3

3

Спустя некоторое время после собрания дворян в Темникове к Ушакову приехал уездный предводитель Никифоров. Приехал, как сам объявил, чтобы еще раз лично отблагодарить адмирала за пожертвование крупной суммы в пользу Первого тамбовского полка, а также пригласить его на губернское дворянское собрание, на котором предполагалось избрать предводителя внутреннего ополчения губернии.

Ушаков принимал гостя в гостиной, куда Федор принес самовар, два чайных прибора и все прочее, необходимое для угощения. В просторной комнате они сидели вдвоем, и их разговору никто не мешал.

Поначалу беседа не очень клеилась. Никифоров говорил о пожертвованиях да ополчениях, но чувствовалось, что приехал он не только за этим. Ушаков догадывался, что у дворянского предводителя возникли какие-то сомнения относительно хода военных действий против Наполеона и он желал поделиться ими с человеком, более глубоко разбирающимся в военном деле.

Из темниковских дворян Никифоровы, пожалуй, были самыми видными. И не только потому, что владели более богатыми поместьями. Они выделялись своей образованностью, тяготением к европейской культуре, имели связи с литературными и музыкальными кругами Тамбова, Пензы, Нижнего Новгорода, Москвы и Петербурга. Ушакову рассказывали, что двоюродная сестра Никифорова Надежда перевела с французского на русский язык книгу о воспитании девиц, которая была отпечатана в Тамбовской вольной типографии.

— Дошло ли до вас известие, — вглядываясь в Ушакова, заговорил наконец Никифоров о главном, — что наша армия оставила свой главный укрепленный лагерь и начала отходить к Витебску? Может быть, к сегодняшнему дню она и Витебск уже оставила и находится где-нибудь под Смоленском, — добавил он с печальной улыбкой.

— Я так понимаю, — с твердостью сказал Ушаков, — что ежели армия отступает, значит, нельзя иначе.

— Но многие такое отступление ставят в вину генералу Барклаю-де-Толли. В Тамбове о нем говорят такое, что язык не повернется повторить. Его обвиняют чуть ли не в измене.

Ушаков несогласно покачал головой. Нет, он не может присоединиться к таким обвинениям. В настоящий момент Наполеон имеет несомненное превосходство в силах и наверняка стремится к тому, чтобы отрезать пути отхода русской армии, навязать ей генеральное сражение, уничтожить в том сражении, а потом без особых помех маршировать к столице России. При нынешнем соотношении сил Барклай, несомненно, прав, что поспешно уводит русские войска из-под удара, на плечах своих тащит Наполеона в глубь России. Для русской армии сейчас нет надежнее союзника, чем огромные русские пространства. Вступая в эти пространства, Наполеон вынужден будет оставлять позади себя часть войск для защиты коммуникаций и таким образом шаг за шагом ослаблять ударные силы своей армии. Что касается русских войск, то такое ослабление им не угрожает. Для русских сейчас важнее всего, изматывая противника, сохранить армию, выиграть время для ее пополнения, дождаться момента, когда чаша весов начнет склоняться на их сторону. Время работает сейчас на русских, а не на французов.

Когда Ушаков высказал все это Никифорову, тот повеселел, начал рассказывать о подъеме патриотических настроений в народе.

— Посмотрели бы, Федор Федорович, что делается у нас в Темникове, — говорил он возбужденно, — от желающих записаться в ополчение прямо-таки нет отбоя. Крестьяне, ремесленники, мещане — все хотят идти против Бонапарта, постоять за землю русскую. В Тамбове полагают, что ополченцев наберется до двадцати тысяч. Это же целая армия!

Ушаков был более сдержан.

— Положим, — сказал он, — ополчение соберется скоро. А чем его вооружить?

— Вооружить? — озабоченно переспросил предводитель дворянства. Признаться, этого я не знаю. Я знаю только, что ружей у нас нет, ружей не могут найти себе даже московские ополченцы.

— Но если не будет ружей, для чего тогда вся эта шумиха? Не с вилами же посылать людей против неприятеля, вооруженного до зубов?

Оптимизм Никифорова мгновенно погас. Он оказался не в состоянии ответить на возникшие вопросы.

— Я думаю, — сказал он, — обо всем этом будет сказано на губернском дворянском собрании. Надеюсь, вы примете участие?

— Когда собрание?

— Двадцать пятого июля.

— Постараюсь поехать, хотя и чувствую себя не очень надежно.

— Я буду молить Бога, чтобы послал вам крепкого здоровья, — сказал Никифоров и с загадочностью добавил: — Непременно приезжайте, в вас будет там особая необходимость.

Предводитель уездного дворянства пробыл в гостях более трех часов и уехал очень довольным. Провожали его всем домом.

