Молодые

Молодые

— Гражданин генерал, заместитель командира 2-го танкового полка подпоручник Светана прибыл.

Межицан один. Он сидит без сапог, в расстегнутой рубахе и похож сейчас скорее на отдыхающего кузнеца, чем на командира бригады.

— Садись, Владек, — говорит вполголоса генерал и начинает показывать на карте: — На западной стороне немецкого клина — 35-я дивизия и 137-й стрелковый полк, на восточной — два остальных полка 47-й дивизии. Между ними расстояние около 1800 метров. Далее на север, в самом широком месте, район, занятый немцами, растянулся на два с половиной километра от западной окраины Студзянок до лесной сторожки Остшень. По форме это скорее гриб, чем клин, но оборона его очень крепкая. Как его ликвидировать?

Генерал поднимает карандаш и смотрит Светане прямо в глаза.

— Отрезать у основания, окружить…

— И уничтожить, — доканчивает генерал. — Значит, нам нечего волноваться? Наша бригада на этом грибе, как надетая набекрень шапка. С запада и севера мы полукругом охватываем деревню, фольварк и кирпичный завод. Будем ждать, пока советские пехотинцы окружат гитлеровцев.

— Я не ото имел в виду, гражданин генерал.

— А что?

— Отсечь клин нужно в лесу, а помочь советской пехоте могут 1-я и 3-я роты Чайникова. Наш полк и мотопехотный батальон сковали бы противника, не давая ему преждевременно отойти, а затем и разгромили бы окруженную группировку.

— А как ты намерен удерживать немцев, чтобы они преждевременно не отошли?

— Оказывать постоянное давление. Не давать им оторваться, провоцировать на контратаки.

— А если они уже теперь, ночью, отводят свои войска? — Карандаш пробежал по карте. — Кулаковский и разведчики Пшитоцкого докладывают, что в западной части Студзянок уже нет противника.

Светана вскочил, но, встретив взгляд генерала, опять сел и мрачно молчал.

— Я знаю, Владек, о чем ты думаешь. Вот, мол, командир бригады держит тебя в штабе, а тем временем враг уходит из западни. Ты хотел бы быть сейчас на своем месте и в душе ругаешь меня за глупые выдумки.

— Гражданин генерал, я…

— Молчи. Зачем обманывать? Любой человек может вспылить, и я тебя не виню. Я еще не старик. Между нами разница только четыре года. Тебе тридцать, мне тридцать четыре, но мы — разные по характеру люди.

Наступило молчание. Межицан прислушивался к отголоскам фронта. Редкие выстрелы орудий доносились сюда приглушенно. Где-то недалеко разорвался крупнокалиберный снаряд, дрогнула лампочка, подвешенная на ярком немецком проводе.

— Не горюй, Владек, — снова заговорил генерал. — Немцы не только не выводят войска из клина, а направляют туда новые роты. Мы захватили мотоциклиста. Он вез приказ. Фашисты решили перейти к обороне на занимаемых позициях. Они сражаются уже шесть дней. Наша бригада находится здесь третий день. Вчера немцы, кажется, поняли, что ликвидировать плацдарм не так-то просто, но они не теряют надежды и готовятся к новому наступлению в ближайшее время. За это они дорого заплатят. Хороший командир должен уметь не только вовремя ударить, но, если нужно, вовремя и отступить.

Межицан так разложил карту, чтобы виден был весь плацдарм.

— Позавчера ночью дивизия имени Траугутта заняла территорию в несколько километров фронта на Пилице. позволив 8-й армии создать резерв и перебросить артиллерию. Плацдарм мы не отдадим! Отсюда нам открывается путь на Лодзь, Познань и Быдгощ. — Он говорил, все более воодушевляясь. — А может быть, даже к Одеру, на его западный берег. Этот плацдарм — трамплин для прыжка на Берлин. И прежде всего — ключ к Варшаве. Ты видел на севере дым? Отсюда мы не должны выпустить ни одной дивизии, иначе погибнет сражающийся город. Танки, которые мы здесь сожжем, солдаты, которых мы здесь убьем, не пойдут на Варшаву.

