они о многом говорили[749].

Вместе с тем, предположения лейтенанта, при всем расхождении их с действительностью, позволяли ориентировать Средиземноморскую эскадру на вполне определенные действия в случае войны и могли служить основой планов, особенно после конкретизации.

***

Судя по всему, плавания «Забияки» в 1888–1889 годах мало способствовали военному планированию. Миновав проливы 26 марта, крейсер отправился в Пирей, откуда, по желанию королевы Ольги, перешел в Корфу на празднование Пасхи. Затем С.Ф. Бауер повел свой корабль в Барселону, на открытие международной выставки, где он с 1 по 25 мая представлял Россию вместе с возвращавшимся из Тихого океана в Кронштадт клипером «Вестник». По окончании торжеств, в ходе которых испанская королева-регентша Мария-Христина посетила российские корабли, «Забияка» через Неаполь вернулся в Пирей. Летом С.Ф. Бауер собрался, в соответствии с пожеланиями Министерства иностранных дел, обойти для демонстрации флага Салоники, Смирну, Родос, Александретту, Бейрут, Яффу, Порт-Саид и Крит, но из-за сентябрьской поездки великого князя Сергея Александровича в Палестину плавание было скомкано.

Вновь вопрос об изучении Восточного Средиземноморья поставил командир направлявшегося в Тихий океан фрегата Владимир Мономах», капитан 1 ранга Ф.В. Дубасов. В связи с предполагаемым путешествием наследника Николая Александровича на Дальний Восток, фрегат был включен в состав формируемой для этой цели эскадры и задержан в Средиземном море. Составляя программу его плавания на ближайшие месяцы, Ф.В. Дубасов рапортом от 25 февраля 1890 года предложил уделить особое внимание ознакомлению с флотами Италии и Австро-Венгрии, столкновение с которыми он считал возможным при разрешения Восточного вопроса, а также посещению вод Малой Азии и Архипелага, расцениваемых им в качестве этапного пункта на пути движения России на Восток и удобной передовой линии обороны от посягательств Запада. Рассматривая составляемый им документ как политическую программу, капитан писал: «Наконец, по своей близости к главной путевой артерии, соединяющей Британскую Индию с ее метрополией, Архипелаг является превосходной базой для успешного действия на эти сообщения и следовательно для весьма значительного облегчения и упрощения тех генеральных операций нашей сухопутной армии на индийском фронте, которыми мы можем нанести Англии самое грозное и самое действенное поражение»[750].

Рапортуя о своем плавании генерал-адмиралу, Ф.В. Дубасов 22 марта 1890 года отметил длительное пребывание эскадры адмирала Э. Хоскинса в Архипелаге летом 1889 года, главным образом у островов, лежащих близ входа в Дарданеллы, Упомянув ее двухнедельную стоянку на острове Лемнос, капитан выразил убеждение, что «вопрос занятия Лемноса Англией разработан и решен окончательно»[751]. Такой вывод ставил под сомнение его же идею, что «на Константинополь надо идти морем, взять его и, не останавливаясь, все морские силы двинуть в Архипелаг, наводнивши его мелкими отрядами миноносок и других судов и сосредоточив главные силы близ Дарданелл»[752].

Ведь заранее подготовив все необходимое для устройства базы на Лемносе, англичане могли с обострением положения в Турции подвести свою эскадру почти ко входу в Дарданеллы и при первом же известии о посадке российских войск на пароходы в Одессе и Севастополе форсировать проливы одновременно с Босфорской экспедицией.

В Петербурге эту опасность сознавали. Но так как И.А. Шестаков, вполне обоснованно считавший незначительный отряд судов в Средиземном море слишком слабым для активных действий, упразднил его, а содержание в Архипелаге, при отсутствии там собственных баз, значительного числа миноносцев представлялось слишком дорогостоящим и затруднительным, то Морскому министерству пришлось в начале 1890-х годов принять ряд мер по сокращению срока проведения первого этапа Босфорской операции с 7 до 1 суток с момента получения приказа. Это, конечно, усложнило подготовку десанта, которая к тому времени продолжалась уже свыше пяти лет.

Моряки, как то и предполагалось утвержденным 7 ноября 1885 года журналом Особого совещания под председательством А.А. Абаза, усиливали Черноморский флот. На протяжении 1887–1889 годов в его состав вошли два броненосца, шесть канонерских лодок и шесть миноносцев, выстроенных фирмой Шихау, причем три из них весной 1886 года были переведены в Черное море лейтенантом A.М. Абаза из Эльбинга по Висле, Бугу, Припяти и Днепру, а остальные по приказанию Н.М. Чихачева летом того же года совершили морской переход вокруг Европы[753].

