Глава пятнадцатая Свершилось!

Глава пятнадцатая Свершилось!

И вновь, как давным-давно в Читтагонге, когда за ним пришли купцы Бенони и Ицхак, слон мечтал о безумии, дабы все поняли, как не хочется ему расставаться с привычной жизнью, но никаких приступов бешенства не подарил ему его слоновий бог. И вновь, как тогда он чувствовал скорую разлуку с милым Ньян Ганом, теперь он видел, что дни его общения с Аббасом сочтены.

Аббас все внимательнее заглядывал в пасть слона, и Фихл Абьяд понимал, что эти заглядывания и осмотры таинственно связаны с легким зудом в деснах, равно как и с появлением высокого светловолосого чужака, глаза которого при виде слона горели особенным огнем, и даже с неким невиданным чудищем, однажды прошагавшим мимо Фихл Абьяда. Мельком взглянув на него, слон ужаснулся всей нелепости этого существа – невысокого, но увесистого, толстокожего, с тупой рожей и с высоким острым наростом на носу. Фихл Абьяд подумал, что это тоже слон, но какой-то весьма уродливой породы, и потому испытал к нему удвоенное омерзение.

А самое главное, Ицхак ан-Надим, давным-давно мальчиком приходивший за слоном в Читтагонг, стал часто наведываться в слоновник вместе с Аббасом, и Аббас подолгу беседовал с ним, что-то объясняя и показывая, иногда забираясь вместе с ним слону на спину. А потом Ицхак пришел один, сам кормил слона, сам выводил его на прогулку, сам омывал тамариндовой водою. И через несколько дней, как тогда, в Читтагонге, слона вывели вон из слоновника в саду Бустан аль-Хульд и в последний раз повели по улицам Багдада.

Светловолосый чужестранец в сопровождении своих слуг и послов халифа ехал неподалеку, и запах его раздражал Фихл Абьяда. Некоторые жители Багдада вышли провожать белого слона, столько лет прожившего в их городе при всех багдадских халифах. Он шел и прощально помахивал им хоботом; солоноватая жидкость каплями вытекала из его розово-карих глаз, и песчинки прилипали к обозначившимся на щеках струйкам.

Через пару дней они дошли до мутной желто-зеленой реки, похожей на ту, что текла в Багдаде, переправились через нее, и дальше один за другим, унылые и пыльные, потекли долгие дни пути через пустыню, на которой то там, то сям попадались диковинные нагромождения прямоугольных черных камней, но Фихл Абьяд уже знал, что есть такие страны, где совсем ничего не растет, и ничему не удивлялся. Здесь, в пустыне, чужестранец и его слуги ускакали на своих лошадях вперед, но Фихл Абьяд знал – они еще вернутся и обратного пути нет.

Раздобыв для халифа Харуна ар-Рашида диковинного африканского зверя, называемого алькаркаданном и имеющего на носу рог, Ицхак бен-Бенони ан-Надим получил небывалое вознаграждение, а Синдбаду ас-Самиру окончательно запрещено было появляться при дворе.

Вскоре весьма кстати прибыл посол от далекого франкского государя Карла, и, быстро обстряпав дела со слоном, оборотливый еврей уже ехал в новое путешествие, подальше от капризного и непредсказуемого Харуна, от его запутавшегося в интригах двора.

Сорокалетний Ицхак был вполне счастлив тем, как устроилась его жизнь. Он был богат, знатен, удачлив, и притом – ни от кого не зависел. Он повидал множество стран и кое-где закопал несколько кладов, сведения о которых на всякий случай имелись у трех-четырех его родственников в Иерусалиме и Дамаске. Он отомстил Багдадскому халифату за то, что в свое время Аль-Мансур не отдал за него свою племянницу. Мрачная обстановка нескончаемых заговоров, доносов, убийств, казней, козней – все это было плодом долгих лет и стараний хитрого Ицхака бен-Бенони, и сам Харун ар-Рашид, известный всему Востоку как кровожадный, злобный и болезненно подозрительный ко всему самодур, мог ли он считаться теперь сыном Аль-Махди ибн Аль-Мансура? Нет, тот жизнерадостный непоседа и весельчак Харун, любивший кататься на загривке у Фихл Абьяда, навеки исчез из памяти багдадцев. Его место заняло отвратительное существо – Харун ар-Рашид, детище Ицхака бен-Бенони ан-Надима. И самому Ицхаку лучше было пореже появляться при дворе этого чудовища. Так, на всякий случай.

