Преемник без кошелька и иностранец с кошельком

Преемник без кошелька и иностранец с кошельком

В русской истории преемниками становились по-разному, иногда захватывая власть и силой, но непременно опираясь на патриотические лозунги. Даже если за спиной "патриота" откровенно маячил иностранец с толстым кошельком. Переворот 1741 года, что привел на русский престол дочь Петра Елизавету, типичный тому пример. Захват власти прошел под ликующие крики толпы: "Долой немцев!" Радовались гонениям на людей с немецкими фамилиями и равнодушно взирали на арест младенца-императора Иоанна Антоновича, назначенного (вместе с регентом Бироном) на "российское хозяйство" перед смертью Анной Иоанновной. Бирона сбросили незадолго до того, а теперь настала очередь младенца.

На знамени переворота его организаторы начертали слова о защите национального достоинства, а сама Елизавета Петровна в день мятежа играла роль Орлеанской девы — освободительницы от иностранного ига.

Вот как описывает арест императора Николай Костомаров:

Он спал в колыбельке. Гренадеры остановились перед ним, потому что цесаревна не приказала его будить прежде, чем он сам не проснется. Но ребенок скоро проснулся… Елисавета Петровна… понесла его к саням… Народ толпами бежал за новой государыней и кричал "ура". Ребенок… услышав веселые крики, развеселился сам, подпрыгивал на руках у Елисаветы и махал ручонками. "Бедняжка! — сказала государыня. — Ты не знаешь, зачем это кричит народ: он радуется, что ты лишился короны!"

Звучит даже трогательно. Если, конечно, не знать, что этот младенец-арестант — "железная маска" русской истории — сначала долго гнил в темнице, а затем, уже при Екатерине II, был убит при попытке его освобождения.

Между тем поначалу казалось, что судьба ребенка, его матери, правительницы Анны Леопольдовны (герцогиня Мекленбургская — племянница Анны Иоанновны, замужем за Антоном Ульрихом Брауншвейгским), и всей остальной семьи будет не такой уж тяжелой. В первом царском манифесте, появившемся сразу же после переворота, говорилось о том, что "по своей природной милости" императрица Елизавета решила всю брауншвейгскую семью "с надлежащею им честью" выпроводить из России за границу.

Еще не успели высохнуть чернила, как возникли сомнения в верности принятого решения, поэтому караулу, сопровождавшему изгнанников до границы, секретно повелели ехать очень медленно. По некоторым свидетельствам, свою негативную роль здесь сыграл активный участник переворота, французский посланник де ля Шетарди. На прямой вопрос Елизаветы, что делать с ребенком, он ответил: "Надо употребить все меры, чтобы уничтожить даже следы царствования Иоанна!" Что и было в конечном итоге сделано.

В ночь переворота в Петербурге выспались немногие. Слова Елизаветы: "И я, и вы все много натерпелись от немцев, и народ наш много терпит от них. Освободимся от наших мучителей! Послужите мне, как служили отцу моему!" — потонули в восторженном реве толпы.

Возбужденные гвардейцы требовали немедленного изгнания из России всех немцев, но Елизавета Петровна лишь убрала ряд одиозных фигур, не больше. Кое-кому этого показалось мало, и они попытались разделаться с иноземцами самостоятельно. Например, в русском лагере под Выборгом вспыхнул даже бунт против немцев, но он был подавлен благодаря решительности командования: генерал Кейт схватил первого попавшегося смутьяна и приказал его немедленно расстрелять. В Петербурге, в свою очередь, то и дело возникали стычки между русскими гвардейцами и немецкими офицерами, которых в этот период не раз избивали. Елизавета виновных журила, но и только: она знала, кому обязана своим успехом.

В разгар этого националистического угара мало кто задумывался о том, какие силы стояли за переворотом. Если бы русские патриоты знали о той роли, что играли в событиях француз Лесток, личный врач Елизаветы Петровны, французский же посланник и шведы, то восторги на улицах наверняка были бы более умеренными.

В молодости Елизавета была необычайно обаятельной. Китайский посол восхищался ее красотой, французы — умением танцевать менуэт и знанием их родного языка. Иностранцы находили в ней сходство с француженкой. Саксонский агент Лефорт оставил о молодой Елизавете следующую запись:

Всегда легка на подъем… она как будто создана для Франции и любит лишь блеск остроумия.