Канонерская лодка «Уралец», одна из вошедших к 1889 году в состав Черноморского флота

Как указывалось выше, турки относились к просьбам российского правительства пропустить те или иные военные корабли с недовольством, хотя против прохода миноносцев, подпадавших под определение «легкие суда», формально возразить не могли. Однако, надо полагать, именно появление в Черном море российских миноносцев заставило турок поторопиться с заказом в 1885 году нескольких кораблей подобного типа фирме Шихау, а позднее и заводу «Германия».

Впрочем, обоюдное наращивание вооружений не мешало демонстрации дружественных отношений на дипломатическом уровне. Так, после тянувшейся с августа 1884 года переписки по поводу визита Н.И. Казнакова в Константинополь, летом 1886 года вопрос был решен положительно, и по окончании срока командования эскадрой, по пути в Россию, адмирал неделю, с 3 по 9 июля, провел в турецкой столице, где был весьма радушно принят султаном. Ему даже показали артиллерийское учение на броненосном фрегате «Ассари Тевфик», несомненно, стремясь создать иллюзию высокой боеспособности турецкого флота[754].

Внимание Абдул Хамида II к адмиралу, как впоследствии к Н.В. Каульбарсу, вполне укладывается в русло отмечаемой, в частности, М.Ю. Золотухиным тенденции к сближению Порты с Россией, особенно отчетливо проявившейся именно в июле 1886 года[755].

Российская сторона поддерживала эту тенденцию, не забывая, естественно, о подготовке Босфорской операции.

Еще в сентябре 1885 года, проезжая через Константинополь, И.А. Шестаков подал полковнику А.П. Протопопову мысль составить план Верхнего Босфора, с указанием мертвых углов обстрела береговых батарей, и распорядился о содействии этим работам станционерного парохода «Тамань». С разрешения управляющего командовавший тогда пароходом капитан 1 ранга Н.В. Власьев приобрел небольшую, водоизмещением 8 т, парусную яхту, позволявшую проводить съемку и промеры, не привлекая внимания турок. Помимо исследования пролива, он выбрал место для минного заграждения между мысами Терапия и Сельви-Бурну. Сменивший его в июне 1886 года капитан 2 ранга А.В. Невражин без промедления продолжил работы и рапортом от 3 ноября представил в ГМШ составленный офицерами станционера при участии А.П. Протопопова «план береговой артиллерийской защиты» в проливе и «план густоты артиллерийского огня». Тогда же был составлен проект укрепления Босфора после его занятия российскими войсками и приведены в соответствие с ним соображения о минном заграждении. Последние предполагали постановку у Терапии 150 мин в три ряда, но не могли считаться окончательными, так как не учитывали трудностей охраны заграждения в указанном месте[756].

Крупнокалиберное орудие на одном из турецких фортов береговой обороны

По сути дела, и все другие проекты и планы оставались лишь предварительными наметками. Подготовленные к концу 1886 года, они отнюдь не позволяли организовать высадку в ближайшем будущем, что отмечалось А.П. Протопоповым в двух записках от 24 июля 1887 года, направленных П.С. Ванновским И.А. Шестакову при письме от 14 августа. Не было верных карт пролива, оставляли желать лучшего промеры, производившиеся исключительно ночью и плохо привязанные к месту, оставалось неясным, где глубины позволяют боевым кораблям подойти к берегу, чтобы оказаться в мертвых углах батарей, где удобнее высаживать войска и так далее. Требовалось продолжение исследований[757].

Записки А.П. Протопопова были посланы и в штаб Черноморского флота, где с ними ознакомился капитан 1 ранга И.М. Диков. Минер по специальности, он обратил внимание главным образом на соответствующие разделы записок и предложил организовать особый отряд заградителей для Босфора, из трех больших и трех малых кораблей, наподобие предлагавшихся С.О. Макаровым в декабре 1881 года, а также миноносцев и канонерских лодок для сторожевой службы. Его идею поддержал А.А. Пещуров, направивший отзыв И.М. Дикова временно управлявшему министерством Н.М. Чихачеву при отношении от 5 сентября 1887 года Вместе с тем, главный командир высказался против упомянутых А.П. Протопоповым опытных минных постановок в проливе, воспроизводивших макаровские как слишком рискованных, а также указал на необходимость заручиться содействием посла в Константинополе.

Н.М. Чихачев согласился с доводами А.А. Пещурова и письмом от 17 сентября просил Н.К. Гирса дать соответствующее указание послу, что и было сделано спустя три дня. Тогда же он сообщил П.С. Ванновскому, что находит полезным продолжать работы по обследованию Босфора и части Черного моря, прилегающей к этому проливу, начатые в 1886 г.»[758].