Одно только могло бы омрачать спокойствие Ицхака. Давно, очень давно он потерял ту теплую струю внутри себя, что звенела некогда в далеком Читтагонге и которую Рефоэл называл душой и верой. Бедняга Фоле! Однажды Ицхаку пришлось им пожертвовать… Но Ицхак не любил вспоминать об этом, а гораздо охотнее вспоминал отца, как тот говаривал, что не верит ни в Бога, ни в душу, а верит только крови. И что если есть душа, то она живет в крови, и если есть Бог, то Он вполне должен быть доволен, ежели Ицхак оставит своим детям хорошее наследство. Дети Ицхака жили вместе со своей матерью в Аль-Кодсе, как арабы именовали Иерусалим, и он вез им хорошие подарки. Самому старшему, Уриэлу, в этом году исполнялось тринадцать лет, и Ицхак решил, что пора взять его с собой в далекое путешествие – туда, в страну франков, к царю тамошних гоев, Карлу, о котором много говорят в последнее время по всему миру. 20 хеуиманота 6310 года от сотворения мира, или 20 июля 802 года от Рождества Христова, весь Ахен был охвачен необычайным волнением, вызванным ожиданием наижеланнейшего посольства. Сам император Карл, которого ахенцы, впрочем, по-прежнему предпочитали называть просто королем, сидел на смотровой площадки одной из башен пфальца и нетерпеливо взирал вдаль, когда же появится круглое белое пятно элефанта Абуль-Аббаса в окружении коней, подобных муравьям, и людей, подобных блохам.

Сегодня он встал так рано, что некоторые в пфальце в это время еще только укладывались спать; наплавался в своей новой купальне, основательно намолился и умудрился позавтракать на рассвете, словно ночи были не летние, короткие, а длинные, зимние. Свежий, коротко подстриженный, тщательно выбритый, с лихо подкрученными усами, он поднялся на смотровую площадку и сел в кресло перед небольшим столиком, на котором стоял кувшин с вином и блюдо с яблоками, его любимыми, хрустящими, кисло-сладкими и сочными. Легкий ветерок ласкал его непокрытую голову, шевеля полуседые-полутемные волосы и широкие рукава тонкой летней туники. Рядом с ним сидел бледный, как смерть, Алкуин, которого все последние дни мучили непрестанные боли в животе, изжога и время от времени досаждающая икота. Чуть поодаль разместился Эйнгард Дварфлинг. Этот откровенно клевал носом, ибо с некоторых пор не высыпался, влюбившись в молоденькую дочечку местного повара, такую же коротышку, как и он.

Несколько ночей напролет он не смыкал с нею глаз. Пятеро слуг стояли полукругом за спинами этих троих знаменитых людей. Больше в сей ранний час никого на смотровой площадке ахенского пфальца не было.

– Сколько я тебя знаю, брат мой Алкуин, – говорил Карл, – ты постоянно нянчишься с какой-нибудь болячкой. То простуда, то живот, то сердце, то зубы, то поясница, то лишай…

– Когда это у меня был лишай?! – возмутился турский аббат.

– Не у тебя? Ну все равно, не лишай, так еще что-нибудь. Как ты думаешь, отчего это? Вот я – никогда почти не болею.

– Слишком многие знания о мире и истории накладывают свой отпечаток на мое телесное состояние, – отвечал Алкуин.

– Но ведь я тоже знаю немало, – возразил Карл. – Допустим, раз в десять меньше твоего.

Но если бы на меня свалилась за это хотя бы десятая доля твоих хворей, мне бы жизнь стала не мила.

– А мне мила, – вздохнул Алкуин. – Для того Господь и насылает на нас болезни, дабы проверить, как мы станем отвечать на это. Возропщем ли? Или все равно будем радоваться каждому Божьему дню? Я – радуюсь.

– Ах ты мой Иов! – усмехнулся Карл, – Яблочка не хочешь? Ах, ну да, извини, я и забыл, что у тебя понос.

– Изжога.

– Тем более извини. Жаль, что ты невесел. У меня отменное настроение.