* * *

Перед тем как выехать в Тамбов, Ушаков решил навестить настоятеля монастыря Филарета. Без определенной цели, так просто, поговорить по душам… После поездки в Борки они еще не виделись. А с того дня случилось столько событий! В тихую провинциальную жизнь война ворвалась. Интересно было знать, что о сем думает игумен, каково его настроение?

Отец Филарет находился на строительстве новой часовни, когда увидел адмирала, выходившего из леса на монастырскую поляну. Обрадовался, послал навстречу сказать, чтобы не прошел мимо, заглянул бы на работу строителей полюбоваться. А когда Ушаков приблизился, взял его под руку и повел вокруг стройки, не столько показывая, сколько объясняя, какая красивая получится часовня, каким чудесным украшением войдет эта часовня в общий монастырский ансамбль. Ушаков плохо разбирался в том, что ему объясняли, и слушал невнимательно, лишь бы не обидеть игумена. Филарет видел отсутствие в нем внимания, но останавливаться не пожелал, довел осмотр до конца, после чего потащил к одиноко стоявшему огромному дубу поваляться в тени на травке.

Дуб рос у самого обрыва, откуда начиналась речная пойма, заливаемая в весенние половодья водами Мокши. Отсюда хорошо были видны река, а за рекой Темников, тихий, подернутый прозрачной дымкой.

— А я уже собирался сам в Алексеевку ехать, чтобы узнать, не заболели ли, — говорил игумен, выбирая в тени место, где, как ему казалось, лучше обдувало ветерком. — Ждал, что после собрания заедете, но не дождался.

— Вы говорите о собрании в Темникове?

— Разумеется.

— Почему-то настроения не было ехать…

Ушакову хотелось немного полежать молча, отдохнуть. Пока в жару добирался пешком до монастыря, совсем выбился из сил, и прохлада под дубом была ему настоящим исцелением.

Игумен заговорил о войне, спросил Ушакова, что о ней думает. Делая над собой усилие, Ушаков отвечал, что война будет трудной, но верх останется за Россией.

— Проклятый Наполеон! — в сердцах сказал игумен. — Сколько бед принес он народу и сколько еще принесет!

— Помнится, — сказал Ушаков, — в свое время Наполеона называли антихристом, а сейчас почему-то так про него не говорят.

— Не говорят потому, что он никакой не антихрист, а простой обманщик, воюющий не силой, а хитростью. В прошлые времена бывали такие, о коих тоже думали, что они антихристы, но думали напрасно.

— Но, насколько мне помнится, было постановление Синода.

— Мало ли что было…

Постановление Синода, о котором говорил Ушаков, имело огласку еще в начале 1807 года, во время второй войны с Наполеоном. Именно тогда Синод предложил произносить с церковного амвона проповедь о том, что Наполеон есть предтеча антихриста. Но слово «предтеча», непонятное простому люду, не удержалось рядом со словом «антихрист», и Наполеона стали называть просто антихристом. Так продолжалось до Тильзитского мира. После того как Наполеон стал союзником русского императора, называть его антихристом стало неразумно, и на проповедь наложили запрет… Теперь положение изменилось, Наполеон вновь стал опаснейшим врагом России. Казалось бы, самое время возобновить прежнюю проповедь о "предтече антихриста", но не тут-то было! Дело в том, что среди православных нашлись такие, которые нашли в священных книгах предсказание полной победы антихриста, а затем его тысячелетнее благополучное царствование. Перед верующими мог невольно возникнуть вопрос: ежели Наполеон — антихрист, а Священным Писанием предсказано антихристу тысячелетнее благополучное царствование, то какой смысл оказывать ему сопротивление?.. Потому-то Синод и решил спустить прежнее свое постановление "на вожжах" поглубже в яму, народу же православному внушить, что Наполеон сей вовсе не антихрист, а самый что ни есть смертный мошенник.

Игумен, конечно, хорошо знал всю эту историю, но утаил ее от Ушакова. Хотя он и называл себя его другом, интересы церкви были ему ближе.

— Рассказывают, будто бы вы пожертвовали на армию две тысячи рублей, — переменил разговор игумен.

Ушаков подтвердил: да, он подписался на такую сумму в пользу Первого тамбовского полка и уже внес все деньги.

— Слышал, слышал… — повторял игумен с плохо скрываемым осуждением. — Однако, — продолжал он, — должен с прискорбием сообщить вам, дорогой друг, дворяне остались вами недовольны.

— Мало пожертвовал?

Игумен сделал вид, что не заметил его иронии.

— Своей необычной щедростью вы поставили дворян в неловкое положение перед губернским представителем.