Заметим, что такая датировка свидетельствует не столько о высокой засекреченности большинства из подготовленных С.О. Макаровым в 1881–1883 годах документов, хотя они, видимо, остались малоизвестными новым служащим ВМУО, занимавшимся данными вопросами после преобразования отдела в ГМШ, сколько о несовершенстве организации работы штаба, немногочисленные делопроизводители которого не справлялись с обильным потоком информации, да и не стремились усердствовать, не будучи энтузиастами каждого из многочисленных дел, находившихся в их ведении. Вместе с тем, несомненно, что в 1885–1886 годах под влиянием Афганского кризиса и событий в Болгарии произошел качественный скачок в подготовке Босфорской операции. В представлении правящих кругов, руководства Военным и Морским министерствами, она стала более актуальной. Видимо, под впечатлением неудачного учебного десанта 1885 года высадку начинают планировать не на черноморском побережье, открытом для волн, а в самом проливе, изучению которого уделяют большее внимание, воспринимая это как действительное начало работ. Один за другим на берегах Босфора появляются инкогнито, не уведомляя посольства, генерал-майор А.Н. Куропаткин и генерал-лейтенант П.Ф. Рерберг[759]. Интенсифицируются промеры и съемка бухт.

Весной 1889 года лейтенант Л.А. Брусилов устроил в саду посольской дачи в Буюк-Дере метеорологическую станцию, которой сразу же заинтересовалась Комиссия по обороне черноморского побережья, прежде получавшая для расчетов данные из Перы (константинопольского квартала, где располагались посольства), не соответствовавшие погоде в Босфоре. Письмом от 22 марта 1889 года Х.Х. Рооп просил А.А. Пещурова назначить Л.А. Брусилова постоянным начальником станции или морским агентом в Константинополе. Главный командир согласился, однако на его представление ГМШ 8 мая ответил, что необходимых для этого средств в смете министерства нет. 24 мая с той же просьбой обратился к занявшему кресло управляющего Морским министерством Н.М. Чихачеву П.С. Ванновский. Но адмирал секретным письмом от 3 июня разъяснил ему, что средств на учреждение поста морского агента в смете нет, как нет и особой необходимости в нем, так как его обязанности отчасти исполняет командир станционера, метеорологические же наблюдения могут без помех продолжаться и впредь, ибо станционер почти безотлучно стоит в Буюк-Дере[760]. Доводы управляющего были в значительной мере справедливыми, но по мере продвижения работ на Босфоре, а затем и в Дарданеллах, возможности командиров перестали удовлетворять министерство, и после назначения в 1891 году на пост главного командира Черноморского флота вице-адмирала Н.В. Копытова, вопрос об агенте в Турции вновь был поставлен и в 1892 году решен положительно.

Еще одним важным вопросом, которым Комиссия стала активно заниматься в Конце 1880-х годов, являлось заграждение пролива. В 1887 году, отвечая на записки А.П. Протопопова, ни А.А. Пещуров, ни Н.М. Чихачев не признали возможным повторить дерзкие опыты С.О. Макарова. Однако позднее, в связи с принятым 19 мая 1889 года решением создать на Черном море особый минный запас, Комиссия, включая А.А. Пещурова, а за ней и Военное министерство вновь заговорили о необходимости проверить, пригодны ли гальваноударные мины для Босфора. 1 ноября 1889 года П.С. Ванновский направил Н.М. Чихачеву просьбу командировать с этой целью главного минера Черноморского флота, капитана 2 ранга М.Ф. Лощинского. Адмиралу пришлось еще раз указать на рискованность подобных командировок, чреватых скандальными разоблачениями, и выразит сомнение в их целесообразности, учитывая доставленные уже С.О. Макаровым сведения о поведении мин на течении[761].

Осторожность Н.М. Чихачева имела серьезные основания. После охлаждения осенью 1886 года российско-австрийских отношений и распада Союза трех императоров с одной стороны и образования Средиземноморской Лиги (Антанты) с другой, Турция оказалась на перепутье. Ее правительству, и в первую очередь Абдул Хамиду II, предстояло решить на какую из двух группировок держав, обозначившихся при разрешении Болгарского вопроса, ориентироваться. Очевидное поражение Петербурга, не сумевшего воспрепятствовать утверждению в Софии князя Фердинанда Сакс-Кобург-Готского, ухудшение его отношений с Германией подталкивали султана в сторону Тройственного союза. Летом 1887 года, при посредничестве Берлина начались переговоры о заключении австро-турецкого антироссийского наступательного союза, по условиям которого Константинополь должен был пропустить в Черное море австрийский флот и выставить на кавказской границе армию в 600 тыс. человек. В августе перспективы такого соглашения дважды обсуждались министерским советом султана[762].