– Заметно. Куда более лучезарное, нежели в то утро, когда тебя должны были провозгласить императором.

– Да ну – императором! – хмыкнул Дварфлинг, – Эка невидаль!

– Точно! – рассмеялся Карл. – Нет, конечно, императором, само собой разумеется, очень хотелось быть, не обижайся. Но, если честно, какое может быть сравнение того утра с этим? Там – холод, сырость, серое небо. И Рим – не город, а полупокойник. А здесь – тепло, лето, птички поют, на небе ни облачка, ветерок, и мой Ахен свеж и весел, как растущее дитятко, только что научившееся ходить.

– Кстати, о детях, – фыркнул Алкуин, – Я вчера по приезде видел Герсвинду. Она что, беременна?

– На пятом месяце.

– Когда ты только угомонишься!

– Никогда. Люблю женщин и рожаемых ими детишек.

– Когда эта чертова саксонка сбежала и ты поручил Аудульфу разыскать ее, я был уверен, у него хватит ума не вполне выполнять твой приказ.

– Ну конечно. Если бы ты ее поймал, ты бы непременно ее свел со свету, – подковырнул Алкуина Эйнгард.

– Что ты имеешь в виду, Формикула? – напыжился аббат.

– Как что? – с простодушно-нахальным, хоть и сонным видом откликнулся летописец императора. – Ведь это же ты отравил Фастраду и Лиутгарду.

– Слушай, Карл, угомони этого плута, а то уж если я кого-нибудь и отправлю на тот свет, так это его, – бледнея еще больше, сказал Алкуин. – И некому будет описать твою встречу с элефантом.

– Эй, Дварфлинг! – со смехом притопнул на Эйнгард а император.

– Видит Бог, я этого не хотел, – вздохнул коротышка.

– Чего именно? – спросил Карл.

– Обижать бедного, измученного болезнью и скорбью аббата. Ей-богу, я бы и сам прикончил ваших жен, ваше величество, если бы речь шла о свадьбе с красоткой Ириной.

Девушка L самом цветении – еще ведь и шестидесяти не исполнилось. К этому возрасту невесты наливаются соком, как эти вот яблоки, и столетние старцы влюбляются в них и манят к себе с того света. Говорят, в аббатстве Сен-Рикье очень красивое кладбище. Не отправить ли туда Герсвинду на исповедь к Ангильберту? А то ведь старцы, чего доброго, перетащат Ирину к себе на тот свет.

– Эй, слуги, – позвал Карл, – принесите кляп.

– Все, все, умолкаю!

– Не обращая внимания на этого болтуна, – сказал Алкуин, – хочу, кстати, попросить тебя, Карл, когда приедут послы от Ирины, ты уж упрячь куда-нибудь от их взоров свою саксонку.

– Сам понимаю, не маленький, – буркнул император.

– Не маленький? А тогда – с Лиутгардой?

– Ну, тогда я просто влюбился в Лиутгарду с первого взгляда и не мог с собой справиться.

– Будь добр, не влюбляйся на сей раз ни в кого. Ладно?

– А мне можно? – спросил Дварфлинг.

– Можно, – сказал Алкуин. – Желательно – в молчание.

– Это невозможно, – возразил Эйнгард. – Ведь молчание – моя жена.

– Как это? – изумился аббат.

– От брака между болтуном и молчанием рождаются рукописи, – пояснил летописец Карла.

– В кого же может влюбиться болтун? – спросил Карл.

– В свеженькую хорошенькую сплетню, – ответил Дварфлинг.

– Или в дочку повара, – хмыкнул Алкуин.

– Интересно, а бывал ли в кого-нибудь влюблен достопочтенный Флакк Алкуин Штукатурщик? – спросил Эйнгард.

– В истину, – с самым серьезным видом отвечал аббат.

На это и Карл и Эйнгард способны были лишь одновременно хрюкнуть и запить свой смех вином.

– А правда ли, что древние римляне утверждали, будто истина – в вине? – поинтересовался Эйнгард.

– Так и быть, налейте и мне полстаканчика, – сказал Алкуин. – Кстати, об истине и о римлянах. Я недавно точно выяснил происхождение названия Ахена. Мы-то думали, что это – «капля воды», а оказывается, здешняя древняя купальня при римлянах была посвящена Аполлону, который у кельтов назывался Гранн. Aquae Granni – Купальня Гранна.