Светана слушал командира как зачарованный. Ему казалось, что стены землянки раздвигаются и он видит танки своего полка, идущие по улицам Варшавы. Вот они, гремя гусеницами, прошли по Пулавской улице и через поля направились в сторону Берлина. Бои рот Козинеца и Гугнацкого, смерть Петкевича, Шиманьского и Бойко, обгоревшие «тигры» — все это вдруг приобрело новый смысл.

— До Берлина далеко, а до Варшавы тоже не близко. — Межицан заговорил спокойным, деловым тоном и, достав карту Польши, продолжал объяснять: — Сначала нужно навести порядок на правом фланге, который сильно отодвинут на восток, от Вислы и за Соколув-Подляски — более 80 километров. С тех пор как мы начали переправу, с 9 августа, там идут бои. В сражение введены пять армий и три танковых корпуса. Но им нелегко. За четыре дня захвачены Соколув-Подляски, Венгрув и Hyp, пехота дошла до Косув, но на подступах к Праге встретила упорное сопротивление и контратаки. Смогли взять лишь Станиславув и занять несколько километров местности. Наступление поддерживает только часть 2-й танковой армии, а ее 16-й корпус, который был направлен нам на помощь, выдвигается на магнушевский плацдарм. Нашим на севере нелегко наступать по обоим берегам Западного Буга, но уже завтра мы получим поддержку авиации, которой нам не хватало до сих пор. Все самолеты были заняты на правом фланге.

Генерал замолчал и долго смотрел Светане прямо в глаза.

— Знаешь, почему я все это тебе говорю? — спросил Межицан.

Светана молчал: впервые он узнал о действиях на таком широком фронте.

— Командиров полков и батальонов я также информировал об обстановке, но тебе я рассказал больше. Не только потому, что вообще тебя люблю. Видишь ли, Владек, в годы революции люди быстро взрослели. Чуйков в девятнадцать лет командовал полком. Сейчас он командует армией. Многие из вас, сегодняшних сержантов и хорунжих, через несколько лет станут полковниками и генералами. Советские офицеры вернутся домой, а наша армия будет расти, и вы, молодые, вместе с ней… Обещай, что пригласишь к себе по меньшей мере дважды: когда получишь под командование танковую дивизию и когда будешь нашивать на погоны генеральскую серебряную змейку.

— Вы примете приглашение по случаю присвоения мне звания поручника? — с улыбкой спросил Светана.

— То есть через четыре дня? — Межицан сделал серьезное лицо. — Хорошо, согласен. А теперь смотри. Рота Гугнацкого ночью займет оставленную немцами часть Студзянок и окопается. Если противник утром не будет проявлять активности, начинай нажимать, но не очень сильно. Если он сам начнет атаковать — тем лучше. Во всяком случае в течение пяти часов после восхода солнца, по крайней мере до девяти утра, связывай их, но не оттесняй. Жди от меня приказа. Как только клин будет отсечен у основания, мы ударим всерьез, со всей силой.

Со связным штаба Светана подъехал к шоссе. Там он увидел колонну грузовиков 1-го танкового полка, которые везли боеприпасы.

Светана остановил первую машину. Из нее выскочил поручник Антопольский.

— Привет, Владек. В чем дело?

— Привет. Ничего особенного. Пытаюсь добраться до своих.

— А Хелин далеко от твоих?

— Близко.

Командир штабной роты пропустил три машины со снарядами для 1-й и 2-й рот, четвертой машине он приказал забрать Светану.

Вот грузовик остановился, и поручник Антопольский выпрыгнул из машины, чтобы немного размяться. Водитель, выключив мотор, дремал за рулем. Тихо шелестели под ногами сухие прошлогодние листья. В кустах попискивала какая-то птица. «Как будто где-то на земле, — подумал поручник. — Может, у нее крыло сломано?»

Писк повторился несколько громче. Птица — не птица, надо проверить. Антопольский, раздвинув ветки, прошел несколько шагов и, нагнувшись, увидел лежащего под березой ребенка.

— Вот тебе и птица. Не бойся… — Он взял малыша на руки и вернулся к машине.

— Что это? — удивился проснувшийся водитель.

— Не что, а кто. Посвети.