Как писал в рапорте П.С. Ванновскому, от 16 июля 1888 года, новый военный агент в Турции, полковник Н.Н. Пешков: «В ноябре минувшего года, когда Турция принимала решительные меры к тому, чтобы сосредоточением значительных сил на кавказской границе принять участие в ожидавшемся вооруженном столкновении России и Австрии, — между военным и морским министрами, по инициативе первого, возбуждена была переписка по вопросу о выяснении тои роли, которую может принять на себя турецкий боевой флот в обороне приморских укрепленных пунктов и в обеспечении морских сообщений…»[763].

Причем после заявления морского министра о недопустимой слабости флота, его коллега 26 декабря 1887 года передал вопрос на рассмотрение министерского совета, постановившего, что единственным средством обеспечить свои интересы для Порты является внешняя политика, основанная на поддержании существующих между державами противоречий.

Наряду с этим, 20 января 1888 года совет поставил перед министерствами задачу модернизации и усиления флота, а также береговой обороны, главным образом в Черном море. Среди прочих мер значилась и точная инструментальная съемка Верхнего Босфора, начатая турками 1 июня, и строительство новых батарей на мысе Сельви-Бурну и в Алта-Агач, у входа в пролив. Кроме того, постановление предусматривало создание комиссии для разработки вопроса о противодесантной обороне черноморского побережья к западу и востоку от Босфора.

Во исполнение последнего пункта, во второй половине мая 1888 года в Константинополь приезжал представитель завода Грюзона, известного изготовителя броневых башен для наземных укреплений. Вместе с комиссией под руководством главы германской военной миссии, К. фон дер Гольца, он трижды объехал ближайшие к проливу берега Черного моря, главным образом румелийский. Начались также полевые поездки офицеров турецкого генерального штаба и юнкеров военных училищ на Верхний Босфор. В связи с этим Н.Н. Пешков отметил что вопрос о внезапной высадке русского десанта с целью овладения им, представлявшийся несколько времени тому назад в глазах турок вопросом второстепенным и даже мало вероятным, ныне приобретает все более и более первенствующее значение, одновременно с возрастающим убеждением в том, что подобная, внезапная высадка русского десанта неминуема. Не может быть также никакого сомнения в том, что относительно слабая современная оборона пролива и в особенности входа в него, ныне будет усилена, а в особенности удвоено будет охранительное наблюдение, как по берегам Черного моря, в окрестностях Босфора, так и в особенности по русским приморским пунктам»[764].

Для помощи Порте в решении такой задачи, с декабря 1887 года в Константинополе находились четыре австрийских офицера, «два флотские и два генерального штаба, находившиеся в постоянном плавании на австрийских пароходах по Черному морю и посетившие все прибрежные пункты побережья Турции и даже России» при содействии турецкого правительства. В декабре же австрийский станционер, вопреки обыкновению, перешел в Буюк-Дере, где провел всю зиму, причем его офицеры производили топографические работы[765].

Вся эта деятельность и усиление охраны побережья заставили российских офицеров принимать особые меры предосторожности, а также прибегать к услугам помощников, вроде агента РОПиТ О.П. Юговича или некого Бернаскони. Правда, случались и неприятные истории. Так, 7 февраля 1889 года турецкие жандармы, обнаружив на возвышенности над одной из батарей пытавшегося снять ее план лейтенанта Л.А. Брусилова, открыли по нему огонь и ранили в левую ногу, к счастью, легко, что позволило ему скрыться[766].

Однако данный случай наводил на размышления, и при очередном обращении Х.Х. Роопа с просьбой провести экспериментальную минную постановку в Босфоре, переданной П.С. Ванновским в письме от 16 февраля 1890 года, Н.М. Чихачев 15 апреля ответил: «То время, когда мы не только могли заниматься подобными опытами, но и осматривали турецкие батареи, отошло в прошедшее. Теперь внимание турок к вопросам этого рода возбуждено настолько, что сохранение опытов в тайне представляется мне немыслимым»[767].