– Вот оно как? – удивился Карл. – А капля воды мне почему-то нравилась больше.

– Смотрите! Смотрите! – воскликнул тут Алкуин, приподнимаясь с места. – Идут!

И впрямь, за разговором они и не заметили, как из дальнего леса вышла ожидаемая процессия и двинулась по направлению к мосту через реку. Впереди ехали двое всадников, сразу за ними вышагивал слон, укрытый огромным синим ковром, на котором восседали Ицхак бен-Бенони и его сын Уриэл бен-Ицхак. Далее следовало еще десятка два всадников и две большие телеги, груженные скарбом.

– Это… он?.. – с трудом вымолвил Карл. – Такой маленький?

– Он, кто же еще, – усмехнулся Алкуин. – Ты волнуешься так, будто этот несчастный элефант – жених, а ты – невеста.

– Аббат все грезит о свадьбе, – произнес Дварфлинг.

В этот миг на смотровой площадке появился географ Дикуил.

– Ваше величество, – сказал он, – обратите внимание, к нам приближается элефант.

– Благодарю тебя, дружище, – сказал Карл, – а мыто стоим и гадаем, он это или не он. Я вижу клыки! И длинный нос! Эй, слуги, несите мне мой наряд!

– Свадебный? – съязвил Дварфлинг, но тотчас добавил: – А хорош элефантище!

– Но он кажется, не белый, – присматриваясь к слону из-под ладони, сказал Карл.

– Эркамбальд уверял, что он светло-серый, – пояснил Дикуил, – а поскольку обычные элефанты темнее, то такие, как он, считаются белыми.

– Вот оно что, – с некоторым разочарованием пробормотал император, – И не так уж он велик, как ожидалось…

Алкуин рассмеялся:

– Желаемое, а там паче – желаемое в течение длительного отрезка жизни, всегда кажется человеку при достижении не таким большим и прекрасным, как вожделелось. Элефант как элефант. Да ты посмотри, он в полтора раза выше лошади.

– А я ждал, что в три, – тихо прошептал Карл.

Тем временем слуги принесли красивый плащ, украшенный узорами из золота – разнообразными зверями с альмандинами и гранатами крупной величины, и чулки в виде длинных обмоток из мягчайшей кожи. Облачившись, император обулся в войлочные башмаки на кожаной подошве и в довершение всего надел на голову корону – темно-зеленую шапку, перетянутую золотым обручем и увенчанную огромным рубином, обрамленным золотом. В таком облике Карл покинул смотровую площадку и отправился встречать своего долгожданного элефанта. Вместе с ним из ворот пфальца выбежали веселые, едва успевшие причесаться дочери – Хруотруда и Берта, Гизела и Теодората, Хильтруда и Хруотгайда. С ними же были и внуки – Ромуальд, Нитард, Арно, внучки – Регнитруда, Хруотильда. Появились Дикуил, Алкуин, Эйнгард, Дунгал, Мегинфрид, Аудульф, Агобард, Петр, Павлин, Арно, коннетабли, сенешали, майордом Отто. Сюда же, на площадь перед пфальцем, отовсюду бежал народ ахенский, и, прежде чем слон сошел с моста, здесь уже собралась огромная толпа встречающих.

– Элефант! Элефант! – несся по толпе благоговейный ропот.

– Вот это да!

– А ты говорил!

– А что я говорил?

– Ну, что наш Карл…

– Что наш Карл?

– Мол якобы не то… римлянам продался, императором стал.

– Дурак ты, ей-богу!

– Сам дурак! Смотри, какое чудище! Ни у кого такого нет, а у нашего Карла – будет.

– Другому, поди, не пришлют с того света такое.

– Почему с того света?

– Ну, то есть с того конца света.

– А-а!

– Теперь попробуй скажи, что наш Карл не то!

– А новую купальню, видать, для элефанта строят?

– Должно быть.

Тем временем они сближались – император франков и император джунглей Иравади, несостоявшийся повелитель всех бирманских слонов и состоявшийся владыка Западной Римской империи.

– Нет, он все-таки великий, – промолвил Карл с гордостью.

