Америка — гедонистический рай

Америка — гедонистический рай

Важно еще и то, как пришельцы изначально воспринимали внешность индейской женщины и оценивали ее сексуальность. Ведь речь идет все-таки о женщинах иной расы. К примеру, вплоть до XIX в. не найти в европейской словесности, даже в художественной литературе, упоминания о красивой негритянке — само такое словосочетание казалось вздорным, почти непристойным. А вот индейские женщины с первых же дней открытия Нового Света были оценены как красавицы, о чем неоднократно говорится в дневнике первого путешествия Колумба: «Они все без исключения рослые и хорошо сложенные люди. Черты лица у них правильные, выражение приветливое». Притом, явно желая угодить вкусам соотечественников, Адмирал подчеркивает, что у них светлая кожа, и если бы не загар от южного солнца, они были бы того же цвета кожи, как испанки. Колумбу вторит Веспуччи («они великолепно сложены»), а затем кто только из хронистов не пел дифирамбов красоте индеанок.

В дневнике первого путешествия Колумба обозначился еще один важный момент, сыгравший свою роль в «сексуальной конкисте» Нового Света, а именно — мотив обнаженности туземных женщин. «Все они ходят нагие, в чем мать родила, и женщины тоже», — отмечает Адмирал. То, что для нас является лишь этнографической констатацией, свидетельством нецивилизованности, испанцы того времени воспринимали несколько иначе: для них публичная обнаженность женщины, помимо прочего, говорила об отсутствии чувства стыда, об их сексуальной открытости, готовности отдаться первому встречному. Это впечатление подтверждали некоторые ложно понятые обычаи индейцев, например, обычай предоставлять женщину на ночь дорогому гостю.

И хотя Колумб всячески подчеркивал чистоту нравов туземцев, уже вскоре после открытия Америки в массовом сознании утвердилось мнение о сладострастии и сексуальной распущенности индеанок. «Судя по сладострастной жизни, какую они ведут, их можно считать эпикурейцами», — отмечает Веспуччи и добавляет: «Если бы я рассказал, насколько они не ведают чувства стыда, я впал бы в непристойность. Уж лучше я промолчу». Это сказано о туземках Бразилии. О женщинах Антильских островов Педро Мартир сообщает: «Там женщина считается тем добродетельнее и честнее, чем больше мужчин она оказалась способна удовлетворить». О мексиканцах — Франсиско Лопес де Гомара: «…Не испытывая ни смущения, ни стыда, они безудержно предаются плотской любви как с женщинами, так и с мужчинами». Конкистадор Ульрих Шмидль — о туземках Парагвая: «На мой взгляд, они очень красивы, любвеобильны и пылки телом». Подобного типа отзывов можно было бы привести еще немало; а из них у испанца складывалось общее впечатление об Америке как об этаком гедонистическом рае, где позволено то, о чем нельзя было и мечтать в чопорной, проникнутой религиозным аскетизмом Испании. И без сомнения, этот гедонистический миф манил в Америку юнцов не менее сильно, чем мечтания о богатстве и славе.

Впрочем, из всех многочисленных мифов Нового Света этот оказался наиболее приближен к реальности. Действительно, Америка предлагала испанцу совершенно иной тип сексуальности, чем тот, что был принят и пропагандировался у него на родине. В испанской культуре первой половины XVI в. доминировало средневековое понимание любви, которая еще непреодолимым барьером разделялась на любовь возвышенную, духовную, и низменную, плотскую. Понятия о святости, духовной чистоте неотделимы от аскезы; святое подвижничество начинается с усмирения плоти, а идеалом для женщины остается непорочность. Разумеется, в браке разрешается плотская любовь, но исключительно в целях деторождения; любовь просто для удовольствия объявляется греховной. Мало того, церковь распространяет свою регламентацию даже на такую интимную сферу, как способ любви: всякое отклонение от «классической» позы, всякая эротическая фантазия считаются грехом, подлежащим исповеди. Об этом свидетельствуют сохранившиеся с XVI в. конфессионарии (вопросники для исповедников), где фигурирует, в частности, и такой вопрос: «Когда ты совокупляешься с женой, сохраняешь ли ты естественную позу, или, может, сближаешься с ней сзади, или, может, становишься в прочие нечестивые позы, о коих непозволительно здесь говорить?».

В Новом Свете, в особенности среди племен, живших в условиях первобытно-общинного строя, испанец столкнулся с совершенно иным типом отношений полов — куда более свободным, естественным, раскованным, не ограниченным условностями и столь строгой системой моральных запретов и ограничений. Конечно, в сфере секса у индейцев имелись свои правила, обычаи и табу, но пришлец их не знал и не понимал, он видел лишь абсолютную вседозволенность. Притом как бы ни разнились установления в сфере отношений полов среди индейских племен и народов, практически повсюду женщина находилась в полном подчинении у мужчины и была рабой его желаний. Приученные к этой роли, воспитанные быть вещью, которую можно дарить и выменивать, туземки в большинстве своем относительно легко приспосабливались к новым хозяевам.

