Виртути

Виртути

Бригада, смененная советскими частями, получила приказ занять позиции во втором эшелоне сражающихся на Пилице дивизий, в районе деревушки Осемборув, в трех — пяти километрах от реки. Четыре саперных взвода под общим командованием начальника инженерной службы бригады капитана Тропейко выступили на рассвете, чтобы «отремонтировать дороги и очистить район сосредоточения от мин, если они будут обнаружены». Что же с того, что саперы выполнили приказ, а хорунжий Прушковский из 1-го полка даже мостик построил, если в Осемборуве и прилегающем к нему районе уже расположился кто-то другой.

Из боевого донесения № 010 начальника штаба известно, что «танковая бригада сосредоточилась в готовности выступить в лес «Груша», высота 110,5, в связи с тем, что район, который должна была занять бригада согласно приказу № 01 командующего бронетанковыми и механизированными войсками 1-й Польской армии, занят пехотой и артиллерией 1-й Польской армии». Звучит это спокойно, даже деликатно, но я думаю, что не у одного читателя завяли бы уши, словно капуста, побитая заморозками, если бы он услышал лишь часть слов, высказанных по этому поводу. И действительно: такой винегрет получился, а тут еще гости, что называется, на пороге.

В лесу «Груша», который носит официальное название Гай, а похож больше на дубину, с самого утра кипел ожесточенный «бой». Старшины рот, охрипшие от крика, мотались из конца в конец. Танкисты чистили оружие, танки и сапоги, мылись в Висле под Виндугой, брились, используя все имевшиеся в наличии бритвы, а плютоновый Френкель, самый отважный автоматчик среди парикмахеров и самый великолепный парикмахер среди автоматчиков, просил лить ему воду на голову, чтобы не заснуть во время работы: он утверждал, что ночная схватка с пьяными гренадерами на поляне у фольварка — это невинная забава по сравнению с таким гвардейским бритьем, как сегодня.

Около часу дня бригада стала немного походить на войско, какое мы знаем по фотографиям в иллюстрированных журналах, хотя порванные мундиры были зашиты только спереди, в наивной надежде, что гости с тыльной стороны строя смотреть не будут. Кроме убитых и раненых недоставало еще нескольких десятков человек, которые куда-то запропастились или, может быть, отсыпались в укромных местах окопов после восьмидневного сражения. Но командиры полков и батальонов все же питали надежду, что гости не станут всех считать.

Плохо было только то, что куда-то пропал танк 110 вместе с командиром 1-й роты. О нем и газеты писали, и Межицан имел неосторожность вспомнить, так что, если спросят о нем, пиши пропало. Командир бригады приказал искать Тюфякова и даже немного затянул обед, устроенный в штабе в Оструве. Не помогло. Ну а так как всему бывает конец, то через несколько минут после 14.00 телефонисты передали условный сигнал «Град», а радиостанции — 99 и будто случайно из зарослей ивняка на берегу Вислы в небо взлетела ракета.

— Едут, гости едут, — эхом отдалось везде, и роты выстроились, застыв по стойке «смирно», хотя команда еще не прозвучала.

В этот же момент полевой дорогой со стороны Выгоды весь окутанный пылью от гусениц до верхушки антенны подъехал танк 110. Перекрывая рев мотора, обезумевшая гармошка наяривала на все сорок восемь басов, а капитан Тюфяков, сидя на крыле, демонстрировал свету свои ноги в дырявых носках и свою кудрявую голову, которую миновали пули. Он радостно улыбался людям и солнцу.

— С позиции я отвел танк вовремя, — начал он объяснять командиру полка,— но меня сначала задержали в ротах, которые мы поддерживали, а потом в шести батальонах, в двух полках, в штабе 47-й дивизии. Как же я мог не попрощаться с боевыми товарищами?

— Виктор, — произнес подполковник Чайников так выразительно, что одного этого слова оказалось достаточно.

— Смирно! Равнение на-право!

Прежде чем гости подошли к правому флангу 1-го танкового полка, танк 110 был замаскирован в кустах, экипаж умыт и побрит (самые большие порезы бритвой Френкель заклеил пластырем). Капитан Виктор Тюфяков стоял в сапогах, одолженных ему командиром полка, и смотрел своими веселыми глазами, из которых один был голубой, а другой — карий.

Вдоль шеренги медленно шли гости — четыре генерала и полковник в сопровождении Межицана и Токарского. Они задерживались через каждые несколько шагов, обменивались несколькими словами, а полный среднего роста генерал с открытым лицом вручал ордена.

Те, кто знал, шепотом объясняли тем, которым в Люблине не пришлось познакомиться:

— Это Михал Роля-Жимерский из партизанского движения, главнокомандующий всем Войском Польским… А этот полковник — тоже из Армии Людовой, под Киверцами к нам приезжал, когда прибыла делегация Крайовой Рады Народовой, — Мариан Спыхальский, начальник штаба.

Молодой красивый полковник с иссиня-черными волосами внимательно смотрел на солдат, показывая в улыбке ослепительно белые зубы.

Остальных все знали давно: высокого Берлинга, Сверчевского с его смуглым, словно вырезанным из дерева лицом, и невысокого худощавого заместителя командующего армией генерала Александра Завадского.

— Даю вам два, одного будет маловато, — сказал Жимерский Чайникову, прикалывая к его мундиру два Креста Храбрых.

Церемония награждения продолжалась довольно долго. Части солдат выдавали только удостоверения, потому что медалей на всех не хватило.

Потом генерал Жимерский коротко рассказал о том, что партизанская Армия Людова и Польские Вооруженные Силы, сформированные в Советском Союзе, объединились в единое народное Войско. Польское, затем поздравил танкистов с большой победой в этом сражении и поблагодарил за отвагу и мужество, которое они проявили при овладении Студзянками.

В заключение он отцепил со своего мундира крест Виртути Милитари и хотел приколоть его к груди Межицана, но генерал взял орден и поднял его в обеих руках кверху. Кто стоял близко, видел, как солнце засияло на серебристом металле.

— Солдаты! — во весь голос крикнул Ян Межицан. — Это не я, это вы заслужили этот крест, солдаты 1-й танковой бригады!