В ответ на это замечание Цоронго Дханин Фихл Абьяд Абуль-Аббас поднял свой хобот и громко вострубил, повинуясь едва заметному тычку Ицхака, обученного слоноводом Аббасом.

Карл так и обомлел. Приложив ладонь к груди, он правую руку выставил вперед и сказал:

– Приветствую тебя, брат мой, Абуль-Аббас!

И тут у многих мелькнуло ощущение, будто они и впрямь присутствуют при долгожданной встрече двух августейших братьев, ибо чем-то слон и Карл смахивали друг на друга. У обоих столь короткие шеи, что как бы их и нет вовсе, длинноносость, ушастость, и пышные, лихо закрученные усы императора франков здорово напоминали собой бивни Абуль-Аббаса, и ноги его в кожаных обмотках были столь же массивны, как у элефанта. А главное – одинаковое выражение глаз у того и у другого – одновременно и простодушное, и царственное. Сходство подчеркивалось и одинаковым цветом одеяний – синий плащ Карла отвечал синему ковру, накинутому на спину слона; на плаще узоры золотые, на ковре – золотисто-желтые. И голову слона украшала темно-зеленая шапка, усыпанная жемчугом и рубинами, точь-в-точь такого же цвета, как корона Карла.

Сидящий на загривке слона Ицхак пощекотал концом трости локоть Абуль-Аббаса, и слон послушно встал перед Карлом на передние колени. Ахенцы в один голос воскликнули от изумления.

– Что раззявились! – рявкнул на них майордом Отто. – На колени!

И первым повторил жест слона. Через полминуты все, кто присутствовал при встрече с Абуль-Аббасом оказались коленопреклоненными, а главное – сам император вдруг плюхнулся на колени перед своим братом элефантом, протягивая к нему согнутые в локтях руки, будто ожидая какого-то благословения и благодати.

– О Пресвятая Дева Мария! – прошептал Алкуин с досадой, видя, что государь преисполнен большего благоговения, нежели в тот момент, когда Папа провозглашал его императором.

В наступившей тишине прозвучали слова Ицхака бен-Бенони, сказанные им по-арабски, громко и внушительно:

– О великий халиф Западного Рума, несравненный Карл ибн-Пипин Азир! Фихл Абьяд Аль-Мансури ибн-Абуль-Аббас приветствует тебя и преклоняется пред тобою!

Толмач перевел несколько превратно, но так, что Карлу весьма и весьма понравилось:

– О великий и праведный владыка и апостол западных стран Рима, ни с кем не сравнимый Карл, сын Пипина Короткого! Белый элефант халифа Аль-Мансура ибн-Абуль-Аббаса коленопреклоненно выражает тебе свое почтение и преданность.

Карл поднялся с колен. Слон, повинуясь особому знаку трости Ицхака, сделал то же самое.

Подданные императора оставались на коленях. Медленно слон приблизился к Карлу, склонил голову и дотронулся кончиком хобота до ноги императора, обутой в войлочный башмак. После этого он отступил на пять шагов назад и стал мотать головой вверх-вниз, потрясая хоботом, будто его распирала невероятная радость. Майордом Отто подошел к императору, пал пред ним и тоже приложился к войлочному ботинку. За ним потянулись все остальные. Зрелище было величественное. Слон не переставал мотать головой вверх-вниз, тряся хоботом и похрюкивая, а подданные Карла вереницей тянулись к своему государю, падали пред ним и лобызали ему ногу, словно именно сейчас свершилось великое таинство обретения Карлом императорской харизмы, и, когда в свою очередь к войлочному ботинку прикоснулся губами аббат Флакк Алкуин Альбинус, Карл так и сказал ему:

– Свершилось!

– О Господи! – прошептал Алкуин, ничего не понимая и чувствуя, что вот-вот свихнется.

И единственным, кто не приложился к ноге императора, был еврей Ицхак бен-Бенони. Он оставался на слоне, и никто не заметил этой его исключительности, словно он был частью элефанта. Даже сын Ицхака, Уриэл, сподобился приложиться к войлочному ботинку, а сам Ицхак – нет.