Однако русские патриоты видели в ней не французское, а исключительно национальное. Не обращая ни малейшего внимания на заграничный менуэт, они восхищались тем, как дочь Петра лихо отплясывает в сарафане "русскую". К тому же Елизавета периодически "ходила в народ", чаще всего к солдатам, где участвовала в крещении новорожденных и щедро, несмотря на свои скудные тогда средства, одаривала их родителей. Каждое из таких появлений в солдатской и гвардейской среде обрастало дополнительными и благожелательными для цесаревны слухами. Заслуженно или незаслуженно, хотела Елизавета того или не хотела, но она в конце концов стала своего рода знаменем русских патриотов, возложивших на ее кокетливые и не очень надежные плечи всю надежду на новый прорыв России вперед.

Одним из главных заговорщиков являлся самый близкий в то время к Елизавете человек — врач Иоганн Германн Лесток. Он происходил из старинной дворянской французской семьи. Еще в 1713 году Лесток в качестве лекаря прибыл в Петербург из Германии, куда перебрались его родители, и какое-то время пользовался расположением Петра I. Затем, однако, за скандальную любовную интригу Лестока сослали в Казань. В столицу он вернулся благодаря Екатерине I, предложившей ему должность личного врача своей дочери. Это был человек предприимчивый, умный и безмерно циничный. Высокая политика его интересовала мало, а вот деньги, что крутились вокруг этой сферы, — до чрезвычайности. Он играл в переворот не ради Елизаветы, а ради себя самого, рассчитывая на роль серого кардинала при императрице.

Не менее важным действующим лицом можно считать и Жак-Иоахима Тротти маркиза де ля Шетарди. Здесь уже доминировали политические интересы, хотя чистоплотностью не отличался и он. Известно, что немалую часть денег, поступавших из Парижа на подкуп русских чиновников, маркиз клал в собственный карман.

Роль Шетарди в перевороте всегда вызывала немало споров. С точки зрения одних исследователей, он наряду с Лестоком весь процесс организовал и осуществил. С точки зрения других, французский посол не причастен непосредственно к самому перевороту, хотя и готовил для него почву. Наконец, по мнению третьих, всю деятельность Шетарди в России в этот период следует рассматривать как личную инициативу дипломата, но не как реализацию планов официального Парижа.

В день переворота Шетарди действительно не ездил в санях с русскими гвардейцами арестовывать представителей прежней власти, он все-таки был послом иностранной державы. Но вот взрыхлял почву для смены правителя посланник очень энергично, а французские деньги сыграли немалую роль в создании необходимого настроя среди гвардейцев. Что же касается дискуссии о том, насколько самостоятельно действовал Шетарди, это вопрос сложный. В дипломатии всегда имеется надводная и подводная часть айсберга. К тому же сама информационная оторванность послов от своих стран в те времена предполагала, что, выполняя согласованную со своим дипломатическим ведомством стратегическую задачу, посланник в конкретных действиях полагается уже на свой опыт, чутье и умение импровизировать. Ситуация в России менялась в этот период столь быстро, что на согласование каких-то конкретных шагов у Шетарди просто не было времени.

Хорошо известно, что Франция, зная об очевидных симпатиях Елизаветы ко всему французскому, делала ставку именно на нее, надеясь повернуть Россию после ее воцарения в сторону Парижа и подорвать уже традиционный русско-австрийский союз. Есть достоверная информация о том, что Шетарди многократно беседовал с Елизаветой на эту тему и склонял ее к перевороту. Известно, что, когда Шетарди получил от своего правительства две тысячи червонцев, значительная часть этих денег была направлена в гвардейские казармы для раздачи там подарков от имени цесаревны. За счет этих "пожертвований" и удалось сформировать первый ударный отряд гвардейцев, готовых, по их словам, идти "за матушку Елизавету Петровну хоть в огонь, хоть в воду".

Известно также, что Шетарди в канун переворота активно контактировал и со шведским посланником в России Нолькеном. Именно в ходе этих бесед и возникла идея о том, что шведские войска, воспользовавшись неразберихой в Петербурге, могут начать боевые действия против русских. Истинной целью операции был, естественно, пересмотр результатов Ништадтского мира, но войну можно было начать и под более "благородным" предлогом, то есть для поддержки притязаний Елизаветы на русский престол.