Впрочем, это отнюдь не означало, что в конце 1880-х годов все работы на Босфоре были прекращены. По-прежнему продолжались промеры, маскируемые ночной рыбной ловлей, обычной в тех местах, велась съемка. Военные агенты и офицеры станционера, а с 1892 года и официальный морской агент в Константинополе, следили за состоянием береговых укреплений и турецкого флота. Из их донесений в Николаеве и Петербурге знали, что ни один из принимавшихся Портой, начиная с 1886 года, планов усиления флота выполнен не был, отчасти по недостатку средств, а отчасти из-за бюрократической пассивности руководства Морским министерством. Вместе с тем, к началу 1889 года в списках корабельного состава у турок значились 15 устаревших броненосных фрегатов, три монитора, 11 устаревших крейсеров, миноносцев 1-го класса 12, 2-го — шесть и 3-го — два, а также ряд других кораблей. На иностранных и отечественных верфях строились два крейсера, пять контрминоносцев, пять миноносцев, канонерские лодки и другие корабли[768].

Кроме того, турецкое правительство, соблазнившись рекламой подводных лодок Норденфельда, поторопилось приобрести четыре экземпляра, два из которых вскоре были введены в строй и в августе 1889 года участвовали в минных учениях на Измидском рейде[769].

Казалось бы, турки, обзаводясь кораблями новейших по тем временам типов, повсеместно считавшихся весьма эффективными, сводят на нет возможность успешного проведения Босфорской операции, особенно учитывая их возросшую бдительность, поэтому удобное для высадки время безвозвратно упущено. Однако на деле ситуация была не столь безнадежной. Устаревшие броненосцы турецкого флота как и прежде стояли разоруженными в бухте Золотой Рог, и в случае надобности лишь некоторые из них могли выйти оттуда, причем не ранее, чем через трое суток. Миноносцы также большую часть года проводили у пристаней, без команд, угля и боезапаса. Из-за недостатка средств они редко выходили в море, и немногочисленные учения, вроде проведенного во второй половине августа 1889 года у Измида, демонстрировали очень низкий уровень подготовки их экипажей. Подводные лодки Норденфельда, предлагавшиеся изобретателем в марте 1887 года и российскому правительству, оказались совершенно неспособными погружаться, тихоходными и неповоротливыми. В Петербурге об этом узнали из доклада комиссии контр-адмирала И.М. Дикова, присутствовавшей на испытаниях опытного экземпляра в Саутгемптоне 5/17 августа 1888 года, и отказались от сделки[770]. У турок же, видимо, нашлись высокопоставленные взяточники, допустившие сомнительное приобретение.

Артиллерийские учение на броненосном корабле Черноморского флота «Чесма»

В итоге турецкий флот ни в 1880-е, ни в 1890-е годы не мог оказать серьезного сопротивления десанту на Босфор. Столь же малую опасность представляли и артиллерийские батареи, вооруженные преимущественно устаревшими короткоствольными пушками Круппа, с низкой начальной скоростью снаряда и малой скорострельностью. Эти батареи располагались тогда на узких полосках суши между урезом воды и прибрежными высотами, являясь хорошей мишенью, поражаемой не только прицельным огнем, но и обломками скал при перелетах. Практических стрельб с батарей не производили, и хотя личный состав получал некоторую подготовку на полигонах, эффективно действовать в реальном бою едва ли сумел бы. Некоторое повышение бдительности турок не устраняло этих недостатков, как и слабости гарнизонов большинства укреплений, недостаточной численности войск в окрестностях Константинополя, особенно после обострения отношений с Грецией в 1886 году, когда отдельные части были переведены в Maкeдонию, и трудностей борьбы с высадившимся десантом на сильно пересеченной местности Верхнего Босфора.

Следует отметить, что в сравнении с едва заметно менявшейся обороноспособностью турок подготовка российского десанта быстро прогрессировала. Прежде всего, составляя планы операции руководство Военным ведомством пришло к мысли компенсировать слабость флота созданием после высадки на берегах пролива надежной артиллерийской обороны, способной остановить прорывающиеся английские броненосцы. С этой целью П.С. Ванновский приказал Главному артиллерийскому управлению увеличить Чрезвычайный запас береговых орудий, хранившийся в Одессе на случай войны для установки на приморских батареях, чтобы при необходимости отправить его в Босфор вместе с войсками. Первоначально для этого предназначались пять 11-дюймовых, 10 9-дюймовых (229-мм), 10 6-дюймовых пушек, а также 40 9-дюймовых, 10 8-дюймовых (203-мм) и 50 6-дюймовых мортир, преимущественно образца 1877 года, с боезапасом по 100 выстрелов на орудие. Из 125 орудий 101 должно было храниться в Одессе, шесть в Очакове и 18 в Керчи, считая и состоявшие на вооружении крепостей. Недостающие до требуемого числа 32 9-дюймовых и 40 6-дюймовых мортир предполагалось доставить из Кронштадта, а 10 8-дюймовых мортир из Киева, о чем Главное артиллерийское управление распорядилось 24 декабря 1885 года[771].

