1. «Бархатная революция» (январь-март 49 г.)

1. «Бархатная революция» (январь-март 49 г.)

Как показали новейшие исследования (П. Яль, Дж. Коллинз и др.), вопрос о непосредственном виновнике гражданской войны имел для римлян ключевой смысл, временами даже отстраняя на второй план проблему «справедливости» и «легитимности»{218}. Именно поэтому обе стороны стремились всеми силами снять с себя вину за начало военных действий и переложить ее на противника. В отличие от современного сознания, начальные насильственные действия такого рода в глазах римлян не оправдывались практически ничем, и целью Цезаря (как и его противников) было показать, что не его войска начали боевые операции. Как показали события, несмотря на всю очевидность, ему это не удалось.

Античная традиция почти однозначно решила этот Kriegschuldfrage не в его пользу. Из авторов, писавших о войне, одни вполне однозначно считают Цезаря ее виновником (Suet. Iul., 29–30; Veil., II, 49), а другие (Арр. В. С, II, 32; Plut. Caes., 28–30) склоняются к тому или иному варианту «взаимной вины». Видимо, только Анней Флор подчеркивает, что Цезарь начал войну, вынужденный к этому открытым объявлением его «врагом отечества» (Flor, IV, 2, 7). Примечательно, что Цицерон, откровенно сочувствуя помпеянцам и приняв твердое решение встать на их сторону (Cic. Att., VII, 26), предпочел мирное решение вопроса (Cic. Fam., XVI, 12) и так и не решился бросить Цезарю открытое обвинение в развязывании войны.

Сходна и позиция большинства исследователей. Одни вполне определенно считают Цезаря виновником гражданской смуты{219},[52] другие развивают теорию «обоюдной вины»[53] или указывают на безысходность положения, в котором оказались обе стороны[54]. Наконец, даже многие представители процезарианской позиции (напр. Т. Моммзен) выдвигают теорию глобальной исторической оправданности действий Цезаря, защищавшего (пусть и не всегда законным путем) высшую справедливость и государственные интересы{220}.[55] Вопрос об исторической справедливости еще нуждается в дальнейшем рассмотрении, сейчас мы остановимся на более конкретном вопросе о том, что происходило в Риме в январе-марте 49 г.

Письмо Цезаря было передано в сенат накануне его первого заседания в новом, 49 г., под председательством новых консулов. Его доставил Фабий или Курион (Caes. В. С, I, 1; Flor, IV, 2; Арр. B.C., II, 32; Dio, 41, 1). В письме содержались предложения о взаимном разоружении или о частичном разоружении Цезаря, а также перечень его действий и подробный отчет о галльской кампании (Dio, 41, 1; Арр. В. С, II, 32). Цезарь напоминал правительству, что галльская армия сражалась за Рим и выиграла тяжелейшую войну, а сам он готов дать отчет перед сенатом и народом. Цицерон сообщает, что письмо было написано с убеждением, что конфликт вот-вот разразится (Cic. Att., VII, 9) и называет его тон угрожающим (Cic. Fam., XVI, 11). Впрочем, это было субъективное впечатление, никаких конкретных угроз оратор не привел.

1 января 49 г. консулы открыли заседание сената и попытались не дать зачитать письмо Цезаря (Caes. В. С, I, 1; Plut. Pomp., 59; Dio, 41, 1). На зачтении настояли Антоний и Кассий (Caes. В. С, I, 1; Dio, 41, 1). Консулы также отказались сделать специальный доклад по письму, заменив его общим докладом о положении в государстве (В. С, I, 1)[56]. Лентул призвал высказываться «смело и мужественно», не ища расположения Цезаря. Только в этом случае он намерен помогать сенату, в противном случае, он позаботится о себе сам и найдет способ наладить отношения с Цезарем. Это было весьма резкое заявление — исполнительная власть уже давно не решалась на подобный тон по отношению к сенату. Сципион выступил от имени Помпея (как проконсул последний должен был находиться за чертой города и не мог лично участвовать в заседании) и заявил, что Помпей готов прийти на помощь государству, если сенат его поддержит, и. напротив, не намерен помогать сенату, если тот проявит мягкость и слабость (В. С, I, 1). В завуалированной форме, имитируя свободную дискуссию, помпеянские лидеры (а именно они, а не сенат были заинтересованы в жестком решении вопроса) постепенно толкали сенаторов к силовому решению. Впрочем, некоторые сенаторы поняли эти заявления как возможность компромисса.