При слабом свете лампочки спидометра на них смотрел испуганный мальчуган лет трех.

— Не бойся, — повторил поручник. — Скажи, как тебя зовут?

— Флянек.

— А где мама и папа?

— Не знаю, — ответил Франек и заплакал.

— Поехали, — приказал Антопольский водителю.

Быстрее, чем обычно, они выгрузили боеприпасы для трех танков, стоящих в засаде под Рычивулом, и вернулись на высоту 112,2.

В штабной землянке было пусто и темно. В гильзе от артиллерийского снаряда шипел фитиль. Кто-то храпел в углу. Слух о том, что командир нашел мальчика-сироту, быстро облетел часть. Первыми прибежали старшина роты сержант Владислав Дендес и его брат Рудольф, за ними — заведующий оружейным складом капрал Генрик Красейко. Он принес консервы и хлеб.

— Вот тебе, сынок, кушай.

— Погоди, не давай ему все сразу, глупый. Может, он несколько дней ничего не ел.

— Нужно бы ему сварить кашу на молоке.

— А где взять молока? У Дендеса скорее самогону достать можно.

— Не беспокойся, — проворчал сержант, — у старшины роты есть в запасе все, что нужно… Повар! — крикнул он, выглянув из землянки. — Свари кашу на молоке, да поскорее!

— Что мы с ним будем делать? Нужно отдать его в детский дом.

— Сейчас вся Польша — детский дом. Кто его возьмет?

— Мы. Пойдешь, Ясь, с нами?

— Ну ты, не заслоняй свет. Его зовут Франек.

— Тихо, не пугайте ребенка.

— А фамилии он не помнит? Пусть тогда называется Ясь Франек.

Мальчик сидел на столе, тараща глазенки на склоненные к нему лица, и вдруг протянул руку к автомату:

— Дай.

Красейко лукаво подмигнул товарищам:

— Ребята, да он будет солдатом, его тянет к оружию. — И, быстро вынув диск, проверил, не остался ли патрон в стволе. — На, Франек, бери… Автомат образца 1943 года, калибр 7,62, вес без магазина три килограмма, поражает на восемьсот метров…

— Тьфу, Хенек, ты с ума сошел! Это же ребенок! — Дендес оттолкнул его. — Я взял бы его как сына, но у меня уже трое и у брата тоже.

— Я его возьму. — Командир тягача капрал Давидович протолкнулся к столу. — Возьму как сына.

— И будешь возить его под обстрел?

— Но ведь под броней! Или отдам пока тетке в Стару-Милосну, а потом заберу.

— А чем будешь его кормить?

— Это моя забота, — заявил старшина роты. — Когда тебя убьют, я не буду тебя снимать с довольствия.

— А так можно? — спросил Антопольский. До сих пор он молча сидел на нарах. — Ведь это обман.

— Ну что вы, гражданин поручник! — обиделся Дендес. — Смерть на фронте — обычная история. Прокормить сироту хлебом погибшего солдата — это никому не повредит. И мундир ему нужно сшить. Штаны рваные, рубаха дырявая…

Принесли пахнущую дымом молочную кашу. Сержант выпроводил из землянки всех любопытных, а сам вместе с Красейко и Давидовичем складными ножами принялись кроить мундир для Ясека Франека. Склонившись над пламенем коптилки, они деловито сновали иглами, зажатыми в грубых пальцах, исподлобья посматривая, как малец орудует великоватой для него ложкой.

Решение о передаче позиций в Повислянских рощах и о создании обороны в покинутой немцами западней части Студзянок не вызвало энтузиазма у командира 2-й роты. Его солдаты уже успели обжиться здесь, врыться в землю.

В землянке Гугнацкого в связи с этим стоял невообразимый шум. Наконец все успокоились и, глубоко вздохнув, пошли готовить взводы.

Перегруппировка началась после полуночи. Впереди пошло охранение из нескольких автоматчиков во главе со старшим сержантом Трояновским.

Сержант Вашкевич передавал позиции 1-й роте, которая занимала их место. Изредка постукивали тяжелые пулеметы, советские гаубицы под Папротней время от времени посылали по одному-два снаряда по Студзянкам. Не слишком мало, чтобы это не вызвало подозрений, и не слишком много, чтобы спровоцировать противника на ответный огонь. Передача позиций — дело тонкое, и лучше, чтобы противник ни о чем не догадывался.