31 декабря, по докладу товарища генерал-фельдцехмейстера, генерал-лейтенанта Л.П. Софиано, военный министр отказался от задуманной погрузки четырех 9-дюймовых орудий в Керчи, где не было подъемного крана, а 21 января 1886 года — от погрузки такой же партии в Очакове. В остальном план был принят к исполнению, и 27 января из Кронштадта в Одессу отправились первые орудия. Однако после того, как на состоявшемся 9 марта Особом совещании под председательством П.С. Ванновского 50 6-дюймовых мортир заменили 10 6-дюймовыми стальными пушками образца 1877 года, состав запаса, названного Особым артиллерийским, сократился до 85 орудий. Помимо артиллерии он включал лебедки Вернье, 10 верст переносной узкоколейной железной дороги, деревянные основания под орудия и другое имущество.

В конце марта выяснилось, что некоторые предметы невозможно заготовить на месте из-за отсутствия чертежей и неопытности частных заводов юга России, поэтому П.С. Ванновский разрешил заказать их в Петербурге[772].

Заказ на 320 метров переносной дороги грузоподъемностью 32 т разместили на Путиловском заводе, однако даже это хорошо оборудованное предприятие до конца июня 1886 года не могло справиться с отливкой стальных колес для вагонеток, ввиду «трудности и новости этого дела в России». 10 665 м дороги грузоподъемностью 8 т с 55 вагонетками и 14 платформами были изготовлены Брянским заводом. Судя по всему, часть стальных 11-дюймовых снарядов для Особого запаса поступила с заводов Круппа и Сен-Шамон. Простые же предметы снабжения поставили местные купцы С. Пуриц, Г. Фельдман, М. Катель, Г. Коган и другие[773]. В основном формирование запаса завершилось к осени 1886 года.

Тогда же в составе войск Одесского округа появились учебные морские команды. Впервые генерал Х.Х. Рооп заговорил о них в секретном письме П.С. Ванновскому от 6 ноября 1885 года. Идея создания таких команд, позволяющих «упражнять отряды из трех родов оружия в правильной и быстрой посадке и высадке у открытого морского берега, при соблюдении условий боевой обстановки», возникла после неудачных учений 1885 года, о чем свидетельствует письмо военного министра И.А. Шестакову от 3 октября[774].

Затем она обсуждалась в переписке Х.Х. Роопа с А.А. Пещуровым и командирами 7– и 8-го армейских корпусов, на заседаниях комиссии под председательством начальника штаба Одесского военного округа барона А.Б. Вревского, с участием специалистов, включая начальника Минной части черноморского побережья, полковника В.В. Афанасьева. Предполагалось назначить от минной части 16 гребных катеров и две шлюпки, а также приобрести лодки для пехотных полков, чтобы можно было «в случае десантной экспедиции на Черном море увелчить перевозочные средства», ибо пароходы РОПиТ и Добровольного флота «весьма бедны судовыми катерами и шлюпками»[775].

Обучать армейцев плаванию и гребле предстояло морякам. Отношением от 21 марта 1886 года Главный штаб уведомил ГМШ о просьбе Х.Х. Роопа командировать с этой целью инструкторов в Одессу, Севастополь, Очаков и Керчь — всего четырех офицеров, 18 старшин и 36 матросов. 31 марта ГМШ препроводил копию этого отношения А.А. Пещурову, а 8 апреля начальник штаба флота Черного и Каспийского морей, контр-адмирал И.И. Дефабр сообщил А.Б. Вревскому что в Керчи обучение можно начать незамедлительно, в Севастополе и Очакова во второй половине мая, в Одессе же не ранее августа[776].

Конечно, такая разница во времени не могла не повлиять на качество подготовки, и, видимо, это сказалось на действиях десанта во время учений 21–23 августа 1886 года. Задуманы они были широко и представляли собой серьезную репетицию Босфорской операции. 21 августа в Одессе на пароходы «Царица, «Нахимов», шхуны «Дунай» и «Днепр», а 22 августа в Севастополе на пароход «Ростов», шхуны «Салгир» и «Прут» были посажены 4-я стрелковая бригада, 49-й пехотный Брестский полк, две горные батареи, сотня казаков и другие под разделения — всего шесть генералов, 189 офицеров, 5216 нижних чинов, 392 лошади и 16 орудий. На каждое судно назначили флотского офицера, правда, не предоставив им права требовать исполнения своих указаний, что затрудняло управление отрядами. Начальствование над конвоем поручили командиру «Памяти Меркурия» капитану 1 ранга П.М. Григорашу, офицеру средних способностей.