Высказывались и более мягкие предложения. М. Калидий и друг Цицерона Целий Руф предложили, чтобы Помпей удалился в свои испанские провинции, а второй консул Марцелл советовал отложить вопрос до окончания набора войск, т.е. продолжать необъявленную войну, но воздерживаться от ее объявления (В. С, I, 2). Заметим, что эти суждения исходили от людей, весьма далеких от сочувствия Цезарю. Желание сената хотя бы отсрочить войну было очевидно. Помпеянское руководство перешло к открытым действиям. Под его давлением было принято решение Сципиона в ультимативной форме обязывающее Цезаря распустить армию. В противном случае он объявлялся врагом отечества, готовящим государственный переворот (ad versus rem publicam facturum) (B.C., I, 2). Цезарь пишет о явном нежелании сената принимать подобную резолюцию (inviti et coacti) (В. С, I, 2), более того, Антоний и Квинт Кассий наложили на нее вето, что по закону делало решение недействительным (Ibid.), однако власть уже совершенно определенно переходила в руки помпеянского руководства, а в адрес трибунов раздавались откровенные угрозы.

Получив резолюцию сената, Помпей начал действовать. Сенат в полном составе был вызван к нему, и теперь заседания происходили уже за чертой города. Рим наполнялся солдатами и офицерами Помпея и его вооруженными сторонниками, а Лентул, Катон и Сципион оказывали на сенаторов открытое давление (В. С, III, 4). Интересно, что Цезарь не упоминает ни Бибула, ни Домиция Агенобарба, которые, вероятно, уже брали контроль над доверенными им войсками.

Особо жесткому давлению подверглись трибуны. Согласно Цезарю, на 7 день они были уже вынуждены бежать из Рима. Это означает 7 января, и следовательно, в заседании 7–8 января они уже не принимали участия (В. С, I, 5). В письме, датированном 12 января, Цицерон пишет о бегстве Антония и Кассия, как о свершившемся факте (Cic. Fam., XVI, 11). Согласно Аппиану, консулы удалили трибунов с заседания, а курия была оцеплена вооруженными воинами (Арр. B.C., II, 33). Не совсем ясно, о каком заседании идет речь, возможно, о заседании 1 января. Тесть Цезаря Л. Кальпурний Пизон и претор Л. Росций Фабат, бывший аграрный триумвир и легат Цезаря в Галлии (в 54 г.), попросили 6 дней для того, чтобы вручить Цезарю решение сената (В. С, I, 3). Значительная часть сенаторов считала нужным хотя бы информировать его о решении, что требовалось даже в отношениях с внешним врагом, но и это предложение было отвергнуто помпеянцами (В. С, I, 3–4).

Заключительный акт переворота приходится на 7–8 января. 7 января сенат принял «крайнее решение» (senatusconsultum ultimum), дающее неограниченные полномочия Помпею и другим магистратам. Сама форма такого решения, как показал это Цезарь, была сомнительна с точки зрения государственного права (B.C., I, 5). Конкретные меры были приняты 8 января: это было решение о наборе, который реально уже давно шел, и распределение провинций. Согласно Аппиану, набор увеличивался до 130 000 человек (Арр. B.C., И, 34). Вопреки всякой очередности, правилам и даже собственному закону Помпея, все ключевые провинции оказываются в руках помпеянского руководства. Испанские провинции уже были в руках Помпея и его легатов, Сирия передавалась Сципиону, Домиций утверждался в качестве наместника Галлии и преемника Цезаря, Африка передавалась Кв. Элию Туберону, хотя реально, при молчаливом согласии помпеянского руководства ее занял П. Аттий Вар. Мавретания доставалась Фаусту Сулле (В. С, I, 6), наместником Сицилии стал Катон. Македония и Греция вскоре также оказалась под властью консулов и Помпея, а находившийся в Сирии Бибул получил (видимо в марте 49 г. или даже раньше) командование флотом (Caes. В. С, III, 5, 4; Cic. Att., IX, 9). Командование в Италии также находилось в руках той же группы. Главная группировка (5 легионов) передавалась под личное командование Помпея, группировкой в Центральной Италии (около 40 когорт) командовали Домиций Агенобарб и Лентул Спинтер. Севернее стояли 10 когорт Кв. Минуция Терма и П. Аттия Вара. Терм, вероятно, связанный личными узами с первым командиром Цезаря, был в 62 г. народным трибуном и выступал вместе с Катоном против Цезаря и Метелла Непота (Plut. Cato, 27–28), а в 51 г. управлял Азией. Из других командиров можно отметить претора Л. Манлия Торквата, сына сулланского офицера и консула 65 г. и П. Рутилия Лупа, видимо, также потомка консула 90 г.