Разумеется, далеко не везде индейские женщины встречали конкистадоров с распростертыми объятиями: бывали случаи, когда они убивали себя, лишь бы не отдаться чужеземцам и не изменить своим мужьям. Не раз они яростно сражались против пришельцев бок о бок со своими мужьями и братьями, подтверждая широко распространенные слухи об американских амазонках. Но все же в целом практика была иной, и на любовном фронте конкистадоры одерживали еще более легкие победы, чем на военном.

Примечательный факт приводит Берналь в своей хронике. Во время осады Теночтитлана испанцы при налетах на город постоянно захватывали в плен индейских женщин и обращали их в наложниц. Среди них оказалось немало жен индейской знати. После падения столицы ацтеков плененный Куаутемок попросил Кортеса вернуть захваченных жен и дочерей их мужьям и родителям, и последний оказался столь великодушен, что дал на то соизволение, приказав солдатам не препятствовать женщинам возвращаться в бывшие семьи, если на то будет их воля. Но, — пишет хронист, — «большинство из них не захотели вернуться к своим отцам, матерям и мужьям и предпочли остаться с солдатами, с коими сожительствовали, а другие прятались от родных, а третьи говорили, что не хотят более поклоняться языческим идолам, а иные уже были беременны, и таковым образом нашлось лишь три женщины, пожелавших вернуться, и Кортес приказал отпустить их».

Индейская семейная пара

«Сексуальная конкиста» охватывала весь спектр отношений между полами — от грубого изнасилования до возвышенной любви. Начиналась же она с сексуального бандитизма: те тридцать человек, которых Адмирал во время первой экспедиции оставил в форте Навидад, видимо, за то и поплатились жизнями, что устраивали рейды за золотом и женщинами и нагло отбирали у индейцев жен и дочерей. Захват в плен женщин, изнасилование стали заурядной практикой конкисты на Антильских островах.

Участник второго путешествия Колумба рассказал в письме другу о своей «галантной» авантюре, и в этой истории, как в капле воды, отразился, скажем так, внутренний сюжет «сексуальной конкисты». «Во время плавания, — повествует конкистадор, — я захватил в плен прекраснейшую карибскую женщину, и Адмирал мне ее подарил. Была она обнажена, ибо так они ходят по своему обыкновению, и вот я привел ее в свою каюту и возжелал заняться с ней любовью. Когда я захотел исполнить свое желание, она тому воспротивилась и так меня расцарапала, что, право слово, я было пожалел, что затеял это. И тогда, рассвирепев, я схватил веревку и хорошенько отхлестал ее, а она визжала прямо до рези в ушах. Кончилось дело тем, что мы пришли к полному согласию, и столь искусна она оказалась в любви, словно обучалась в школе проституток».

«Черная легенда» создает впечатление, будто бы конкистадоры только тем и занимались, что уводили в плен индейских женщин и обращали их в наложниц, а «сексуальная конкиста» была сплошным разнузданным изнасилованием. Представления эти весьма далеки от истины — ведь чаще всего к захватам женщин испанцам не приходилось прибегать. Дело в том, что, как уже говорилось, практически повсеместно в Америке среди индейских племен и народов был в ходу обычай дарить женщин гостям или отдавать их в качестве выкупа победителю. С этой практикой испанцы столкнулись, едва появились в Новом Свете.

Так, Америго Веспуччи рассказывал об индейцах Бразилии: «Для них самое главное и открытое выражение дружеских чувств — это предложить своих жен или дочерей друзьям, дабы те поступили с ними как пожелают; притом и отец, и мать считают, что им оказали честь и благодеяние, ежели гость принял их дочь, будь она даже еще девственницей, и воспользовался ею, ибо таково у них первейшее средство достичь дружбы. (…) Нам также делали таковые предложения». И, как правило, от этих соблазнительных предложений конкистадоры не отказывались. Например, тлашкальтеки подарили Кортесу и его людям более трехсот красивых женщин в услужение и для любовных утех.

Встреча

Нередко бывало и так, что к обычаю дарить женщин примешивалось суеверное поклонение: считая пришельцев богами, индейцы желали, чтобы их женщины забеременели от них. Наконец, случалось, что и сами туземки без всякого указания со стороны своих мужчин предлагали себя испанцам, как о том свидетельствует Диего де Ланда:[32] «Женщины же проявляли такое бесстыдство, что прознав, в каком селении находятся испанцы, сами направлялись туда, особенно те, кто уже спознался с ними».

В экспедициях за воинской колонной и носильщиками обычно следовала внушительная колонна дареных красавиц. Почти все из знаменитых конкистадоров имели сожительниц-индеанок. Когда же конкистадор оседал в своей энкомьенде, он частенько окружал себя настоящим гаремом. В 1545 г. королю была направлена из Парагвая жалоба от капеллана, который докладывал: «Здесь только бедняки имеют по пять-шесть наложниц, большая часть колонистов — от пятнадцати-двадцати до тридцати-сорока, а иные — так и до семидесяти». Вновь подтверждается мысль, уже звучавшая в предыдущих главах: покоряя и изменяя Новый Свет, испанец покорялся ему и изменялся сам. Новый Свет словно отбрасывал его во времени к патриархальным временам, к первобытной полигамии. С другой стороны, эта модель поведения парадоксальным образом являет нам человека нового времени, личность Возрождения с его развоплощенной чувственностью и реабилитацией плотской любви.