Недоразумения начались вскоре после выхода отрядов из портов. Из-за малой мореходности шхун и свежей погоды рандеву состоялось с опозданием, неудачной оказалась демонстрация у Симеиза, а затем конвой опоздал к месту высадки у Гурзуфа. Несмотря на то, что высадочные средства поднимали за один рейс 791 человека, 35 лошадей и два орудия, для доставки всего десанта с обозами на берег потребовалось более 16 ч, главным образом потому, что для буксировки шлюпок, ботов и паромов эскадра располагала всего двумя паровыми катерами флагманского крейсера. Часть шлюпок затонула в полосе прибоя. Высаживались с трудом, так как ни одна из переносных пристаней, испывавшихся инженерами, не удовлетворила предъявленным требованиям[777].

Пароход «Нахимов», участвовавший в десантных учениях 21–23 августа 1886 года

Позднее, читая описание учения, И.А. Шестаков заметил: «По-моему, большая часть вины наша. Назначили бабушку Григораша. Первое употребление флота доказывает, что черноморцы не просыпаются еще. Нужно выписать Петцурову. Хороши сухопутные. Казаки забыли седла в десанте»[778].

Спустя год, в августе 1887 года для конвоирования судов с десантом выделили Практический отряд Черного моря в составе «Памяти Меркурия», «Забияки», «Гонца» и двух миноносцев, под командованием контр-адмирала М.Д. Новикова. Ему была поставлена задача охранять пароходы «Император Александр II», «Веста» и баржу «Волга», на которых находились подразделения сводного полка (два генерала, 123 офицера, 2650 нижних чинов и 194 лошади). Однако из-за медленной погрузки войск на суда и свежей погоды рандеву десанта с кораблями охранения состоялось на сутки позже назначенного времени.

Исправляя прошлогодние ошибки, боевые корабли произвели предварительную разведку побережья и имитировали его обстрел. Для буксировки шлюпок выделили пять паровых катеров, но на этот раз ошиблись в расчетах и вместо 950 человек в первый рейс взяли всего 700. Пристани оказались слишком высоки для шлюпок, каучуковые же плоты показали, что они хороши лишь при тихой погоде. Приступив к высадке войск в 7 ч 15 мин, завершили ее через 2 ч, но обозы перевезли только к 19 ч, затратив на всю операцию 12 ч. Тем не менее, несмотря на выявленные недостатки, проанализировавший учения генерал-майор A.Н. Куропаткин пришел к выводу, что подготовка десантной экспедиции «в твердых руках», хотя и требует дальнейшей практики[779].

В 1888 году, из-за посещения черноморских портов Александром III, учебная высадка прошла без участия флота. Как и прежде, сбои начались при погрузке сводного полка (один генерал, 65 офицеров, 2560 нижних чинов, 187 лошадей и восемь орудий) на пароходы Добровольного флота «Россия» и «Ярославль», производившейся в Севастополе 13–14 августа. Затем, на переходе к месту высадки у Керчи непривычные к совместному плаванию суда едва не разошлись, а по прибытии не сумели установить связь с войсками на берегу. Пришлось изменить первоначальный план и десантироваться в стороне от крепости. Боевые части оказались на суше через 4 ч после первого рейса высадочных средств, а обоз — через 13 ч. Прочитав отчет об учениях, Александр III наложил на него резолюцию: «Весьма слабо»[780].

Конечно, многие из недостатков объяснялись тем, что командование Одесским округом каждый раз привлекало к учениям другие суда и личный состав. Последнее обстоятельство, видимо, вызывалось стремлением обучить большее число солдат и офицеров, поэтому самым стабильным элементом десантных подразделений на протяжении многих лет оставались гребцы сводных морских рот, образованных в Одессе и Севастополе. Первое же обуславливалось тем, что Военное министерство, которое не имело права требовать ни от Добровольного флота, в 1883 году переданного Морскому министерству, ни от РОПиТа предоставления определенных пароходов, фрахтовало свободные от рейсов. Заметим, что Добровольный флот в 1880-е годы располагал всего четырьмя — пятью пароходами, а РОПиТ, согласно подписанному 14 февраля 1886 года А.Б. Вревским и Н.Ф. Фадер-Флитом соглашению, обязался лишь иметь приспособления для перевозки войск на 28 пароходах и 14 шхунах[781]. Недаром в июне 1887 года военный министр просил выделить средства на постройку специального войскового транспорта и переоборудования в таковой парохода «Опыт» (бывшей яхты «Ливадия»)[782].