– А теперь я приглашаю брата моего, элефанта Абуль-Аббаса к себе во дворец, – объявил Карл, когда никем не запланированная церемония целования императорского ботинка завершилась. Он подошел к слону и зашагал с ним рядом, следуя в ворота пфальца, и если бы было можно, он взял бы своего долгожданного гостя под руку. Теперь слон не казался ему таким невеликим, как когда он смотрел на него с высоты башни. Влюбленно поглядывая на идущего рядом с ним исполина, франкский государь видел, что Абуль-Аббас вдвое выше его ростом, а походкой и статью даже более царствен. Невольно Карл пытался подражать величественной слоновьей поступи, но и сам понимал, что так красиво вышагивать не дано ни одному человеку в мире, даже императору всего христианского Запада. «Не потому ли халиф Арон решился расстаться с этим дивом, что завидовал его высокодержавному шагу? – мелькнуло в голове у Карла, – Да, рядом с элефантом любой государь выглядит как простой подданный!»

У ворот пфальца вышла некоторая заминка, вызванная тем, что Ицхаку пришлось слезать со слона, ибо он не мог проскользнуть в ворота, даже вплотную прижимаясь всем телом к спине Абуль-Аббаса. Тут только все обратили внимание на еврея как на что-то отдельное от слона, а не как его неотъемлемую часть.

– Элефант не проходить с я на нем, – сказал Ицхак, пользуясь тем небольшим словарным запасом франкского языка, коим его успел одарить за время совместного путешествия Эркамбальд.

– Ты, значит, и есть еврей Исаак? – спросил Карл.

– Да, я так и есть Ицхак, – ответил купец и стал командовать слоном, вводя его в невысокие ворота пфальца. Абуль-Аббасу даже пришлось немного пригнуть голову, чтобы пройти.

– Какова же высота ворот, Отто? – спросил Карл у ахенского майордома.

– Ровно два пассуса[77], государь, – отвечал Отто.

– Ничего себе! – изумился Карл, – Значит, высота элефанта больше двух пассусов?

Здорово! На что уж высок был мой Гербиствальд, а и он в холке достигал не более четырех с половиной локтей[78].

Выяснив, каков рост элефанта, Карл тотчас же загорелся желанием узнать сразу и вес животного.

– Достопочтенный Исаак, – обратился он к еврею, – а позволь спросить тебя, каков же вес нашего Абуль-Аббаса?

– Это я не понимать, – отвечал Ицхак. Пришлось снова прибегнуть к услугам толмача, которому удалось выяснить, что однажды в Багдаде слона взвешивали и в переводе на римские меры получалось что-то около ста тридцати талантов[79], но во время путешествия слон похудел талантов на десять-двенадцать. Эти показатели потрясли императора.

– Сто тридцать талантов?! Ну даже сто двадцать! – пыхтел он. – Это притом, что я вешу не более трех! Значит, элефант весит в пятьдесят раз больше меня?

– В сорок, – поправил Карла счетовод Мегинфрид.

– Ну пусть в сорок! – не унимался Карл. – Подумать только – нужно взять сорок императоров, чтобы из них получился один элефант!

– И все же не элефанты владеют царями, а цари – элефантами, – возразил Алкуин.

– А справедливо ли это? – усомнился Карл.

Уриэл, подойдя к отцу, принялся о чем-то упрашивать его. Ицхак поначалу отказывал, но в конце концов разрешил, и юноша, забежав вперед, упал под ноги слона. Дочери Карла в один голос испуганно ахнули, но Абуль-Аббас вежливо и чинно переступил через лежащего Уриэла, даже не задев его платья.

– Он через всех так перешагивает? – спросил Карл.

– Да, ваше величество, – ответил Эркамбальд. – Элефант умен и обучен множеству замечательных фокусов, кои вам предстоит еще увидеть.

– А ну-ка, кто не трус! – кликнул император.

И один за другим люди стали падать под ноги слона, а Абуль-Аббас переступал через них, шагая по кругу, ведомый Ицхаком. Карл и сам было хотел испробовать, каково это, когда через тебя перешагивает такая вежливая громадина, но Алкуин вовремя задержал его:

– Ваше величество!

– Эх, черт, не был бы я императором! – проворчал Карл, расстроившись не на шутку.

Однако когда началась другая забава – каждого желающего смельчака слон охотно забрасывал себе на спину, обвив хоботом поперек талии, никто не смог бы остановить Карла, и, когда Ицхак снял со слона бешено хохочущего Эйнгарда, император возмущенно воскликнул:

– Да что же это такое! Ведь я первым должен был это испытать! А ну-ка!