— Вы хотите сказать, что я должен был торговаться, как торговался этот человеконенавистник Титов?

— Ну зачем так резко? — поморщился игумен. — Наши помещики, в том числе и Титов, прижимисты, не любят деньгами сорить. А вы своим поступком как бы им это в укор поставили. Они могут вам этого не простить.

— Не простить того, что я внес больше, чем они? — усмехнулся Ушаков. — Ну, дорогой отче, вы меня просто удивляете.

— Напрасно смеетесь, — обиделся Филарет. — Я говорю вам как друг. Тому, кто обгоняет других, приходится бежать в одиночестве, а одиноким всегда труднее.

— Лучше бежать в одиночестве, чем в компании с этими Титовыми!

Последние слова были сказаны Ушаковым так резко, что между собеседниками на некоторое время возникло напряженное молчание. Разговор возобновил игумен:

— На днях в Тамбове созывается дворянское собрание.

— Знаю об этом.

— А знаете ли о том, что на том собрании вас собираются избрать начальником над народным ополчением?

Ушаков отрицательно покачал головой. Он только недавно имел разговор с предводителем темниковского дворянства, тот об этом ничего не говорил. Впрочем, Никифоров на что-то ему намекал…

— Честь вам оказывается большая, — продолжал игумен. — Однако Титов может напакостить. Он уже сейчас ищет против вас опору, разносит всякие небылицы. Когда собираетесь ехать? — вдруг спросил он без всякого перехода.

— Куда?

— В Тамбов.

Ушаков помолчал, раздумывая, затем ответил:

— Собирался двадцать третьего июля, но теперь вряд ли поеду. Без меня обойдутся.

В это время из леса выехали две подводы, по всему, монастырские. Когда стали проезжать мимо, игумен приподнялся и сделал им знак остановиться. Тотчас подошел монах, ехавший с первой подводой.

— Где были? — спросил игумен.

— В Бабееве.

— А почему подводы пустые?

— Плохо стали жертвовать на церковь святую, — стал жаловаться монах. — Надеялись обе подводы загрузить, а вышло, что и на одну класть нечего. Яиц набрали да деньгами немного…

Игумен встал, стряхнул с себя соринки, приказал:

— Завтра с утра в мордовские села езжайте. Не может того быть, чтобы не подали. Народ войной встревожен, а когда народ в тревоге, деньги далеко не прячет. Всем говорите: новую часовню строим, ради них же, прихожан, стараемся. Бог окупит их подаяния.

Ушаков с неодобрением смотрел на него. То, о чем говорил Филарет, походило на желание поживиться на народном несчастии. Время ли сейчас думать о строительстве новой часовни, когда идет столь разорительная война? Петр Великий во время войны со шведами приказывал колокола с церквей снимать да пушки из них лить. А нынешняя война, пожалуй, еще более опасная, чем шведская. Вместо того чтобы крохи на часовню собирать, армии помогли бы лучше…

Ушаков решительно поднялся, выражая намерение отправиться домой.

— Уже уходите? — забеспокоился игумен.

— Надо, — сказал Ушаков и стал прощаться.

Мысли об игумене не оставляли его всю дорогу. "Странно, — думал он. Давно ищу в нем товарища себе, а не нахожу… Вроде бы умный, справедливый, но есть в нем какая-то раздвоенность…"

Дома Федор был занят укладыванием дорожного сундука. Увидев адмирала, он на минуту оставил свое дело и подал ему запечатанный сургучом пакет. В пакете оказалось письмо губернского предводителя дворянства Чубарова. "Ваше превосходительство, милостивый государь Федор Федорович, — прочитал Ушаков. — Из высочайшего манифеста сего года от 6 июля известно каждому россиянину, что сколь необходимы ныне всевозможные усилия и самые решительные меры к защите его отечества. Я по долгу обязанности моей, от дворянского сословия на меня возложенной, спешу известить о том, особенно ваше высокопревосходительство, и покорнейше прошу вас, милостивый государь, прибыть в Тамбовское дворянское собрание к 23 числу сего июля, на которое все дворянство здешней губернии вызывается…"

Ушаков сунул письмо в карман и посмотрел на Федора, продолжавшего укладывать вещи.

— В дорогу, что ли, собираешься?

— А куда же еще? — вздохнул Федор. — Завтра ехать, а у нас еще ничего не уложено.

— Можешь не укладываться, никуда мы не поедем.

Федор перекрестился:

— Слава тебе, Господи, образумил раба своего! А то тащиться в такую жару за столько верст!.. Голову на плечах иметь надо.

И, продолжая ворчать, он пошел звать дворовых, чтобы помогли вынести сундук в кладовую, где тот стоял до этого.