Тогда И.А. Вышнеградский, установивший режим строгой экономии, убедил П.С. Ванновского отложить свое ходатайство, но вопрос оставался актуальным, и 7 ноября 1889 года А.А. Пещуров писал X.X. Роопу: «Временное, краткосрочные фрахтование для перевоза войск частных, не приспособленных к тому вполне пароходов, отнимает от маневра много реальности», предлагая оборудовать в качестве транспортов снимаемые Добровольным флотом с линий «Нижний Новгород» и «Ярославль»[783].

Впрочем, к концу 1880-х годов наметился и процесс преодоления недостатков в подготовке десанта, определенный толчок которому дал Александр III, ознакомившийся с отчетом о высадке в августе 1887 года у реки Кача. Заметив: «Все еще довольно слабо», — царь, видимо, не без подсказки чинов Военного ведомства, повелел дополнить существовавшие уставы статьями о взаимоотношениях сухопутных и морских начальников. 5 февраля 1888 года П.С. Ванновский уведомил об этом И.А. Шестакова, и в Морском министерстве началась работа по подготовке «Проекта управления десантными экспедициями». ГМШ разослал соответствующие запросы морским агентам за границей и штабу Черноморского флота. Поднимались как документы начала XVIII века, так и свежие отчеты об учениях. В мае прислали свои донесения Е.И. Алексеев, сообщивший, что во Франции определенных правил на этот счет нет, и П.А. Мордовин, так же охарактеризовавший английский опыт[784].

Наконец, 23 февраля 1889 года новый начальник ГМШ, вице-адмирал О.К. Кремер представил Н.М. Чихачеву записку «О разграничении власти морского и сухопутного начальства при десантных экспедициях», предполагавшую полную ответственность моряков за подготовку судов, посадку десанта, переход морем, рекогносцировку перед высадкой и саму высадку.

Но она лишь обозначила направление дальнейшей работы. На протяжении 1889–1890 годов за подготовку правил разграничения власти принимались: вице-адмирал В.А. Стеценко, капитан 1 ранга А.А. Бирилев, капитан 2 ранга А.Р. Родионов. Их проекты в основном предусматривали единство командования Босфорской операцией, предоставленное ими адмиралу. После сопоставления, сводки и редактирования текстов, Н.М. Чихачев 28 июня 1890 года направил окончательный вариант на отзыв Н.Н. Обручеву, замещавшему в то время П.С. Ванновского. 8 июля генерал прислал ответ, в котором предлагалось разделить десантные операции по их цели: овладение важным пунктом или участком берега, разрушение какого-либо пункта, усиление уже действующих войск и демонстрация. Лишь во втором случае общее командование безоговорочно отдавалось морякам, но Босфорская операция относилась к первому[785].

Н.М. Чихачев наложил на этот документ обширную резолюцию, гласившую: «Для десантных операций все материальные средства, весьма обширные и сложные, должны быть подготовляемы заблаговременно, в мирное время. Изготовление этих средств и содержание их в порядке должно лежать на том ведомстве, которое заготовляет их, т. е. на морском. Но кроме материальной части, которая должна быть всегда в полной готовности, еще в большей степени должен быть подготовлен и приспособлен флот, как по роду судов, так и в личном составе, ко всем операциям, сопряженным с десантом … При самой операции десанта, посадка войск, переход многочисленного числа судов с десантом, конвоирование его и оборона его военным флотом, занятие берега и артиллерийский бой с укреплениями, очищение берега от неприятеля огнем флота, самая высадка, — все эти действия и составляют суть дела, которое по всей специальности иначе не может быть названо, как морским делом … а потому и может быть руководимо лишь адмиралом. Затем уже, по высадке войск, начинаются самостоятельные действия сухопутных войск…»[786]. Исходя из этих соображений и был подготовлен 13 июля 1890 года отзыв Н.Н. Обручеву.

Вице-адмирал О.K. Kpeмep

Не дожидаясь встречных контраргументов, адмирал 14 июля обратился к начальнику Главного штаба с просьбой предоставить общее командование учебным десантированием в текущем году О.К. Кремеру. Н.Н. Обручев согласился и телеграфировал об этом командующему войсками Одесского округа. О.К. Кремер незадолго перед тем получивший цензовое назначение начальником Практической эскадры Черного моря, должен был обеспечить короткий переход из Севастополя в Судак на пароходах Добровольного флота «Нижний Новгород» и «Ярославль» Белостокского полка: 1820 человек, 242 лошади, четыре орудия и 48 повозок, под командованием генерал-лейтенанта Н.П. Глиноецкого. Впрочем, прежде всего адмиралу пришлось организовать ремонт пароходов, с установкой шлюпбалок, и укомплектование их командой.