Излишне говорить, что ни одно из помпеянских назначений не прошло через комиции, равно как и само объявление войны. Часть должностных лиц, включая трибуна Л. Марция Филиппа, сына консула 56 г. и знаменитого популяра, консула 65 г. Л. Аврелия Котту, пытавшегося заступиться за Цезаря, исключили из жеребьевки, как неблагонадежных (В. С, I, 6). «По всей Италии производится набор», — заключает свой рассказ об этих событиях Цезарь, — «требуют оружие, взыскивают из муниципиев деньги, берут их из храмов, одним словом, попирается всякое право, божеское и человеческое» (I, 6).

Помпеянский переворот создавал крайне опасную ситуацию, фактически прерывая не только переговорный процесс, но и нормальное функционирование римской электоральной системы и вообще — политической жизни Рима. Парадоксально и то, что сами помпеянцы, столь решительно захватывавшие власть, в известной мере, оказались неспособными ей распорядиться. Упреки в «непродуманности» действий, которыми проникнуты многие письма Цицерона (Cic. Fam., XVI, 1, 2; Att., VI, 10; 15), видимо, разделялись многими помпеянцами (Plut. Caes., 33–34; Pomp., 60). Сторонники Помпея могли рассчитывать на психологический эффект, но, видимо, мало кто из них ожидал скорой капитуляции Цезаря. Возможно, большинство оптиматов рассчитывали на возможность поражения Цезаря в Италии или надеялись продержаться до подхода войск из Испании или с Востока. Примечательно, что одним из немногих, кто не верил в реальность обороны Италии, был сам Помпей, считавший нужным перенести войну в провинции. Многие, как и Цицерон, втайне надеялись на какое-то чудо, которое может остановить войну.

Помпеянцам и тем, кто предпочитал положение наблюдателя, предстояло немало неожиданностей. Первой из них было поведение противника, основанное на исключительной выдержке и глубоком чувстве ответственности. Военному решению вопроса Цезарь противопоставил политическое решение. Переживший в детстве и молодости бойню гражданской войны, он сделал все возможное, чтобы новая война не стала повторением событий его ранней юности.

После написания письма, Цезарь находился в Равенне, ожидая ответа на свои предложения (Caes. В. С, I, 5). Хотя он, несомненно, достаточно быстро получил известия о происходящем в Риме (гонцы могли прибыть в Равенну за 1–3 дня), никаких демаршей вплоть до 10 января, т.е. фактически, до прибытия трибунов, он не предпринял. Его первый ход вызвал наиболее сложную дискуссию в античной, а затем и в новой и новейшей историографии. По собственному заявлению, получив известия о событиях 7–8 января, Цезарь выступил перед войсками, т.е. перед единственным, стоящим в Цизальпийской Галлии 13 легионом. Начав с перечисления обид противников, Цезарь особо обратил внимание на недоброжелательные действия Помпея, отношения с которым не давали основания для такого рода поведения. Большая часть речи, как ее излагает Цезарь, посвящена антиконституционным действиям помпеянцев, нарушению прав народных трибунов и, в общем, противозаконности и необоснованности «крайнего решения» сената и введения особого положения (тем более, применительно к данному случаю) (В. С, I, 7). Вопреки достаточно распространенному убеждению, никаких призывов к войне, мести или даже просто решительным действиям, в речи не было. Дав правовую оценку происходящему и свое негативное отношение к действиям помпеянцев, Цезарь только просил защитить его доброе имя и народных трибунов от обид (Ibid.).