В землянке командира роты сидели связные, телефонисты и командир 2-го взвода с перебинтованной головой. Они с нетерпением ждали донесений от Трояновского. Все думали только об одном: как бы не догадались фрицы и не ударили из орудий и минометов. Разговаривали мало, только изредка перебрасывались словами.

— Шел бы ты, Куба, в госпиталь. Каску тебе надеть нельзя. Ведь тебя сразу заметят и прикончат, — говорил Шнейдеру, раненному в голову, Гугнацкий.

Вчера к вечеру вражеские снайперы открыли огонь. Хорунжий Шнейдер заметил их на деревьях и, скорректировав огонь пулеметов, снял двоих. Однако третий снайпер успел выстрелить в офицера с биноклем. Пуля пробила каску сбоку и задела висок.

— Я был там. Сделали укол, забинтовали.

— Как себя чувствуешь?

— В голове гудит, но терпеть можно.

В землянку вошел очень высокий широкоплечий солдат Цырыль Радзиха. Вид у него был ужасный: лицо опухшее, губы фиолетовые, вместо глаз — узкие щелки.

— Черт возьми, кто это тебя так? — Гугнацкий вскочил. Радзиха попытался что-то ответить, но издал лишь нечленораздельные звуки, пошевелив в воздухе распухшими пальцами.

— Я сейчас скажу. — Из-за спины Радзихи показался приземистый черноволосый капрал Николай Васильев из довода саперов. — У него под Равой был сад. Он тридцать Лет занимался пчеловодством. В сентябре немцы сожгли его хату и ульи тоже. А вчера он высмотрел из окопов, что около села между фруктовыми деревьями находится пасека. Перестрелка не затихала, и пасека была под самым огнем. Никому ничего не сказав, Радзиха ночью пошел туда. Он заворачивал ульи в плащ-палатку и переносил в долину, что за той высотой, где ветряная мельница. Когда он взял последний улей, немцы заметили его и обстреляли. Пчелы вылезли, а что было дальше — вы видите.

— Черт возьми, парень! — Хорунжий потряс его за плечо. — Зачем ты, Цырыль, ходил туда и подставлял голову под пули?

Гигант закрыл от боли глаза и громко, хотя и невнятно, проговорил:

— Если мы деремся с немцами, то какое до этого дело пчелам?…

— Тихо! — крикнул телефонист и подал трубку.

Командир роты принял сообщение и приказал:

— Свертывайте линию, забирайте все с собой. Идем в Студзянки.

Телефонисты на ходу заряжали оружие, надевали каски.

— Подожди минутку. — Гугнацкий постучал по столу рукояткой «ТТ» и спросил в трубку: — Что ты говоришь? Повтори… Лозовский? Понимаю, но жив или убит?

Минула полночь. Он узнал это по звездам. Надо было возвращаться. Сначала он тихо поползет, а если заметят— побежит. Темно, может быть, удастся уцелеть. «Не каждая пуля попадет, — подумал он. — В тире и то целишься-целишься… И что? Бывает, что и промахнешься».

Он высунул голову из погреба и осмотрелся по сторонам. Немцы запускали ракеты, и он снова спрятался, решив переждать.

Надо же, чтобы это случилось именно с ним. И хотя он дослужился до капрала, но. в бой попал впервые. В 1939 году ему было всего 16 лет, и вообще в Мазурках тогда война прошла стороной, около Аугустува.

Когда вчера двинулись в атаку — страх подумать: по ровному полю! — он тянул с Фрончаком связь на самом правом фланге, вслед за танком. Этот танк немцы подожгли около белой часовни, но деревню рота захватила. Связь они передали хорунжему Парысу, устроившись в погребе с толстым бревенчатым накатом.

Потом линия оборвалась. Двое побежали, чтобы восстановить связь, но тут немцы начали стрелять из пушек и минометов, в атаку пошли танки. Трубка отозвалась: хорунжий Гугнацкий приказал пехоте отойти, а связь пока поддерживать. И капрал Лозовский остался: было его дежурство. Капрал Фрончак сказал, что вдвоем веселее, и остался тоже, «за компанию».