– Государь, с твоим животом… – заскрипел было Алкуин, но Карл гневно отпихнул от себя аббата и подошел к слоновьему хоботу. Абуль-Аббас хрюкнул и медленно, будто понимая, какую особу ему предстоит обслужить, обвил Карла не по талии, которой у того давно уже не было, а поперек груди, раз – и закинул его к себе на загривок. Тучный император только успел охнуть, и вот он уже восседает на своем Абуль-Аббасе, восторженно взирая сверху на своих подданных. Слезы вспучились в его глазах, и он прошептал тихонько себе под нос:

– Видишь ли ты меня, Химильтруда?

Тут сердце у него сжалось до боли, и, почувствовав головокружение, Карл стал слезать со слона. Сразу десяток рук подхватили его и бережно поставили на землю. Смахнув с глаз слезы, Карл кашлянул, шмыгнул носом и спросил:

– Интересно, а если бы я был пронзен дротиками, стал бы мой Абуль-Аббас их из меня вытаскивать?

Когда вопрос был переведен Ицхаку, тот сначала пожал плечами, но затем вдруг убежденно закивал.

– Надеюсь, сей опыт мы не будем сейчас проделывать? – спросил Алкуин.

– Хотелось бы, но не будем, – ответил Карл.

– Думаю, Плутарх не стал бы нарушать своего принципа двоек, – заметил аббат с улыбкой. – Ибо Карл ни с кем не сравним. Разве что только с элефантом.

Тем временем Ицхак решил поразить всех новой забавой и попросил подкатить бочку с водой. Когда его просьбу исполнили, он подвел к бочке слона, и Абуль-Аббас, опустив туда хобот, втянул воду, затем запрокинул голову и окатил всех присутствующих дождем.

– Ах ты, голубчик! – веселился Карл. – Будто святой водой!

– Боже ты мой! – вскинул руки Алкуин, возмущенный таким кощунственным замечанием своего государя.

– Брось вздыхать, штукатурщик! – толкнул его Карл. – Смотри, как все веселятся. Да женюсь, женюсь я на твоей греческой старушенции, успокойся!

– А куда ты денешься, – улыбнулся аббат, – мне видение было, как Папа обручает тебя с Ириной.

– Тем более. А про слона было видение?

– Разумеется.

– А почему бы тебе не покататься?

– Благодарю… При моем сане… И при моих немощах…

Ицхак продолжал являть миру чудеса слоновьей учености. Он попросил принести золотых и серебряных монет, уверяя, что слон умеет различать их. Скупой Мегинфрид распорядился выдать пару солидов и два-три ливра, но Карл потребовал, чтобы элефанту подали штук десять солидов и две дюжины ливров, обещая, что все они достанутся еврею, если Абуль-Аббас и впрямь покажет умение отличить серебро от золота. Смешав монеты в кучу, их подсунули под хобот слону, и Абуль-Аббас принялся медленно складывать золотые солиды вправо, а серебряные ливры новой чеканки с профилем императора Карла в лавровом венце – влево. Восторгу зрителей не было границ. Женщины верещали, мужчины били себя ладонями по коленям, приседая и хохоча.

– Вот кого… вот кого… – булькал, задыхаясь от смеха, Карл, – я назначу новым казначеем!

– А мне-то что, – буркнул Мегинфрид, чуть ли не принимая шутку императора всерьез. – Меньше забот. И жид завладеет всеми нашими деньжонками.

Всеми – не всеми, а обещанной кучей, которую слон безошибочно разделил на две, Ицхак бен-Бенони завладел. Вполне довольный сим обстоятельством, он объявил, что слон знает великое множество других затей, но сейчас он сильно устал с дороги и пора бы ему отдохнуть.

– Да-да! Отдохнуть! – закивал Карл. – Но сначала – искупаться. Дорогой Исаак, мой Абуль-Аббас любит купаться?

– Это одно из его любимейших занятий, – отвечал за Ицхака Эркамбальд. – Кажется, купаясь, он испытывает самое большое свое наслаждение.

– Ты, как всегда, прав, Алкуин, – повернулся к аббату Карл. – Плутарх и впрямь определил бы меня в пару с Абуль-Аббасом.