После речи он выступил в Аримин, возможно, послав туда предварительно отряд центурионов. Тогда же произошло то, что именуют переходом через Рубикон. Эпизод с переходом реки занял центральное место в сообщениях трех главных историографов Цезаря, Аппиана, Плутарха и Светония (Арр. В. С, II, 35; Plut. Caes., 32; Suet. Iul., 31), рассказывающих о событиях с небольшими вариациями. Согласно Аппиану, он вечером выслал вперед храбрейших из центурионов, чтобы те вошли в Аримин, а сам под предлогом нездоровья, удалился с ночного пира и прибыл к войскам, довольно быстро подойдя к реке Рубикон, бывшей границей Провинции и Италии. После долгих раздумий, Цезарь, наконец, перешел реку со своими знаменитыми словами (Alea iacta est — “Жребий брошен”) и к утру занял Аримин. Примерно то же рассказывает и Плутарх, добавив деталь о красивом юноше, игравшем на флейте, вслед за которым Цезарь и перешел реку (Plut. Caes., 32). Этот эпизод упоминает и Светоний, хотя в рассказах авторов есть важные различия. Во-первых, Аппиан сообщает, что переход состоялся ночью, а описание Светония и Плутарха скорее соотвествует дневному событию; во-вторых, Цезарь у Светония произносит речь после перехода (Suet. Iul., 31), а в одном из кратких вариантов Плутарха упоминается только Аримин (Plut. Cato, 52).

Все три биографа описывали событие спустя два столетия после того, как оно произошло. Самым интересным является полное молчание современников; ни Цезарь, ни Цицерон, ни его корреспонденты (а среди них в январе-марте 49 г. были Помпей, Домиций Агенобарб, Л. Корнелий Бальб, Г. Оппий, М. Целий Руф и сам Цезарь) ни словом не говорят о «судьбоносной реке». Рубикон появился позже; в эпитомах Ливия его еще нет (Liv. Epit., 109), Веллей Патеркул о нем уже упоминает (Veil., II, 50, 1). Заметим, что трудности с идентификацией реки испытывали и современник Августа, знаменитый географ Страбон (Strabo, V, 1 11; 2, 10 — он сомневается, был ли Рубикон границей Италии) и позднейшие исследователи. В 1932 г. правительство Италии объявило Рубиконом реку, именуемую ранее Фьючимино.

Впрочем, река Рубикон, несомненно, существовала, двигаясь из Равенны к Армину, Цезарь ее перешел, а знаменитая фраза (тем более, что это цитата из любимого Цезарем Менандра) действительно была произнесена. Фактом остается то, что рядовое и не замеченное современниками событие стало знаковым для будущих историков. Кроме чисто литературной стороны (что очень немаловажно), превращение Рубикона в символ смещало акценты, делая Цезаря нарушителем мира.

Операция с Аримином непохожа на объявление войны или начало переворота, но она имеет, наверное, не менее глубокий смысл. Действия Цезаря были спокойным и взвешенным противодействием перевороту. В своей речи он заявил о готовности противостоять беззаконию, подчеркнув его неприемлемость. Методы противостояния не уточнялись, противник получил право и возможность ответных ходов. Цезарь показал и тоvчто переговорный процесс слишком важен, чтобы его могли сорвать даже столь противозаконные действия помпеянцев.

Почти сразу после прибытия в Аримин, Цезарь начал переговоры через Л. Цезаря и Л. Росция. Луций Цезарь передал ему весьма своеобразное заявление Помпея, который просил не видеть в его действиях личное оскорбление и заявил, что действует «в интересах государства» (обычная формула группы Катона и оптиматов), призывая к этому и оппонента (Caes. В. С, 1, 6). Трудно сказать, было ли это стремлением успокоить больную совесть, шагом к переговорам или тактической уловкой (В. С, I, 7). Цезарь дал понять, что увидел первое.

Росций и Л. Цезарь получили конкретный ответ. Заявив о своих правах в отношении Галлии и вопроса о заочной баллотировке, Цезарь, в духе Помпея, заявил, что готов пожертвовать даже умалением собственного достоинства (dignitas), если это будет отвечать интересам государства. Условием остановки опасного развития событий являются простые и конкретные действия; вывод войск из Италии, отъезд обоих лидеров в провинции и прекращение набора. Цезарь предложил Помпею немедленные личные переговоры и обмен клятвами и гарантиями по любому спектру вопросов (Caes. В. С, I, 9). В перспективе вопрос о власти должен быть решен через свободные выборы в установленном законом порядке.