Никакого письменного обязательства от цесаревны в обмен на шведскую поддержку Нолькен так и не получил, хотя, судя по его намекам, что-то она ему на словах действительно обещала. Только вот что? При всей своей ветрености Елизавета Петровна тем не менее отлично понимала, что любая попытка дочери Петра отдать Швеции земли, завоеванные отцом, станет для ее престижа самоубийственной. В свою очередь, Елизавета считала, что иностранные партнеры делают далеко не все, что могут. Претензии касались и вопроса финансирования переворота, и гласной международной поддержки. Шведы уже вторглись в Россию, но при этом не высказались в пользу Елизаветы. Претензии были услышаны: заговорщикам подбросили еще денег, а шведы наконец выпустили официальный манифест, где объявили себя защитниками прав Елизаветы Петровны.

В истории, впрочем, бытует и другая, так сказать, "патриотическая" версия: на предложение шведов дочь Петра сразу же ответила: "Лучше я не буду никогда царствовать, чем куплю корону такой ценой". И это, конечно, возможно. Что же касается шведского манифеста, то он, судя по всему, действительно являлся лишь дымовой завесой, пропагандистским прикрытием военной операции против России.

Нельзя сказать, что действия заговорщиков остались незамеченными. Правительницу Анну Леопольдовну пытались предостеречь многие. Одним из первых почувствовал беспокойство мастер интриги Остерман, который и приехал со своими тревогами к регентше. Та заявила, что все это сплетни, что Елизавета ее подруга и не способна на интригу. Вместо серьезного разговора Остерману предложили внимательно рассмотреть платьица, сшитые для маленького императора Иоанна Антоновича.

Информация о готовящемся перевороте шла и из иностранных источников. На эту тему с правительницей пытался беседовать, например, польско-саксонский посланник Линар. Результат был такой же, что и в случае с Остерманом. Бурю предчувствовал даже недалекий супруг Анны Леопольдовны генералиссимус Антон Ульрих. И он несколько раз обращал внимание на хмурые взоры гвардейцев. В ночь переворота муж безуспешно пытался убедить жену выставить дополнительную охрану из верных ему солдат.

Оптимизм Анны Леопольдовны не был столь уж наивным, как может показаться на первый взгляд; она хорошо знала характер Елизаветы. Елизавета Петровна действительно, несмотря на все приготовления, колебалась. Но рядом оказался Лесток, а вот его энергию и предприимчивость Анна Леопольдовна в своих расчетах не предусмотрела. Двадцать четвертого ноября француз явился к Елизавете с двумя рисунками в руке. На одном цесаревна была изображена с короною на голове, на другом — в монашеской рясе. Лесток поставил вопрос ребром: "Желаете ли быть на престоле самодержавною императрицей или сидеть в монашеской келье, а друзей и приверженцев ваших видеть на плахах?"

Зная характер Елизаветы, можно предположить, что ее не столько соблазнила императорская корона, сколько испугала монашеская ряса. Мысль о том, что ей, возможно, придется остаток своих дней провести вдали от костюмерной, фейерверков, шампанского и мужчин, была для нее невыносимой.

Все остальные события развивались по традиционной схеме: триумфальное появление Елизаветы в военном мундире в гвардейских казармах, речи о засилье немцев, аресты политических противников, допросы колеблющихся.

Фельдмаршал Ласси, служивший еще Петру, вошел в русскую историю не только благодаря своим многочисленным победам над шведами, но и из-за блестящего по находчивости ответа, данного им посланнику цесаревны, когда тот его разбудил в ночь переворота. На вопрос: "К какой партии вы принадлежите?" — шотландец спросонок, не зная, что происходит, тем не менее безошибочно ответил: "К ныне царствующей!"

Когда гренадеры Преображенского полка попросили Елизавету Петровну принять на себя почетный чин капитана их роты, она не только с удовольствием согласилась, но и даровала дворянское достоинство всем состоящим в ее роте, а вдобавок обещала наделить каждого из них имением с крепостными.

Таким образом, в результате переворота в России стало на целую роту больше счастливых людей.