Они долго ждали, и им уже стало не до смеха. Адам Фрончак, более молодой и расторопный, решил выйти осмотреться и узнать, что же делать. Он выскочил из погреба. В этот момент засвистели бомбы. Земля заходила ходуном. Лозовский сначала подумал, что это немецкие самолеты, но, когда стих гул моторов, он услышал крики немцев: два их танка горели. Это было видно сквозь щели между бревнами.

Только теперь он понял, что остался один в тылу у фашистов. Стал кричать в трубку: «Нарев», «Нарев»!, но трубка молчала, или, быть может, на линии был обрыв. Взрывной волной вход в погреб засыпало землей, замело следы. Лозовский ничего не трогал и не откапывал, только потянул кабель и постепенно втащил внутрь, чтобы нельзя было обнаружить его по проводу. И тут же подумал, что и так, наверное, найдут.

Найдут или не найдут, а уж если наши ударят, то немцы так же быстро сбегут отсюда, как и пришли. А если они будут уходить, то он даст им сзади из автомата. Патронов хватит — два диска, и в карманах наберется еще на пять. К тому же есть и две гранаты.

От возбуждения он грыз уголок воротничка мундира и не мог допустить мысли, что ведь наши могут не дойти, что ведь гитлеровцы могут… Ерунда, ничего они не могут. Самое большее, что они могут, — это убить, но жизнь он даром не отдаст!

Время тянулось невыносимо медленно. Голода он не испытывал, потому что в углу под мягким песком нащупал солому, а еще глубже — бочку с квашеной капустой. Ел, чтобы успокоить нервы, пока не заболел живот и на зубах не навязла оскомина.

День клонился к вечеру. Лозовский выглянул и увидел, что земля у входа усыпана листками белой бумаги. Ему стало любопытно, и он. преодолев страх, приподнял крышку погреба и палочкой втащил один листок внутрь. Начал читать. Дело подвигалось медленно: в погребе стояла темень, буквы были мелкими, и он волновался. Тем не менее Лозовский понял, что от него требуют сдаться, иначе получит пулю в лоб. Его очень удивило, что немцы пишут ему по-польски, да еще печатными буквами.

— Как бы не так, — буркнул он.

Лозовский решил, что ночью выйдет и будет пробиваться к своим. Когда стемнело, он долго ждал. Немцы ходили взад-вперед, разговаривали, а потом вдруг как бы притаились в засаде и — ни гугу. «Я возьму вас измором, — решил он. — Вот подожду до полуночи и посмотрю, что вы замышляете».

Но минула и полночь, а он все сидел в погребе. «Ты что, капрал Лозовский, трусишь?» — разозлился на себя он и, повесив телефонный аппарат через левое плечо, а катушку с кабелем через правое, взял в руки автомат, снял с предохранителя и вылез из погреба. Прополз по ровному двору сожженной хаты, потом спустился в мелкий окоп.

Ракета!

Он застыл, а когда ракета опустилась ниже, впереди в кустах, в метре от себя, Лозовский увидел лежащего на земле Фрончака — без каски, с темной каплей, застывшей посередине лба.

— Адам…

Лозовский протянул руку и тут же отдернул, обожженный прикосновением к холодной, как камень, щеке Фрончака. Нет, Лозовский не испугался. Он лишь почувствовал, как у него пересохло в горле, и страстно захотел, чтобы в эту минуту ему подвернулся какой-нибудь шваб. Он внимательно осмотрелся, держа автомат наготове. За поворотом окопа замелькали тени. Не раздумывая, он взял их на мушку. К счастью, кто-то из них споткнулся и выругался:

— Вот черт!

— Ребята, не стреляйте. Это я, Лозовский!

Они подозрительно осмотрели его. Подошедший старшина роты узнал Лозовского и сурово спросил:

— Ты что здесь делаешь?

— Я остался со вчерашнего дня. Линия была прервана. Вот здесь, рядом, погреб как раз под склад для гражданина сержанта. Есть даже бочка с квашеной капустой.