Согласно Цицерону (Cic. Att., VII, 14), 25 января Росций и Л. Цезарь вернулись к Помпею в Капую. Поездка, вероятно, потребовала около недели. Между тем, до конца января Цезарь не предпринял никаких активных действий. Это не позволяло ни количество войск, ни политическая установка. Наступление на Рим по Фламиниевой или Кассиевой дороге, потребовало бы не более недели, и его, видимо, ждали, но, понимали ли это помпеянцы, или нет, Цезарь вообще не собирался идти на столицу. Все это время он не спеша готовил плацдарм для подходящих из Галлии сил. Цезарь занял Арреций, Фан, Пизавр и Анкону, в которых вообще не было помпеянских войск (В. С, I, II). В письме от 17–22 января Цицерон пишет об утрате Анконы и сохранении помпеянцами Цингула, родного города Лабиена (Cic. Att., VII, 11), 26 января он сообщает только о занятии Цезарем четырех упомянутых городов (Cic. Fam., XVI, 12), а 3 февраля даже о слухах об отбитии Анконы (Cic. Ibid.).

Впрочем, в этом письме есть сведения о занятии Цезарем каких-то новых городов, хотя о военных действиях Цицерон не сообщает (Cic. Att., VII, 18). Активные операции начались, по всей вероятности, только на рубеже января-февраля.

Вероятно, между 17 и 22 января помпеянцы начали эвакуироваться из Рима. Помпей покинул столицу, приказав всем следовать за ним, а 23 января пришли сведения о сдаче Ауксима и Игувия. Ходили слухи о подходе Цезаря. Консулы бежали из Рима, прекратили набор и в суматохе оставили в городе государственную казну. Только в Капуе помпеянцы собрались и возобновили набор, зачисляя в армию колонистов и гладиаторов (Caes. В. С, I, 14; Cic. Att., VII, 14, 3). Уже 23 января Помпей встретился в Теане с Лабиеном (Cic. Att., VII, 13а), а 25 принял посольство Росция (Cic. Att., VII, 14). Бегство из Рима произвело крайне неблагоприятное впечатление на большинство сенаторов (в т.ч. оптиматов) и, вероятно, на простых римлян и италиков, а скептическое, настороженное и раздраженное отношение Цицерона, похоже, отражает и общее впечатление. Некоторые оптиматы обвиняли Помпея в некомпетентности и прямом предательстве (Арр. B.C., И, 36–37; Flor, IV, 3, 21; Dio, 41, 2; Plut. Caes., 33–34; Pomp., 60–61).

Позиция Цезаря вскоре стала давать свои результаты. Быстрота перемен привела к серьезным последствиям, предвидеть которые не могли не только помпеянцы, но, возможно, даже и Цезарь. В последней декаде января (вероятно, после 20-го) Цезарь направил Куриона к Игувию, где стояли 5 когорт Минуция Терма. Узнав о подходе Куриона, Терм вывел когорты из города, но солдаты разошлись по домам, Терм бежал, жители Игувия приняли войска Цезаря (В. С, I, 12). В Ауксиме, где расположился Аттий Вар, инициативу проявили уже сами местные власти, потребовавшие от Вара немедленно покинуть город (В. С, I, 13). Вар был вынужден вывести войска, но еще до начала боя его солдаты разбежались, а часть из них сдалась Цезарю (I, 13). На сторону Цезаря стали переходить города Пицена, а его собственные войска пополнились за счет 12 легиона (I, 15). Примерно ко 2 февраля Цезарь подошел к Аускулу, где стояли 10 когорт Лентула Спинтера (1, 15).

При известии о подходе Цезаря Спинтер вышел из города и стал отступать на юг, большая часть его солдат разбежалась. По пути он встретил Л. Вибуллия Руфа, квестора и бывшего офицера Помпея, которому и передал командование. К ним присоединились 6 когорт Луцилия Гирра, уходящие из Камерина (I, 15). Объединенные силы Вибуллия, Спинтера и Луцилия Гирра, насчитывающие (учитывая дезертирство) примерно 13 когорт, отступали в Корфиний, где стоял Домиций Агенобарб. Северная группировка, не уступавшая войскам Цезаря, оставила Умбрию и Пицен практически без сопротивления.

Примерно в это же время Л. Росций отбыл из Капуи с новыми условиями. Помпей соглашался на условия Цезаря при условии вывода его войск из Италии (Cic. Att., VII, 17, 2). Впрочем, общее согласие (скорее, на переговоры, чем на реальное выполнение обязательств) не сопровождалось конкретными действиями, например, предложениями о личной встрече, и 5 февраля Цицерон пишет, что потерял надежду на мир (Cic. Att., VII, 20). 8 февраля он сообщает, что набор в районе Капуи почти прекратился, и вербовщики не осмеливаются заниматься своими делами. В том же письме оратор сообщает, что получил мирные предложения от самого Цезаря (Cic. Att., VII, 21). Впрочем, события принимали несколько иной оборот, вести переговоры было уже не с кем.

Около 9–10 февраля Домиций собрал в Корфиний около 30 когорт, включая войска, набранные им в области марсов, пелигнов и других народностей Абруццо и отступающие с севера отряды Вибуллия, Гирра и Лентула Спинтера (Cic, Att, VII, 23–24; VIII, 1 la; 12b; Caes. В. С, I, 15; 18; App. В. С, II, 38; Plut. Caes., 34). Домиций расположил войска для обороны города и обратился к Помпею с просьбой прийти к нему на помощь (Caes. В. С, I, 17). Олигарх обещал примерно 15 тысячам солдат выдать им по 4 югера из своих владений (Ibid.).

11 или 12 февраля Помпей потребовал срочного отступления Домиция и соединения с ним, 15-го он повторил просьбу (Cic. Att., VIII, 12 b). Впрочем, было уже поздно. С точки зрения военной ситуации, Домиций занимал превосходную позицию и подход Помпея мог бы обеспечить победу, однако, четко сознавая ненадежность (как своих, так и Домиция) Помпей, вероятно, предлагал единственно возможный выход.

Вероятно, 12–13 февраля Цезарь без боя занял Фирм (Caes. В. С, I, 16), и через день-два подошел к Корфинию. Здесь произошел первый и, возможно, единственный бой, когда солдаты Цезаря помешали противнику разрушить мост (I, 16). Около 17 февраля сдался Сульмон, где стояли 7 когорт Лукреция Веспиллона и Аттия Пелигна. При подходе пяти когорт Антония, солдаты и горожане открыли ворота и вышли приветствовать цезарианцев (I, 18). Чуть позднее началась осада Корфиния, в которой участвовали уже три легиона Цезаря (13, 12 и 8) и 22 когорты новобранцев, значительную часть которых составляли бывшие солдаты Помпея (I, 18). Город был окружен.

Последующие события показали полный развал помпеянской армии. 17 февраля Помпей пишет последнее письмо Домицию, сообщая о полной ненадежности своих войск и прося попытаться выйти из окружения (Cic, Att, VIII, 12b). Впрочем, в тот же день он написал письмо консулам, где сообщал, что Домиций окружен и уже не может прорваться, а сам он, учитывая ненадежность армии, намерен идти в Брундизий (Ibid., VIII, 12а, 1–4). Домиций поступил полностью в духе своего командующего. Заявив на военном совете, что Помпей идет на помощь, он сам попытался бежать (Caes. В. С, I, 19), но был арестован собственными солдатами, вступившими в переговоры с Цезарем (I, 20). Ночью переговоры продолжил Лентул Спинтер, а на рассвете началась сдача (I, 22–23).

Осада Корфиния пролилась неделю (17–24 февраля) и завершилась сдачей города и армии Домиция. Сдалась 15-тысячная армия (около 30 когорт), среди них были 50 сенаторов, детей сенаторов, военных трибунов и всадников, а также — многие представители муниципальной знати. В числе сдавшихся были Домиций Агенобарб, Лентул Спинтер, Л. Целий Руф и квестор Квинтиллий Вар (I, 23). В комическом ракурсе историю сдачи Домиция рассказывает Плутарх (Plut. Caes., 34). Под Корфинием Цезарь впервые в массовых масштабах применил свою политику милосердия (dementia). Ни один из захваченных не был казнен или интернирован, а солдаты Домиция (как и другие сдавшиеся отряды помпеянцев) были зачислены в армию Цезаря (Caes. В. С, I, 23; Liv. Epit., 109; Dio, 41, 10–11; Suet. Iul., 34, 1; Plut., Caes., 34; App. B.C., II, 38). Позже эти войска проявили очень высокие боевые качества во время занятия Сицилии и кампании в Африке (Caes. B.C., I, 23; II, 23–44), из чего следует, что слабое сопротивление при Корфиний было вызвано их полным нежеланием сражаться. Наоборот, руководители помпеянцев во главе с Домицием бежали к Помпею (Арр. В. С, II, 38; Plut. Caes., 35). Очень характерно еще одно мероприятие Цезаря: 6 млн. сестерциев, взятые Домицием из казны, он отдал городу (Caes. В. С, I, 23).

25 февраля Цезарь ускоренным маршем выступил в Брундизий, и менее чем за 2 недели прошел 450 км[57]. К моменту выступления противника Помпей уже находился в области этой главной гавани восточного побережья Италии. Конница Цезаря догнала 9 когорт Манлия Торквата и Вибуллия Руфа, сдавшиеся при ее появлении (В. С, I 24). За это время он дважды делал предложения о мире через Цицерона, а затем — через попавшего в плен префекта инженерных войск Помпея, Нумерия Магия (В. С, I, 24). Примерно в это же время Цезарь провозглашает свою политику милосердия, заявив о готовности простить всех сдавшихся противников и считать своими союзниками всех, кто еще (или в принципе) не принял ничьей стороны (Cic. Att., IX, 7с). Вероятно, впервые в истории гражданских войн одна из борющихся партий провозглашала и оправдывала принцип неучастия. Наоборот, Помпей в духе сулланской традиции сделал противоположное заявление, объявив всех нейтральных своими врагами.

Около 5–6 марта Цезарь подошел к Брундизию. Его армия состояла из трех собственных и трех набранных легионов. Половина армии Помпея во главе с консулами отплыла в Диррахий (предположительно 4 марта) (Caes. B.C., I, 25; Cic. Att., IX, 6, 2). Началась 9-дневная осада, Цезарь начал строить плотину, чтобы перегородить гавань, а Помпей атаковал ее кораблями (В. С, I, 25–26). Одновременно Цезарь начал переговоры через своего легата Г. Каниния Ребила и Л. Скрибония Либона. Впрочем, Помпей отказался от переговоров, сославшись на отъезд консулов (Caes. В. С, I, 25–26; Арр. В. С, II, 40; Veil., 49; Flor, IV, 19–20; Plut. Pomp., 62–63).

На девятый день пришли корабли. Перегородив улицы поперечными рвами и закрыв ворота, помпеянцы начали погрузку. Жители Брундизия поддержали Цезаря, давая сигналы его солдатам и показывая им рвы и частоколы. 14 марта Помпей покинул гавань Брундизия, при помощи горожан Цезарь едва не помешал этому бегству (Арр. В. С, II, 38–40; Veil., II, 49, 4; Flor, IV, 2, 20; Dio, 41, 12–15; Plut. Pomp., 62–63; Caes., 35).

Значение первых месяцев 49 г. трудно переоценить. Кроме моральной победы, Цезарь мог распоряжаться огромными людскими и материальными ресурсами Италии и Рима, что стало залогом победы. Италия занимала центральное положение в Средиземноморье, а потому владеющий ей мог наносить удары в разные стороны, затрудняя для противника координацию действий. Наконец, сторона, обладающая Римом, превращалась в законную власть.

Первый этап гражданской войны прошел фактически бескровно. Эту операцию провел не столько выдающийся военачальник, сколько выдающийся политик. Исход войны был решен не на поле боя и даже не армией Цезаря, а населением Италии и войсками помпеянцев, «проголосовавшими» таким образом за своего противника. События января-марта стали своеобразным «референдумом», на котором Цезарь, его армия и “партия” одержали полную и убедительную победу. Еще в большей степени это было поражением Помпея. Впрочем, победа была только началом войны. Победив в борьбе за Италию, Цезарь начал борьбу за державу.